Наши письма под луной

— Нёвиллет? — тихо шепчет Фурина, приподнимаясь на локтях. Матрас под ней скрипит и прогибается от этих движений. И всё же это не так важно. В комнате замирает возившийся со своими вещами мужчина. Словно бы пристыженный он поворачивает голову на голос и мягко улыбается синим глазам, что привыкли к темноте. — Прости, милая, я разбудил тебя? — снимает с волос заколки, откладывая их на туалетный столик и шагает к кровати, чтобы сесть на матрас, ласково проведя ладонью по ногам, что скрыты одеялом. — Ну, вообще-то и правда разбудил, — бормочет себе под нос Фурина, но всё же совсем не выглядит расстроенной или рассерженной. — Но я рада, что могу хоть так с тобой повидаться. А то с твоей работой… — Знаю, милая, знаю, — вздыхает, и ладонь скользит по бедру к талии, скрытой мягкой тканью синего ночного платья. — Столько сейчас сложностей. И я всё ещё единственный судья, поэтому приходится так. С тобой вместе было намного легче. — Я же только притворялась богом да разыгрывала драмы на судах, — смеётся тихо. И вдруг блаженно вздыхает, когда пальцы Нёвиллета, всё не останавливавшие свой путь, наконец добираются до затылка и зарываются в пряди белых волос. — А ещё так романтично-драматично тянула «мой дорогой юдекс». — Во-первых, не стоит преуменьшать свои заслуги, ты так часто помогала мне с делами, что и не счесть, — мурлычет, наклоняясь ближе к Фурине, что, со всем доверием расслабившись в его руках, трепетно опускает ресницы. — Во-вторых, больше всего на свете я мечтаю вновь слышать «мой дорогой юдекс». Он, наверное, привык её целовать. Хоть и клялся себе, что к этому невозможно просто привыкнуть. Но привык в хорошем смысле. Больше касания не вызывает того безумного волнения — только спокойствие, умиротворение и лёгкую радость от близости, от её сладковатого запаха. — Не могу же я, простая жительница Фонтейна, так обращаться к великому Драконьему лорду, — даже не дразнит, нет. Просто ей весело, ей радостно и так хорошо рядом с Нёвиллетом, что хочется быть такой. Быть лёгкой, быть простой. Оставаться на его губах трепетными поцелуями и забавными шутками. — Нужно бы придумать новое обращение, — целует куда-то в щёку и, увлекаемый тёплыми руками, опускается вместе с ней на постель, почти что сразу переворачиваясь на спину, чтобы Фурина могла обвить его шею руками и смотреть сверху вниз, прижимаясь всё ближе и ближе. — Есть варианты? — Ваше Высокоблагородие? — Нёвиллет качает головой, улыбаясь всё больше и больше. — Ваше Превосходительство? Ваша Светлость? Ваше Величество? Мой повелитель? Ваша Светлость? О, я уже это говорила. — Твои варианты совершенно не подходят, родная, — Фурина всегда так мило замирает от этого обращения. Она знает, как для них обоих много значит подобное слово. Для тех, у кого не было родных. Пятьсот лет одиночества — пятьсот лет осторожной нежности и испуганного доверия. Не во всём, нет. У них были тайны, что сковывали их сердца. Но тайны раскрыты и цепи упали. А та нежность осталась. — И какие же варианты у тебя? — Фурина ложится на бок и Нёвиллет повторяет за ней, сближая их лица так, что можно чувствовать тёплое дыхание. — Я бы хотел, чтобы ты звала меня как-то схоже с «мой дорогой юдекс», — целует коротко расслабленные губы и отодвигается, чтобы заглянуть в блестящие в темноте их комнаты глаза. — Мне кажется, что «мой дорогой супруг» вполне подойдёт. — Что же, если так, — Фурина смущена. Он чувствует жар её кожи, различает красноту щёк и эти крохотные искорки мелких слезинок в глазах. Он счастлив, что наконец-то она может плакать от радости, — тогда завтра, будь добр, сделай мне предложение как следует. Со вставанием на одно колено, цветами, клятвами вечной любви и, если это будет на берегу моря, невероятными водными спецэффектами. Ах да, это всё только после того как я завью волосы и приоденусь как следует. Переворачивается и двигается ближе, пока руки Нёвиллета обнимают её. Носом он зарывается в волосы, что пахнут для него первым осенним дождём. Его самая родная душа под луной. Его, пожалуй, единственная родная душа. — Всё будет так, как тебе захочется, милая, — он что угодно сделает для её счастья. Чтобы его мадмуазель, уже совсем скоро его мадам, больше никогда не тосковала, никогда не чувствовала себя преданной и оставленной. Могла себе позволить впервые быть счастливой. — Тогда я спокойна, — её ладони накрывают его руки, и Фурина глубоко вдыхает, чтобы с губ сорвалось такое ещё непривычное, — мой дорогой супруг.