верни мне меня.

      За все семь уроков Боря покидает Кису лишь дважды: покурить и написать ту самую контрольную по английскому, в которой он, вероятно, не угадал ни с одним из этих чёртовых времён. По возвращении он заставал Кислова всё так же завёрнутым в капюшон, только теперь уже в обнимку со своей бутылкой. Он точно не спит. Боря видит это по дрожащему телу, учащённому дыханию и тому самому раздражающему шмыганью. От этой хуйни же эффект минут на двадцать от силы, хочется спросить, стоило ли оно таких мучений. Потянуло ли его на тяжёлую артиллерию из-за "чёрной весны" или же чего другого – Киса никогда не даст знать. Лежит себе который час, ни взглядом, ни ответом бывшего друга не удостаивает: наглядно демонстрирует, что перемирия не будет. Или же ему действительно похуй, учитывая физическое состояние.       Под конец учебного дня Киса выглядит по-прежнему болезненно бледным, с покрасневшими глазами и носом, растрёпанными немытыми волосами, а ещё многочисленными царапинами на лице. Однако теперь он намного лучше справляется с тем, чтобы находиться в вертикальном положении и не впечатываться в стены при ходьбе. Генка встречает их перед школой, сидя на капоте своей тачки. Киса садится рядом и стреляет у него сигарету. — С возвращением в мир живых. — Отшучивается Зуев и обнимает Кислова за плечи свободной рукой, тот же с особым раздражением чужую конечность с себя скидывает. — Так будут объяснения зачем ты вернулся? — Боря стоит к ним лицом, хочет расспросить обо всём, о чём не успел за утро. — Да в смысле зачем? — Возмущается Генка. — Влезли в эту херню мы все вместе, так что и выпутываться вместе должны. — Да кому ты это рассказываешь, — внезапно вклинивается Киса, голос у него по прежнему низкий, тягучий и хрипящий, но голова, видимо, работает уже лучше, — ему же вся эта хуйня типа дружбы, один за всех, все за одного от природы не дана.       Именно поэтому я в понедельник тебя домой за шкирку тащил, а сегодня вёл в медпункт, пока ты блевал дальше, чем видел, мудак ты объёбанный.       Не то чтобы Боря рассчитывал на то, что Киса хотя бы воспримет к сведению весь его сегодняшний монолог с извинениями, но тем не менее неприятно. Киса не собирается унять весь свой пыл и язвительность даже для поддержания иллюзии их былой дружбы перед вернувшимся Генкой. — Без обид, бро, но в этом плане мы ему все уступаем.       Стоп. Генка его только что похвалил? — Не надо, Ген. Я правда проебался. — Тот факт, что Зуев единственный в нём не разочаровался, согревает изнутри лучше, чем прояснившаяся погода. Он всю неделю провёл с ощущением собственной ничтожности, и подтверждение того, что хоть один друг не собирается послать его нахуй из-за случившегося с клубом, было как нельзя кстати. — Какие же вы проблемные, бля-я-ять, — стонет Зуев, — мне поебать, кто с чем проебался, вы всё равно мои братаны.       Киса выглядит абсолютно пассивным, подкуривая уже вторую сигарету. Он, так-то, Генку как старшего уважал, а тут и его разглагольствования мимо ушей пропускает. Боря невольно ассоциирует бывшего друга с сорняком: маячит на глазах, периодически высовывает свои язвительные колючки, а больше никакой функции не выполняет. От былой гиперактивности и способности разговорить мёртвого не осталось и следа. Хотя ещё пару часов назад Кислов и сам от мёртвого мало чем отличался. — Я, кстати, хотел Мела навестить. — Ставит их перед фактом Зуев.       Хенкин боится сказать, что за всё это время не сходил к Мелу ни разу. Боялся увидеть воочию. Он был уверен в правильности своего решения, но навязчивая мысль "а что, если" всё равно поедала уставший от терзаний разум. Что, если бы он не рассказал отцу? Что, если бы они с Бабичем не отобрали пистолеты? Что, если бы не было этой дуэли с одной пулей между Раулем и Мелом? — Я пас. — Отрезает Кислов. — Нет, Кис, ты с нами. Никуда твой порошок не денется. — Мне домой надо. Меня мать уже два дня не видела. — В Кисловских попытках свалить Боря видит такое же желание просто не видеть прикованного к постели Мела, поэтому покорно делает вид, словно не знает, что тётя Лариса сегодня на работе, а дома Кису никто не ждёт. — Я ей вчера с твоего телефона писал, что ты с пацанами зависаешь, так что ещё пару часиков подождёт, ничего страшного. — Гендос решил всё и за всех. То ли понимал, что они с Кисой на пару наведываться к Мелу боятся, то ли просто боялся и сам, а поэтому нуждался в компании таких же трусов.       На лице Кислова написано недовольство, и если не считать его болезненных конвульсий, то это от силы третья эмоция, которую он демонстрирует за сегодня. Борю его отрешенный взгляд и пассивное поведение вгоняет в тревожность.       Опускаясь на заднее сиденье Генкиной машины, он не оставляет себе выбора и пути к отступлению. Киса сидит на пассажирском и выдыхает в открытое окно дым от непонятно откуда взявшейся электронки, затем роется в бардачке и выуживает солнцезащитные очки. Бедняжка, глазкам-то больно после дури. Его волосы разметались во все стороны из-за свистящего сквозняка, и Хенкин через переднее зеркало замечает шов на чужом лице. Ветер гуляет по всему салону, и Боря сильнее закутывается в куртку, как та самая бабка в маршрутке. Хорошо, что всё-таки не вернулся переодеться. Кислова же ветер в лицо видимо отрезвляет.       Доезжают до больницы за считанные десять минут, медленно высыпаются из салона и курят в очередной раз, так сказать, на дорожку. Лица у них всех такие, будто в похоронное бюро пришли, а не к другу, который должен прийти в себя со дня на день.       Вообще, по нормам пускать к тяжёлым пациентам посторонних не положено, но тут в силу вступают плюсы небольших городов: стоит найти медсестру тётю Таню, – соседку покойного отца Гены, – и вот им уже выдают халаты и просят расписаться в журнале посещений.       Отделение, в котором лежит Мел, находится на пятом, последнем этаже. Они поднимаются не говоря друг другу ни слова, каждый пролёт ждут, пока Киса со своей отдышкой и шатающейся походкой возьмёт над лестницей верх (кстати, даже в прямом смысле). Находят седьмую палату в конце коридора, Боря стучит, зная, что никто не ответит, открывает дверь, и парни медленно заходят следом, рассматривая навороченную больничную койку и множество проводов, прикреплённых к лежащему другу. У Мела бледный цвет лица и широкий бинт вокруг лысой головы. — Даров, дружище. — Гена садится на единственный стул в палате, видимо оставленный кем-то из предыдущих посетителей. — Как оно, удобно лежится?       Мел отвечает молчанием и медленно вздымающейся грудью под пиканье аппаратов. — Эти олухи к тебе не заходили, да? — Продолжает свой монолог Гена с удивительным для ситуации спокойствием. — Я проведу с ними воспитательную беседу.       За окном щебечут птицы, напоминая о наступлении долгожданного весеннего тепла. Атмосфера на улице такая, словно сейчас они должны пропускать уже по второй бутылке Балтики и угорать с тупых шуток на базе, а не сидеть в палате, созерцая бессознательное тело друга. Именно в этот момент Боря понимает неотвратимость всех произошедших событий. Они вчетвером взяли на себя слишком много, и вот он – результат. Они уже никогда не станут такими же свободными и беззаботными, какими были до "чёрной весны". Начинает казаться, словно теперь их связывает не дружба, а единая кровавая тайна, которую они поодиночке вынести не способны. — Давай просыпайся скорее, — Зуев аккуратно накрывает руку Мела своей, стараясь не задеть надетое на его палец устройство, — ты единственный, кто в нашей пришибленной компашке острые углы сглаживал. — Прости, что не был тогда с вами. — Вклинивается в эту исповедь Хенкин.       Киса молча наблюдает за происходящим, подпирая больничный шкаф. Впрочем, если бы его внезапно потянуло на сентиментальность вроде разговоров с бессознательным больным – Боря от удивления съел бы свой палёный трешер.       Когда они отъезжают от больницы, Хенкин ощущает, как все они выдыхают в долгожданном облегчении. Генка снова решает всё и за всех, и поэтому катит свою колымагу по направлению к собственному дому. Они заезжают в магазин, и он покупает с десяток бутылок пива, аргументировав тем, что ему плевать на все их тёрки, и собираться на совместное пиво они будут в прежнем порядке. У Бори на душе стало легче. Киса выполняет свою роль сорняка.       В Генкиной квартире ничего не поменялось. Даже картина в рамке, которую Боря по пьяни сбил месяц назад, стоит у стены точно так же, как он её и поставил. На бельевой верёвке балкона он узнаёт худак Кисы и его же треники с лампасами. Сам Кислов по-хозяйски прошмыгнул в комнату и развалился на диване, умудряясь присвоить всё свободное место своим худощавым телом. Боря смиренно занимает скрипящее кресло, пока Генка с чем-то возится на кухне.       Он успел просмотреть все каналы в Телеграмме и даже ленту Вконтакте, а теперь с показным интересом залипал в меню телефона, старательно делая вид, что тет-а-тет с Кисой не вызывает у него неловкости. Боковым зрением он видел, что тот просто лежал на боку, развернувшись лицом к стене, а на присутствие Хенкина ему было запредельно похуй. Боря всё-таки не выдерживает: — Как мама?       Кислов поворачивается к нему лицом, молча выжидая продолжения допроса. — Ну, в смысле после... тёток твоих.       Дожили, блять, пытается разговорить Кису, которого раньше так старательно пытался заткнуть. Ладно, перейдём к вопросам по делу. — У них было ружьё?       Киса наконец смотрит в глаза. Победа. — Рауль же на вечеринку Анжелки с ружьём пришел. Отец сказал, что они тоже из ружья были... — Почему-то не может сказать слово "убиты". — Что, если это Рауль их, а потом забрал ружьё и пошёл к Бабичам? Мотив, конечно, хер поймёшь, но больше ведь правда некому. Отец узнавал через каких-то коллег об этом деле, но там версия, что они якобы с соседями что-то не поделили. — Вот оно – ментовское чутьё во всей красе, папочка бы гордился! Нести приз за сообразительность? — Выплёвывает Кислов. Как всегда за своё. Боря поражается, как он любую его фразу может перекрутить в язвительный упрёк того самого поступка. Тут уже прям талант. — Всю жизнь будешь мне это припоминать? — Никогда не рассчитывал общаться с тобой настолько долго. — В очередной раз плюётся своим ядом и показательно отворачивается обратно к стене.       Молодец, Кис, цель достигнута: сделать больно у тебя получилось. Вот вам и откровения вылазят, стоит только многолетней дружбе сойти на нет. Боря держит лицо и изо всех сил старается делать вид, что его не задело, будто Кислов сможет рассмотреть его спиной. Он больше не ожидал услышать от друга что-то ещё, но тот умел удивлять: — Он может решить отомстить тебе за ранение. Лучше не связывайся.       И что это, блять, было? Завуалировано мешаешь с грязью, а потом выдаёшь какую-то хуйню, подозрительно напоминающую дружеский совет? Спасибо за эмоциональные качели, Кис, сегодня прям двойное попадание по целям. — И нафига оно ему? Дуэль завершена, всё. — Ты тупой? Думаешь, у психопата в башке стрельнет что-то типа "я ему продул, приму поражение и буду поддерживать мир во всём мире"? Да он хуй класть хотел... — Киса внезапно прерывается в своей тираде, и с несколько секунд обдумывает что-то, — в общем, на всю эту шнягу с честью и правилами. Ты его гордость задел, и это для него показатель. — Да какая месть? У нас патрули за каждым углом, а его рожа на доске с уголовным розыском. Ставлю, что он уже давно сбежал на какую-нибудь подмосковную дачу своего папочки и забыл сюда дорогу.       Киса вновь сверлит его нечитаемым взглядом.       Генка вваливается в комнату с тремя стоящими друг на друге лотками дошика. Кипяток грозит вылиться из под закрытых крышек, учитывая, под каким углом Зуев их ненамеренно клонит в сторону, но Боря вовремя забирает ношу и ставит на шатающийся табурет. Берёт свой лоток с вилкой и возвращается в кресло. Гена убирает ноги Кислова и садится рядом с ним на диван, а после тянется за дымящейся лапшой. — Бери и жуй, — обращается он к Кисе, — я для кого старался? — Сам Генка поглощает свой бомжпакет быстро, громко втягивая ртом. — Старания на лицо. — Отвечает тот. — Мы и так вчера ничего не ели, вилку в руки и вперёд.       Киса, видимо, не хочет посвящать Генку в свои явные проблемы со здоровьем, поэтому послушно тянется за оставшимся лотком. Долго перемешивает, наконец наматывает лапшу на вилку и засовывает рот. — Блять, Ген, ты даже дошик запороть умудрился. Он же разваренный пиздец.       Боря, вообще-то, согласен, но дарёному коню в зубы не смотрят, как говорится. Кислов же выпивает всю красную жижу своего говяжьего дошика, – всегда удивляло, как тот может пить что-то настолько острое, – и отставляет лапшу обратно на табурет. Он срывается в коридор и возвращается уже с ящиком пива, который Генка в шутку назвал их адвент календарём на эту неделю. Боря с Геной молча надеются, что дополненная алкоголем таблица химических элементов в теле Кисы не вызовет у него очередной приступ рвоты.       Телефон вибрирует в кармане, оповещая о новом сообщении, и Боря отставляет лапшу на пол. На экране высвечивается имя сестры. Оксана: Ты где? (17:31)

Я: С пацанами (17:32)

Оксана: Ночевать иди домой (17:32)

Я: Ок (17:33)

      Вообще, Оксане обычно всё равно, где он ночует (если это не попытка свалить из дома, конечно). Возвращаться она обычно просит лишь в одном случае: отец хочет видеть его дома. Боря медленно смиряется со своей участью и грядущими семейными скандалами. Им бы всем не помешало отдохнуть друг от друга, но единственные дистанции, которые они могут себе позволить – разные комнаты их большой квартиры. — Кстати, Гендос, — окликает он, — что там с твоими головорезами? — Двоих завалил, другие пока не вылезли. — Явно хвалится Зуев. — Так, стоп. Два трупа в курятнике – твоя работа? — Боря внезапно вспоминает одно из дел, которое досталось на рассмотрение его отцу. Тот прекрасно понимал, чем промышляли два убитых мужика, но лезть в эти разборки не хотел, а дело как-то закрывать нужно. — Я смотрю, ты прям мой фанат! — Смеётся Зуев. — Батя твой расследует что ли? — Расследует, — подтверждает Хенкин, — но у него против тебя ничего нет, да и лезть в эту криминальную изнанку он не хочет, некоторых барыг такие авторитеты крышуют, что уголовный кодекс в сторонке плачет.       Боря внезапно для себя отмечает, что из всей их компашки руки не испачканы кровью лишь у одного: самого агрессивного, вспыльчивого и мстительного. Киса из раза в раз брал в руки пистолет, но феноменальным стечением обстоятельств никогда не завершал задуманное. — Ну вот и заебись. Надеюсь, хоть пару месяцев спокойной жизни себе выторговал. — Гена по-прежнему отвечает с насмешкой над собственным положением, но Боря прекрасно понимает, что ему страшно. Но он всё равно вернулся к ним, понимая, что младшие не вывезут сами. Хенкин молчаливо им восхищался. — Наши менты сейчас днями весь город прочёсывают, может и не ринется никто за тобой. — Утешает он, и даже не врёт. — Эти москвичи что батиному отделу, что местным барыгам палки в колёса вставляют. — Барыгам палки в колёса? — Генка громко ржёт, расплёскивая на диван пиво.       До Бори только сейчас доходит иной смысл сказанной им же фразы, и он ржёт в ответ. Киса, видимо расстроенный потерей своего заработка, их юмора не разделяет.       Они сидят до темноты, пока Зуев рассказывает истории про своё неудавшееся путешествие. Далеко он не убежал, зато есть что рассказать пацанам, и сами истории, кстати, реально смешные. Например, когда его высадили около какой-то забегаловки на трассе под Краснодаром, и он решил стрельнуть сигарету у какой-то девушки. Как выяснилось, около трассы она бродила не просто так. Понял Генка это только когда полицейский патруль принял его за сутенёра и бросился догонять. Зуев единственный в их компании гонял без погоняла, и Боря предложил назвать его "шлюхи Краснодар", за что получил прилетевшим по лбу орехом. Откуда Генка взял орех было загадкой.       В девятом часу Гена предложил остаться у него, но Киса сразу же отмёл предложение, а Боря вспомнил, что сестра попросила вернуться домой. Киса покинул квартиру даже не попрощавшись, и отчего-то казалось, что на очередную такую сходку он не явится. На ногах Киса стоял уже относительно ровно, и оставалось только надеяться, что сейчас он действительно пойдёт домой, а не сделает крюк за очередной дозой дури. Вообще, до перекрёстка им нужно было идти одной дорогой, но Кислов включил сверхскоростной режим и умотал вперёд. Впрочем, это и так было ожидаемо.       Последствия их борьбы за честь и справедливость по-прежнему ощущаются и больно давят на поникшие плечи, но с возвращением Генки стало немного легче. Он будто взял на себя часть этой тяжёлой ноши и бодро зашагал рядом, готовый предложить руку помощи. Ничего не изменить, ничего не исправить, и остаётся лишь плыть по течению, пока из этой грязи их наконец не вынесет в кристально чистое море.