Призраки

Они были глубоко несчастны. Они сидели посреди залитого солнцем зелёного луга, что притаился глубоко в лесной глуши. Они сидели втроём, скрестив ноги и держась за руки. Ворон полагал, что они не знали имён друг друга. Он не был уверен, что у них есть какие-то имена. Сам он называл себя Вороном, другого Красавицей, а третьего Змеем. Красавица была милой и нежной девушкой, застенчивой, но жизнерадостной, несмотря ни на что. Такой её видел Ворон, хотя не мог даже с уверенностью заявить, что Красавица была девушкой. Змей был мудрым и молчаливым, а вместе с этим ещё и невероятно красивым юношей. Так хотел думать Ворон. Но это было лишь то, какими он хотел видеть их. Какими он хотел их чувствовать. У них не было глаз, чтобы видеть друг друга. У них не было речи, чтобы они могли поговорить. Не было слуха, не было даже тел. Они были истлевшими скелетами, едва не обратившимися в прах, укутанными в чёрные мантии. Они держались за руки и понимали, что смотрят друг на друга. Понимали, что смотрят на деревья, на птиц. Понимали, но не были уверены, что действительно видят это. Они выглядели одинаково, и лишь маски у них отличались. Плоские серебряные блюдца, закрывающие пустой череп. На маске Ворона был изображён восклицательный знак, на маске Змея вопросительный знак, а на маске Красавицы были изображены три точки. С рассветом маски появлялись, пряча их стыдливые черепа от солнечного света, а с закатом рассеивались, открывая их печаль свету луны. У них не было своего языка, на котором они могли бы говорить без голоса. Ворон был уверен, что у людей когда-то был такой язык. Когда-то очень давно. Но никто из них не знал его. Поэтому они общались с помощью тишины, внимательно прислушиваясь к чувствам друг друга. К тому, какие чувства они могли представить друг о друге. И ещё они общались простыми жестами. Ворон не знал кто и почему, но знал, что им никогда не разрешат поговорить. Судя по всему, это же знали и Красавица со Змеем. Поэтому они не создавали свой язык. Они радовались тому, что могут держаться за руки, хоть и не могли поделиться внутренним душевным теплом, прикасаясь мёртвыми костями к мёртвым костям. Ворон почувствовал, а затем поднял голову вверх. Головы подняли и его друзья. Они перестали держаться за руки, поднялись с травы и пошли. Ворон любил представлять, как приятно пахнет весенний лес. Но сейчас он не мог себе это позволить. Он не мог позволить себе почувствовать что-то приятное. Потому что сейчас нужно было делать их работу. И это делало их несчастными. Они должны были быть несчастными из-за этого. К заходу солнца, когда серебро их масок рассеялось, открывая мёртвые одинаковые черепа, они подошли к опушке леса. Впереди была деревня. Суетились люди, бегали дети. Это были новые люди, не те, кто всплывал в воображении Ворона при мыслях об этом слове. Но они были точно такие же. Все, кроме одного из них. Он, а может и она, ходил где-то среди деревни. Он был их работой. И тот факт, что всё это происходит лишь ради него одного, причинял Ворону особенно сильную боль. Солнце село, а они так и продолжали стоять у опушки леса. Никто из местных не замечал пугающих силуэтов вдали, даже если и смотрел прямо на них. Их нельзя было увидеть, пока они не начинали работать. Взошла луна. Когда они работали, всегда была полная луна. Серебряный диск выглядел совсем как их маски, но был круглым, а не овальным. Что изображено на маске луны? Ворон не знал символа, которым можно было бы изобразить ужас. Но луна, что каждый раз видела их работу, наверняка испытывала именно его. Ворон не мог себе позволить мысль о том, что луна может сострадать ему и его друзьям. Он не чувствовал, что они достойны сострадания. Когда луна взошла, в их руках появились ножи. Ворон предпочёл бы, чтобы это были острые и хорошие ножи. Но они были такие же старые и потрёпанные, как их мантии и их кости. Лезвия были местами затупившимися и зазубренными. В этот раз Ворон первым вышел вперёд. К тому моменту, когда наступила полночь, они начали свою работу. Женщина, отчего-то вышедшая за дверь своей избы, глянула в сторону леса и увидела приближающегося к ней Ворона. Она успела закричать. Острый, пронзительный крик, мягко сходящий на влажное бульканье. Ворон старался бить насмерть. Сразу, без боли. Но ему не разрешали намеренно быть милосердным. Им не разрешали действовать тихо и бесшумно, навещая людей в спокойном сне. Ворон не знал кто запрещал, но знал, что это было так. Лезвие ножа прошло от живота женщины вверх, а затем покинуло тело, когда Ворон двинулся дальше. Он прошёл прямо через стену, легко, словно ветер. Также легко он погрузил лезвие в череп её проснувшегося от крика ребёнка. Ворону было больно. Он испытывал ужасную печаль, но не смел принимать её. Он верил, что людям было больнее, а от того стыдился ещё сильнее. Пройдя через опустевшую избу, Ворон встретил кузнеца с молотом. Мужчина, широкоплечий и высокий, остолбенело смотрел на приближающегося к нему Ворона. Кузнец спохватился и занёс молот, что держал в руке, для удара. Ворону было жаль. Ему было невыносимо заставлять людей чувствовать себя беспомощными. Он мечтал принять удар, мечтал проиграть, но любое оружие проходило через него также легко, как он сам проходил через любую преграду на пути. Они были призраками, они были смертью. К середине ночи, в залитой кровью деревне были лишь трупы. Ворон знал наверняка, что Красавица и Змей чувствуют тоже самое, что и он. Это было видно по тому, как они сами наносили свои удары. Никто из них не желал причинять боль. Никто из них не хотел делать свою работу. Но они были должны. Когда все были мертвы, Ворон перевернул на спину последнего, кого убил. Тупой нож часто застревал в телах, причиняя людям ещё большую боль, пока они были живы. Но идеально, невероятно легко разрезал мёртвые тела. Ворон вскрыл грудь последнему убитому, а затем перешёл к предыдущему. Они трогали только тех, кого убили лично. Ворон вскрывал одну грудь за другой, мечтая о том, чтобы это закончилось скорее. Неожиданно Красавица подняла руку с ножом высоко вверх. Она была на другом конце деревни, Ворон и Змей не могли увидеть её, но этот жест они видели всегда. Они оставили тела, над которыми работали, и подошли к подруге. Сердце в груди у молодого парня было чёрным, словно ночь. Красавица умелым движением вырезала сердце. Ворон бы всё отдал за то, чтобы не уметь так делать. Не уметь убивать, не уметь резать людей. Он бы всё отдал, но у него ничего не было. Даже мысли были в его голове украдкой, не задерживаясь надолго. Им нельзя было помнить ничего, кроме лиц и криков убитых. Поэтому у них не было развлечений, у них не было привычек, не было чего-то личного. Они и не были этого достойны, выполняя свою работу. Красавица взяла сердце, и они огляделись. Быстро нашли жертвенный алтарь. Местные поклонялись богу быку. Ворон не знал, есть ли этот бог. Ворон не знал ничего и ни о каких богах. Он знал лишь страдания и боль людей, которых посетил. Ворон хотел бы знать хоть что-то, но не знал ничего. Красавица положила чёрное сердце на алтарь, а затем оно вспыхнуло само собой. Они не придавали этому значения. Ворон не придавал. Это было также нормально, как появляющиеся на черепах маски, как возникающие в руках ножи. Это было также легко, как пройти через стену к очередному человеку, которого нужно резать. Им всё давалось невероятно легко. Всё, кроме принятия боли и печали. Это им не давалось совсем. Сердце сгорело, а с ним исчезли и все трупы, что они оставили после себя. Настало время, когда сочувствие и скорбь заменила ненависть. Ненависть к тому, в чьей груди было чёрное сердце. Ненависть за то, что Ворон, Красавица и Змей ещё вечность будут помнить крики этой ночи. Лица этих людей. Но эта ненависть была совсем короткой. Этот человек, этот юноша, был такой же жертвой, как и призраки. Он не был ничем хуже кого-либо другого. Не был ничем лучше. По крайней мере на взгляд Ворона. Чёрное сердце было лишь меткой, которую кто-то оставил на закате. К рассвету, когда серебро укутало их черепа, спрятав стыд за кровопролитие от солнца, они покинули деревню. Этой ночи никогда не случалось. Все деревенские жители проснулись как ни в чём не бывало. Лишь некоторых, особенно чувствительных к складкам на ткани реальности, будут мучать порой кошмары. Кошмары, которые растают с первыми лучами солнца, каждый раз забываясь. Но юноша не проснётся. Ворон помнил всех, кого резал. Но особенно отчётливо он помнил тех, у кого было чёрное сердце. Добрая женщина, на закате сплётшая венок своей дочери. Маленькая девочка рыдала долгие дни напролёт, когда её любимая, такая прекрасная и добрая, мама не проснулась. Едва родившийся мальчишка, ещё младенец. В ту ночь Ворон уничтожил не только его сердце. Вместе с тем он уничтожил и навеки разбитые сердца его родителей. Ворон держал за руки Красавицу и Змея. Они сидели на совсем невысоком, но крутом обрыве у реки. Они смотрели на прозрачную воду. Река была им по колено. Они могли бы просто резать людей во сне. Они могли бы приходить лишь к тому, чьё сердце нужно забрать. Не обязательно было каждый раз убивать каждого человека. Не обязательно было слышать эти ужасающие вопли десятков людей, осознающих что за ними пришла жестокая, кровавая и неотвратимая смерть. Они всё равно все просыпались по утру, так зачем же каждый раз убивать каждого из них? Если же нужно убивать хоть одного, почему бы не убивать лишь его? Это тоже было бы больно, но разница была. Обрывать одну жизнь, или обрывать десятки. Деревни росли и вырастали в города. Каждую ночь им нужно было убивать всё больше и больше людей. Каждую ночь они резали, вскрывали, сжигали. Каждый раз это была бессмысленная резня, остающаяся лишь в их памяти. Каждый раз кто-то совершенно бессмысленно не просыпался утром. Ворон смотрел на то, как солнце отражалось в прозрачной воде. В его маске не было щелей. Призраку не нужны глаза, чтобы делать свою работу. Ворон мечтал показать своё лицо солнцу, но не смел даже взглянуть на него, не говоря уж о том, чтобы сорвать маску. Они были безвольными инструментами чьей-то жестокой воли. Они были глубоко несчастны.