испарина

марат говорит — «давай ко мне, предки уехали к друзьям до вторника». марат говорит — «вовки тоже не будет. у него какие-то шуры-муры с дамой». под ногами каша из снега и грязи. андрей думает пару секунд, вглядываясь в чужие чёрные щелки глаз, и соглашается. ощущение западни опасливо трется рядом. разум вторит ему, мол, остановись, подумай. — пошли, маме сказать надо. андрей даже не пытается слушать разум и свои ощущения.

***

мамы дома нет. юльки тоже, есть только записка. «мы ушли к наде с ночевой, захочешь, приходи. поешь, в холодильнике макароны и котлетки. мама» марат смотрит на него нечитаемо, стоя позади в узком коридоре. взглядом ползёт по спине, обтянутой строгой плотной рубашкой, по хрупким плечам. становится жарко, в горле сохнет, внезапно и быстро. андрею кажется, что его коротит, что где-то разлилась цестерна с нервным напряжением и пидорством. он уже некоторое время ловит себя на мысли, что марат е г о п р и в л е к а е т. не как пацан пацана, типа уважение, типа брат и улица, а как на красивую девчонку засматриваешься. андрея колотит внутри и полощет в желчи. это неправильно, это не по-пацански, это даже не по человечески, да его же убьют, прям там, живым, или, не дай, на колени поставят и поминай как звали. — ну, идём? голос сзади маслянистый. опасный. — идём.

***

дома они дурачатся. андрей случайно толкает марата, пока они топчутся на кухне, и его толкают в ответ. чужие пальцы на кофте горячие. пальто прошивает по позвоночнику вверх, и это дурацкое, неправильное, опять вырывается, и андрей перестаёт держаться. — марат, пусти. мне дурно, где ванна? в комнате под носками плиткой выложен пол. андрей мусолит в голове – пальцы. горячие, кофта, пахнущая маратом, пальцы марата, ванна, в которой моется марат, его дом. запах. кроет тут же, без вариантов, андрей заполошно кидает взгляд на закрытый замок в комнате и крепко себя сжимает. руки мелко дрожат, когда он включает кран в раковине. это больно, это мерзко, так пацаны не делают, но он быстро дрочит вверх-вниз, у головки обхватывает цепко и плотно размазывает по стволу. — андрейка? всё. здесь он заканчивается. как личность, как пацан, как человек. крупно дрожат руки, плечи в сладком стоне, прикрытом ладошкой. мерзкий. клокочет внутри, пока андрей смывает позор и яростно трет лицо в разводах слез и красноты. — чего? спрашивает он, когда выходит из ванной и впечатывается практически в чужую грудь плечом. они одного роста, и марат смотрит по другому. не как раньше. от взгляда опять горячо. пальто чувствует оседающую на губах испарину, глубоко вдыхает и смотрит в глаза адидаса младшего. — как ты, говорю. я там поесть сварганил, будешь? бледный, как поганка. на кухне он ест безвкусный суп с курицей. он вообще не чувствует ни температуры, ничего. пьёт безвкусный чай с печеньем, у которого нет ни текстуры, ни запаха. марат глядит через стол с какой-то новой эмоцией. дело ближе к вечеру, и они сидят вдвоём на маратовой кровати, андрей слушает друга и вдруг солнце падает на его профиль и он становится красиво очерчен рыжим и золотым. дыхание перехватывает где-то в горле, и краска заливает уши. это было с детства. андрей не умел врать, у него всегда краснели и жутко пекли уши. — ты пить-то умеешь? внезапность вопроса сбивает с мыслей. отрицательный кивок, быстрый взгляд в ответ. им проще вот так, глаза в глаза. — у бати водка была. хочешь? — давай. может, сегодня всё и закончится — думает андрей.

***

водка действительно есть, и андрей действительно не умеет пить, потому как пьянеет с двух стопок. вместо нормальных у них граненные стаканы и наливают они половину. марат рядом, опять держит за локоть, и опять у него горячие руки. андрей в маратовой кофте, он пахнет им, и эта мысль, простая и понятная — марат дал свою кофту, тонкую, он носит её, логично, андрей, что руки будут горячими, а запах везде –, доводит его практически до экстаза. — падай. марат трезвее, на порядок, аккуратно ложит его в свою кровать, сам уходит спать на диван в зале. андрею горько и тяжело, и пьяные мысли быстрее и не его будто, но его руки держат марата за локоть олимпийки — останься. выражение ахуя на чужом лице настолько явное, настолько ахуевшее, что пальто пару секунд наслаждается им, впитывает поднятые вверх брови и приоткрытые губы. девчачьи. он слушается [ почему-то ], садится рядом, на пол, спиной к кровати. тушит горящий ночник. — спи. голос у марата тоже другой. задумчивый? как будто летает в своих мыслях. шершавый. андрей в каком-то пьяном бреду думает, что сейчас-то можно, надо решаться, надо что-то с этим делать, иначе тупое ощущение возбуждения не закончится, никогда его не отпустит. будь что будет, думается ему, когда его пальцы трогают задремавшего марата за плечо. сонное бурчание «чё?» заглушается шуршанием одеяла и поцелуем. да это так, просто тычок в губы — испуганный, нервный. андрей чувствует, как гулко стучит в горле сердце и как отчаянно краснеют кончики ушей. ещё более для него неожиданна реакция марата. андрею кажется, будто он смотрит фильм, будто не с ним всё, не может такого быть… поцелуй выходит каким-то невнятным, но потом андрей вдруг чувствует, как продавливается кровать под чужим весом, как сразу становится жарко. его безумно ведёт, когда марат его целует. вкус чая и табака разлагается на языке на микро-молекулы, и это так хорошо, так нежно, что андрей целует-пьет, переплетается с маратовым языком. в суворовских глазах — жидкий огонь, топит цветастый обод, и глаза становятся совсем черными. масляными. андрей ловит первую попавшуюся мысль — он выглядит так же, если не хуже. марат вдруг отстраняется; хочется плаксиво, назло, хмыкнуть, прижать обратно, эти мысли крутились в его ясной башке целых две недели, он успел даже почти смириться с тем, что он пидор, и тут марат оставляет его. паника не успевает оформится, потому что ему вдруг давят на плечи, тянут, и только спустя секунд пять андрей понимает, чего от него хотят. — снимай, говорю. жарко. так жарко, что начинает стучать в висках, андрей смазанно стонет ему в шею, когда друг крепко сжимает их члены в ладошку. стон вырывается сам собой, хочется стыдливо прикрытся, но марат падает на него, руки андреевы убирая и вцепляясь в них. это безумие, это пиздец, андрей целует всё, до куда может дотянуться, придавленный и разъебанный в драбадан. это лучше, чем дрочка, запершись в чужой ванной, чем вообще всё, вся жизнь, и это его последние мысли перед тем как кончить ; а ощущение, будто перед смертью. вдох обжигающий, а потом кислорода не остается, потому что его опять затыкают глубоким, жадным поцелуем. в темной комнате не видно, но ощутимо – марат не..васильев опять не даёт мысли оформится до конца, переворачивает их. — ты?.. андрею кажется, что он жутко пьян. его так ведёт от чужого запаха, одеколона и мыла, табака, как никогда ни с чего не уносило. он целует его куда-то в уголок губы, опускаясь ниже. казалось бы, вот тут самое время остановиться. подумать и обдумать, но нет. не сегодня. не сейчас, когда так невыносимо рвёт башню. он действует по наитию, делает так, как было бы приятно ему. сначала мягко облизать головку, взять в руки, помогая себе, осторожно насадится, сжать губы, елозя по стволу вверх-вниз, поймать чужой задыхающийся стон, плотно прижать язык к стволу. андрей чувствует, как заливает — кончики ушей, кончик языка. марат притягивает его близко-близко, опять мажет языком по чужим губам, и ощущение сладости догоняет тут же.