Нужное

Барбаре страшно, она улыбается ласково и беззаботно щурит глаза, но тело напряжённо от страха и движения, если хорошенько присматриваться, полны неловкости и лишены большей части гибкости. Розария — воин, и ей даже не нужно присматриваться. Она стоит в тени, наблюдая за толпой, что льнёт к свету. В основном — мужчины, в основном — одухотворенные и стоящие рядом с жёнами. Смотрят, как на архонта, едва ли не падают на колени и не целуют, подползая, белые туфельки на несколько размеров меньше её собственных сапог. Барбара маленькая и хрупкая, добрая и открытая, машет толпе вслед, не смотрит — старательно — на оставшихся, подползающих. Розария выходит из тени и кивает рассредоточенным по залу сёстрам, что не заостряют внимание на комфорте мондшадтского идола. Может, из-за того, что тот убедительно играет, может, не привыкшие, недооценивают назойливое внимание, может, знают, что есть Розария, которая не даст в обиду и которой хватит на несколько «фан-клубов». Её это мало интересует, пока она видит, как отходит на шаг большая часть оставшихся, как почти синхронно чешут затылки, опуская взгляды в мозаику пола, пока слышит невнятный лепет и несуразные благодарности с рваными прощаниями в такт стуку каблуков. Пока нежно сжимает пальцы в ответ и позволяет уткнуться носом чуть пониже ключицы, выдохнуть с облегчением. — Спасибо. Шепчет Барбара, а Розария хмыкает, не обращая внимание на косящих на них сестёр.

***

Розария обхватывает лицо ладонями, смотрит прямо в глаза, стирает помаду большим пальцем с приоткрытых губ, размазывает по щеке. Барбара больше подросток, чем девушка, несмотря на возраст, куда меньше женщина, которую видят в ней псевдовосхищенные обмудки, которых приходится из раза в раз ставить на место. Прижимается крепко-крепко, пока никто не видит, и едва достаёт, даже на каблучках, до подбородка, чтобы нежно и трогательно поцеловать, когда Розария отстраняется, чтобы достать белоснежный платочек. — Я тебя люблю. Я очень тебя люблю.

***

— Я не ясно выразилась? Её голос холодный, как лёд, плечи расправлены, однако рука не в боевой позиции — материализовывать копье сейчас не имеет смысла, потому что безымянный фанатик уже чуть ли не трясётся. — Я… Я имею право находиться там, где хочу! — Имеешь. Находиться. Не караулить. — Да как ты!.. Ты вот, тоже не имеешь право курить! — С чего бы? Фанатик вжимает голову в плечи, Розария стоит, как стояла до этого. Картинно затягивается, чуть поворачивая голову. — Т-ты монахиня! Вам нельзя! — Это где-то написано? — Э-это правило! — Вероятно, такое же, как запрет на слежку. — Ты… Да я не слежу! Я просто хочу сказать Барбаре спасибо, за пение, за то, что она с нами, за всё!.. Розария стряхивает пепел у его ног, порядком уставшая от пустых храбрений. Щурит недобро глаза. — Ты повторяешься. Фанатик открывает рот, чтобы повторить, но отшатывается, когда Розария с громким стуком каблука обрывает порывы, подошвой размазывая пепел. Ясно давая понять, что разговор окончен. — Ты… ты. — Сука? — Монахини по-истине святые, раз терпят тебя! — Выполняй свою работу, Альберт, или проваливай. Живо. Розария докуривает. Этот, как и многие, не стоит и мизинца Барбары, доброй, отказывающейся раз-другой окатить назойливых поклонников ледяной водой, чтобы отстали. Усмехается выворачивающим из-за угла недоуменным Итэру и Паймон. Не из-за потери статуса, нет, Барбара боится, что они «простудятся». Барбатос… вприпрыжку выходящий следом.