I see you

«I see you»:

— Я тебя вижу

— Я тебя понимаю.

— И снова Чон Хосок остается в офисе последним? Мужчина в костюме оборачивается, слегка посмеиваясь: — Не последний, — пожимает он плечом, — ты же здесь, Мин Юнги. Хосок снова поворачивается к стеклу, вглядываясь в расчерченные по земле стройные улицы Нью-Йорка, который мигает вечерними огнями и слегка утопает в снеге, который за последнюю неделю засыпал все улицы и помог устроить дорожные катаклизмы. — Задерживаться — плохая привычка, — Юнги застывает у его рабочего стола рядом, — а уж задерживаться на работе… — Я знаю, — кивает, — я пропащий. Одинокий пропащий трудоголик — это звучит как приговор. — Так и есть. Юнги слегка склоняет голову, всматриваясь в аккуратно стриженную макушку Хосока, и тепло, смешанное с азартом, разливается по его груди. Взгляды, выверенные слова, неброские жесты… Хосок давно уже намекал. — Ну, пошли, — тяжело вздыхает Мин. — М? — оборачивается, — куда? — В бар, — склоняет голову, — расскажешь мне, почему пропащий. Перестанешь быть одиночкой на сегодня. — Только на сегодня? — подходит ближе, останавливаясь рядом с мужчиной. — Ну… посмотрим, — улыбается.

***

— Ночь — это время глупых мыслей и потрясающих идей… Юнги снова прижимается к груди Хосока, чувствуя его ноги на своих бедрах. Хосок, прижатый им к стене сейчас, словно юный студент, с губ которого хочется слизать молоко. Галстук его почти стянут, а верхние пуговицы обнажают соблазнительную кожу на груди. — Ты не находишь, что это не идея потрясающая, а мы просто пьяны? — Хосок, сжимая руки на плечах мужчины, тяжело вздыхает, приходя в себя от пылкого поцелуя, который все ещё жжет губы. Это оказалось ещё приятнее, чем он думал. Мин Юнги знает толк в поцелуях. — Тебе что, есть разница? — рука Юнги спускается к бедрам, и Хосок почти безвольно прикусывает губу. — Есть, — выдыхает, — нам ещё работать вместе. Я знаю, что будет. — Что будет? — Ты хочешь только разок трахнуть меня, — Хосок сглатывает, — а я в этом не заинтересован. Я иначе воспринимаю… это все. Цели наши… не совпадают, Мин. Юнги, склоняя голову, перестает улыбаться, потом аккуратно ставя ноги Хосока на пол, и рука его застывает на шее, на которой обсыхают его поцелуи. — Ты так быстро сделал такой вывод, потому что сравниваешь меня с кем-то? С кем-то, кто тебе причинил боль, воспользовавшись? — Старая история… — отводит голову, опуская взгляд: он полностью раскрыт… Юнги всегда был слишком проницательным. — Завтра в семь. — М? — Приглашаю тебя на свидание, — отстраняется мужчина, выдыхая, — оба поймём, стоит ли это все… того. Прости, если… — Все в порядке, — расслабляется Хосок, — мне понравилось. Завтра в семь.

***

— Сегодня в очках? Всегда хотел сказать, что тебе идет. Хосок, слегка прикусывая губу, устраивается за столиком, все ещё приходя в себя от мокрой метели на улице; Мин, очевидно, добрался на такси, Хосок же решил добраться на метро — подумал, так будет быстрее, но в итоге продрог и несколько раз чуть не упал, пробираясь по грязным скользким улицам. — Ты решил одарить меня комплиментами сразу или ты это по-настоящему? — Решил по-настоящему одарить тебя комплиментами. Сразу, — Юнги слегка отстраняется от столика. Большое видно на расстоянии — на Хосока хочется посмотреть «со стороны». Он часто это делал в офисе, решил повторить и сейчас и остался довольным: Чон всегда выглядит опрятно и уютно — если бы человек мог быть мягким одеялом… — И заказал нам выпивку, — продолжает мужчина, склоняя голову, продолжая любоваться им, — думаю, тебе понравится мой выбор. — В этом весь ты, — чуть кивает Хосок, — не любишь ждать. И любишь решать. — Это плохо? — На работе — нет. — …Но мы не на работе, — догадывается, — я человек такой. — Я это знаю, — кивает, — не подумай. Это не плохие качества. Просто я тогда ещё более настороженно отношусь к человеку. Юнги задумывается, присматриваясь к Чону напротив, и скользящее чувство такой редкой для него неуверенности копошится внутри: чувство, что на этот раз у него не получится. Ему ничего не стоит подцепить парня, провести с ним ночь, забыть о нем на утро; он бы с легкостью мог довести начатое вчера до логического завершения — немного хитрости, и Хосок бы согласился на секс, он уверен, но он почему-то решил поступить не так, как обычно: возможно, все дело в Чоне и в его грусти, намертво застрявшей в глазах — захотелось раскусить его, но сейчас… …сейчас Хосок, как выскальзывающий у него из рук шелковый платок. Если не считать вчерашнего, Юнги никогда не получал отказ, как мужчина; но, кажется, он на пороге того, что вот-вот получит отказ, как человек — он ведь и правда может не нравиться, как личность, и это открытие вдруг задевает его. — Я думал, тебе будет приятно, если я позабочусь о напитке заранее, — теряется Юнги, — мне кажется, я успел понять твои предпочтения. — Дело не в напитке, — беззаботно Хосок листает меню, — дело в том, что даже незначительное действие может указывать на что-то гораздо большее. Я могу ошибаться, но я уже сейчас могу сказать, что ты, скорее всего, любишь решать за других. Твое мнение — канон. Я не прав? — Разве так и не должно быть у всех людей? — Да, но при этом нужно ещё и… слушать других. Иногда с этим возникают проблемы, — Хосок, улыбаясь, слегка трясет головой, — прости, я… начал не с самой позитивной ноты. Давай сменим тему? Ты сегодня тоже прекрасно выглядишь. — Спасибо, — улыбается уголком губы, — но мне нравится, что ты об этом заговорил. Я не думал о себе… в таком ключе. — В каком — таком? — С точки зрения потенциального партнера. Обычно все мои встречи с мужчинами проходят… примерно как это было у нас вчера. Я одноразовый вариант. Другие для меня тоже на один раз. Меня это всегда устраивало. И я совсем не романтик. Абсолютно. Знай об этом с самого начала, чтобы не строить ложных иллюзий. Если хочешь от меня красивых шагов, я, скорее всего, не смогу этого дать тебе. — Я кое-что о тебе уже понял, Юнги. Не просто ведь так присматривался к тебе все это время… — смущенно опускает взгляд, — понял, что мы совершенно разные. Мне бы следовало выбросить тебя из головы, потому что у меня даже мысленно не укладывается ни один вариант, при котором мы смогли бы быть вместе, не травмируя друг друга. Я обычно строг к себе, но отказаться от мыслей о тебе у меня так и не вышло. И я не понимаю, почему. Вот поэтому я и здесь, Юнги. — Хочешь разгадать эту загадку? — приближается. — Хочу, — кивает, — если честно, рядом с тобой становится совсем невыносимо работать, но я совершенно не хочу менять работу. — Потому что я слишком требовательный? — усмехается Юнги. — Нет, — прикусывает губу, — потому что представляю, как ты берешь меня прямо в своем кабинете. Юнги даже на мгновение запинается в своих мыслях, всматриваясь в спокойное на первый взгляд лицо Чона напротив — он смотрит в глаза в ответ, и такая прямолинейность приятно удивляет. Из-за работы Юнги, да и Хосок, видят много людей каждый день и каждый день пробираются через тонну лжи и подтекста, чтобы хотя бы приблизиться к истинной сути тех, кто пришел к ним с деловыми вопросами. Время — деньги. Но разве этот вопрос касается межличностных отношений? — А я всегда дожидался, когда мы в офисе останемся одни, — Юнги посмеивается, — если бы на твоем месте был кто угодно, то совершенно очевидно, что я не остановился бы. Даже вчера… я думал об этом только что. Если бы я захотел, вчера мы бы закончили в гостиничном номере. — Ты думаешь, я так легко бы тебе поддался? Да, меня к тебе почему-то тянет, но я пока что все еще могу держать себя в руках рядом с тобой. Пока что мне хватает ума просто представлять это все. Знаю — где действия, там и последствия. Но твоей самооценке я завидую, — посмеивается, — тебя остановили мои слова? — Не только слова. Весь ты, Хосок. Ты не понимаешь, почему тебя тянет ко мне, а я теперь совершенно не понимаю тебя — что ты за человек, что внутри тебя. То есть… я могу примерно представить то, что тобой движет… Но теперь я убежден, — кивает, — что-то из твоего прошлого все еще тебя не отпустило. Что-то, из-за чего ты все еще боишься жить так, как бы тебе хотелось. То, из-за чего каждое слово ты кладешь на весы, внимательно следишь за тем, куда ступаешь. Я не прав? — Я… Лицо Хосока заметно сереет, и он слегка опускает плечи, потирая лоб: — Ты еще не успел меня раздеть, почему я уже себя голым ощущаю? — Хосок, держащийся до этого достаточно уверенно, вдруг почти плывет, начиная метаться взглядом по ресторану, — в твоей школе бизнеса обучали проницательности? — Досталась в дар от деда, — Юнги делает паузу, когда официант подходит с напитками, — вместе с генетической предрасположенностью к болезни Альцгеймера. Угадал с напитком? Хосок аккуратно пробует авторский коктейль, давая себе время распробовать его. Удивление расправляет естественные морщинки на лбу, и он почти недовольно покачивает головой. — Полностью. Как? — Не один же ты следил за мной.

***

— Говоришь на красивые шаги мне расчитывать не стоит? Обманул получается? — Чон. Я всего лишь проводил тебя до подземки. Мокрый снег, сразу тающий в волосах и на одежде, ощущается совсем не приятно и не волшебно — наоборот, хочется поскорее оказаться дома и стянуть с себя влажную одежду, принять горячий душ, забраться под одеяло и уснуть под бестолковый сериал. Мгновенное действие коктейлей почти сходит на нет, но Юнги прямо перед носом Хосока все равно почему-то выглядит еще замечательнее, чем обычно — возможно, дело в том, что сейчас его Чон видит и правда в сказочном свете из-за капель расстаевшего снега на очках. Но Чон думает о том, что ему бы хотелось снять одежду еще и с него; хотелось бы вместе сходить в душ, а потом вместе оказаться под одеялом, но эта встреча… …ни к чему не привела. Юнги не открылся под другим ракурсом; Хосок не узнал его с другой стороны, только лишь подставил самого себя. Стоит ему протянуть руку к Юнги и послать ему лишь один взгляд, вечер закончится совсем иначе — вечер закончится их сексом. Возможно, Хосоку даже понравится. Возможно, он даже не будет жалеть первое время, но себя он прекрасно знает: ему захочется продолжения. Рано или поздно ему захочется, чтобы к нему что-то чувствовали. Ему захочется нравиться Юнги. Ему захочется, чтобы Юнги не воспринимал его только лишь как объект для удовлетворения желаний, но Юнги не такой, каким Хосоку представляется его Идеальный Партнер; с ним Хосок не получит свою вожделенную мечту — только физиологическую разрядку, а потом тяжелые мысли, от которых ему снова придется отделываться. — Наверное… — очки скатываются по мокрому носу Хосока, и он непроизвольно щурится, подбирая слова, — это хорошо, что ты предложил встретиться. — Встретиться, — почти фыркает Юнги, — я приглашал тебя на свидание. Это была не встреча. Свидание. Хосок, смущаясь, опускает голову еще ниже, и тогда очки съезжают на самый кончик — Юнги аккуратно их поддерживает, потом совсем снимая. Он хватает краешек своего шерстяного шарфа, вытирая им стеклышки: — Тебе бы зимой в линзах ходить… — Юнги, — Хосок, сглатывая, перехватывает его руки, — спасибо за свидание. — «Но»? — Но, думаю, и ты, и я сделали выводы. У нас не выйдет. Точнее, выйдет только то, чего хочешь ты, — размышляет, — то есть… я тоже хочу секса. Но не только его. А ты нет. Вот и вся загадка: всегда хочется чего-то запретного. Я знаю, что это потом сведет меня с ума, рано или поздно мы рассоримся в пух и прах и не сможем переносить друг друга, а нам еще работать вместе. Я думаю… это верное решение. — Если честно, у меня такое впервые, Чон Хосок — ну, чтобы мне… отказывали, — усмехается, — Интересный опыт. — Это ведь не огорчило тебя? — перехватывает свой локоть, — в том смысле, что лучше… не строить изначально шаткое сооружение? Оно все равно потом сложится карточным домиком, никакая иллюзия и самообман не помогут. А потом разбирать развалины… — Ты прав, — кивает Юнги, — одно дело, если бы мы были незнакомцами в баре — тогда легче построить вымышленную реальность, поверить в нее, а потом отпустить. Но мы видимся пять дней в неделю. Если тебе потом трудно будет мириться с моим существованием, то… ты прав. Я действительно не смогу дать то, чего тебе хочется. — Частично-то можешь, — смеется уже более свободно, — но это как… убрать один из симптомов. Юнги, поджимая губы, аккуратно надевает очки на Хосока, снова любуясь его лицом — возможно, это его последняя возможность смотреть на него не как на коллегу, а как на красивого молодого человека, с которым бы можно было периодически встречаться. Огни Нью-Йорка отсвечиваются на стеклах, но больше всего сверкают глаза Хосока — и вновь Юнги удивляется какой-то безграничной синей усталости и грусти внутри них; наверное, звезды в его глазах, не новые — наверное, они уже угасающие. — Все же в линзах зимой удобнее, — мужчина задерживает руки у лица Чона, — но как же тебе чертовски они идут. — Спасибо, Юнги. А ты чертовски хорошо целуешься. Безумно хорошо. Мне правда понравилось, — он протягивает руку для рукопожатия, — спасибо за вечер. За свидание.

***

Нью-Йорк — город, который не спит; особенно сейчас, перед самым кануном Рождества, когда все сходят с ума и стараются угнаться за временем, которое безостановочно сыпется через ушко песочных часов. Домой Юнги не хочется — дома холодно и пусто, и от этого становится даже обидно: если бы с Чоном они сошлись, то ему бы не пришлось в одиночестве нагревать кровать. Хлопья снега самоубийцами бросаются мужчине под ноги, когда он заворачивает за угол, приближаясь к небольшому бару в переулке, но два голубых огонька все еще витают у него перед глазами — и дело не в том, что у Хосока светлые глаза; дело в том, что туда он спрятал свою боль. Хочешь спрятать — прячь на самое видное место? Но Юнги в профессии не первый год: ему положено видеть людей насквозь — в случае с Чон Хосоком он увидел лишь то, что его гложет застывший в нем айсберг, который стоит посреди глотки: иногда обидно, что некоторым людям невозможно помочь, да и такие вещи обычно не проходят по щелчку пальцев, и уж тем более не исчезают бесследно. «Напиши, как доберешься до дома. Ну, Это сообщение я тебе как коллега пишу. Сейчас аврал — если что-то с тобой случится, то у нас будет еще больше работы. Предупреди заранее, если собрался попадать в несчастный случай или умирать по дороге».

«Мин Юнги любит контролировать?

Смеюсь смеюсь

Напишу

Мне до Бруклина

Недалеко»

«Ты живешь в Бруклине? Странно»

«Ты расчитывал на Чайна-таун?»

«Чон, я сам азиат!»

«Шучу шучу шучу

арендная плата здесь

невысокая»

«У нас хорошие зарплаты, чтобы перебраться в район получше. Или я что-то не знаю о твоей зарплате?»

«Свою зарплату я трачу не только

на свои нужды. Есть еще

некоторые… обязательства»

«О нет У тебя есть внебрачный ребенок?»

«Почему внебрачный?

Ребенок должен появляться

только в законном браке»

«О нет У тебя есть ребенок?»

«Ха ха

Юнги

нет»

Пальцы застывают над высвечивающейся клавиатурой последней модели самсунга, и Юнги тогда совсем теряется — для чего он пишет тому, с кем они только что расстались коллегами? Они правда разные: у Хосока, например, айфон. Так чего стараться? Ради чего это все? Но чувство незавершенности момента корежит его: он хотел узнать, почему Хосок такой одиночка, но выяснил лишь только то, что ему зачем-то важно это знать. Наверное, человеческая природа: мозг любит разгадывать загадки и не унимается, пока не придет к какому-то выводу. Виски со льдом — совсем уж тривиально, но против волнения неизвестной природы еще пока ничего лучше не придумали. Так вот, что это за слово — волнение. Не в общепринятом смысле, когда сердце стучит в ушах и ладошки потеют, а скорее из области физики. Волна — изменение некоторой совокупности физических величин, которое способно перемещаться, удаляясь от места своего возникновения, или колебаться внутри ограниченных областей пространства. Самое удивительное в этом всем, что Юнги вдруг остро ощущает это явление, но не имеет представления, о каких именно величинах идет речь; где они перемещаются, где возникают и куда удаляются. Это просто есть. Подтаявший лед бьется о стенку круглого стакана, когда Юнги допивает виски разом, проходясь взглядом по небольшому шумному помещению. Смотрит он не просто так — он никогда не смотрит просто так, он ищет. Ищет того, кто согреет постель на сегодняшнюю ночь. Ищет того, кто заберет эти невыносимо холодные минуты тихого одиночества. Ищет того, чьи шаги по его большой квартире уверят Юнги в том, что все не так безнадежно: пока кто-то рядом, он не один. Одноразовый человек находится почти сразу, и глаза незнакомца уверенно отвечают на безмолвный призыв мужчины. Это для Юнги этот молодой парень с ехидной улыбкой — одноразовый человек; для кого-то — это целая вселенная. И все же была доля правды в словах Эйнштейна: некоторые вещи относительны. И Юнги чувствует себя относительно неважно, когда волны внутри него снова колеблются, а он уже привычно сжимает парня под собой, вдалбливая его в матрац — в этот раз он даже имени его не спросил, только немного расстроился, что глаза его не голубые. Наверное, этот кто-то тоже носит в себе целый мир и он смог бы что-нибудь откопать в Юнги; наверное, если бы мужчина захотел узнать его поближе, он бы отыскал в нем что-то прекрасное, но каждый раз, когда рот незнакомца открывается, Юнги закрывает его губы своими: он не хочет даже близко душой приближаться к этому человеку; обычно слова здорово помогают пробраться в портал, который ведет во внутренний мир — потому он и не хочет даже случайно приближаться ко входу в другого человека. Он просто заберет то, что ему от него хочется. Поступил бы он точно так же с Чон Хосоком? Наверное. Наверное, Хосок и правда увидел в нем это. Поэтому убежал подальше — и правильно сделал.

«Уже 2 ночи?

Я добрался без

происшествий. Только

забыл написать.

Ты, наверное,

спишь и видишь

10-й сон, но хотя бы

утром прочитаешь.

Манг и Шуки устроили

погром, пришлось

разбираться с последствиями

и оттирать их проделки

со стен»

Однаразовый человек должен был уйти после быстрого душа и еще одного шлепка по заднице — так обычно и случается — но этот почему-то остался и уснул сразу после того, как помылся. Юнги не слишком-то против — зато кровать теплая — но держится от спящего тела он подальше, стараясь не прикасаться к нему. «И все-таки у тебя есть дети, за которыми ты подтираешь?»

«В каком-то смысле

дети. Иногда тоже

хочется сдать их

в детский дом.

Два кота»

«Спокойной ночи, гордый отец двух котосыновей»

«Ха ха

спокойной ночи»

Юнги откладывает телефон с громадным неподъемным камнем на груди. Ему вдруг начинает казаться, что он упустил что-то важное.

***

У Хосока с детства была хорошая фантазия и парочка воображаемых друзей лет до 5; надумывать что-то или представлять ситуацию в более раздутом масштабе получается у него с профессиональной точностью, поэтому он часто тормозит самого себя и проходится по событиям свежим взглядом. Но свежий взгляд ни черта не помогает, когда он раз за разом вспоминает об уже раздувшейся переписке с Мин Юнги. Ни черта этот взгляд не помогает, когда Юнги, вроде бы никак не меняясь, стал как будто бы совершенно другим — Хосок лишь только уверяет себя, что ему все кажется. И уж конечно свежий взгляд только усугубляет все, когда Чон ловит себя на том, что ему по какой-то причине совершенно не хочется возвращаться к контактным линзам — несмотря на то, что он сам решил не развивать их отношений, ему хочется нравиться Юнги. Вот поэтому ему не нужно было даже на первое свидание соглашаться: этот необратимый процесс желания быть кому-то симпатичным запущен и без пресловутого секса, без флирта, без попыток возобновить более интимные отношения. И если Юнги поддерживает, пусть даже неосознанно, новый виток самообмана, то лучше все это прекратить — иначе Хосок действительно поверит, что между ними что-то возможно. Когда он приближается к его кабинету, то в последний раз проговаривает подготовленную речь — там что-то вроде: «Мин Юнги, это нормально, что и твои чувства тоже мечутся, потому что мы на самом деле совершенно не можем их контролировать; это нормально, если мы условились продолжать общение, как коллеги, но на самом деле не делаем этого. Мин Юнги, ведь мы продолжаем общаться подтекстами — я продолжаю надеяться, что ты окажешься другим человеком, ты продолжаешь надеяться, что мы все-таки переспим. Может, ты поделишься своими соображениями, и мы подумаем, что можно сделать?» Но Хосока встречает бледное пятно, опирающееся о собственные колени, уткнувшее свой взгляд в одну точку перед собой — Юнги не выглядел так потеряно, даже когда у них прогорел один особо важный контракт. — Юнги… — Хосок закрывает за собой дверь, проходя вперед, — что-то случилось?.. Я… извини… — он в нерешительности застывает, — я… мне, наверное, лучше… оставить тебя… Я… извини… зайду потом… — Все в порядке, — он, выдыхая, выпрямляется, прикрывая лицо руками, — я… получил не самый приятный звонок, — прыскает, — перед самым Рождеством… он даже и это умудрился испортить. — Я… я могу как-то помочь? — Я не особо понимаю, как люди ведут себя в таких ситуациях, Хосок, — мужчина встает с кресла, прохаживаясь вдоль окон своего кабинета, — мой отец умирает. Скорее всего, он не переживет эти выходные. — Ох, Боже… — подходит ближе, — я… — Все в порядке, он… Он никудышный отец. Но все же отец. Ты никогда не ожидаешь смерть, даже если знаешь, что человек умирает… — добавляет тихо, продолжая беспокойно прохаживаться по кабинету, — я… — Он в больнице сейчас? Я думаю… думаю, тебе стоит туда съездить и проститься с ним. Хосок проговаривает это необычно легко и спокойно — это даже приводит в чувство Юнги; это как будто бы голос рассудка, который в этот раз заговорил голосом Чона. Звонок подействовал на Юнги необычным образом — он вдруг превратился в разбитую вазу, хотя обычно умеет держать себя в руках. — Ненавижу больницы… — качает головой, — этот запах… смерть… я… — Будешь жалеть, что не попрощался с ним, — Хосок подходит ближе, — так надо, Юнги. Будет лучше. Даже если… не знаю, ты в обиде на него, но… смерть — вещь невозвратная. Оттуда уже не вернутся, поэтому… попрощаться необходимо. Тебе самому легче будет. Уж поверь. Юнги, выдыхая, подходит к Хосоку, но держится на расстоянии, потом вглядываясь в его бесконечно грустные глаза: как будто бы что-то встает на место, как будто бы Юнги наконец находит недостающий элемент, без которого Чон Хосок не был цельным. Все складывается воедино: привычка Хосока взвешивать каждое свое слово, пронзительный холод в глазах, событие, тянущее его в прошлое и давящее на него каждый день, легкость в словах о смерти — он не воспринимает ее как горе, скорее, как облегчение: это все потому что он уже встречался с ней. — Кого ты похоронил, Хосок? — Ты всегда будешь вот так легко видеть меня насквозь? — выдыхает почти с огорчением, отводя взгляд. — Всегда, пока ты будешь давать мне смотреть на себя, — тоже опускает глаза. — Своего парня, — отвечает с легкостью, — трудно сказать, что бывшего. Когда люди умирают, а смерть вот так близко проходит рядом с тобой, то эти люди как будто бы… навсегда потом прирастают к тебе. — Ох, я… мне жаль. — Да. Всем жаль, — кивает, — но это… старая история. Давай не будем об этом сейчас? А к отцу ты… съезди. Он в Нью-Йорке? — В Арлингтоне, — потирает переносицу, — пригород Вашингтона. 4 часа отсюда… Я… — Хочешь, я съезжу с тобой? — пожимает плечом. — Хосок. Я не могу тебя о таком просить. Рождество же… — Так ты и не просишь меня — это я предлагаю тебе. У меня к смерти… иммунитет, но я помню, что… это очень страшно оставаться с ней наедине.

***

К больницам он уже ничего не чувствует. Слишком много времени провел в них, чтобы испытывать какой-то особый трепет или страх — привык к страшным словам врачей, привык к медсестрам, к запаху антисептиков, к невидимому витающему призраку смерти, который устало слоняется по коридорам, разыскивая свою жертву. И кто сказал, что смерть торжествует? Она работает побольше некоторых. Юнги почти потряхивает, когда он смотрит на двери приемного отделения, и Хосок ободряюще похлопывает его по плечу: — Я могу пойти с тобой. — Нет. Я сам должен, — подбадривает сам себя, — я… не знаю, что делать, если честно. Что мне ему сказать? — в надежде смотрит на Хосока, — что он был хорошим человеком, и я люблю его? Но это не так. Или… — Можешь просто побыть рядом. Поговорить о всяких глупостях. Вспомнить что-то смешное из детства. Если он, конечно, вообще… все еще понимает, кто он такой, где находится и что происходит. — Мне как будто снова семь лет, и отец вызывает к себе, потому что я снова получил двойку. Он именно вызывал к себе — у него в нашем доме был свой отдельный кабинет, куда я даже заглядывать боялся. Как же он там меня лупил… Снова себя чувствую провинившимся школьником, — выдыхает, — спасибо. Один бы я… не смог, Хосок. Юнги с удивлением смотрит на Хосока, снова прокручивая только что прозвучавшие слова в голове и осознает кое-что важное для себя. Раньше он об этом не задумывался: мысли были на подкорке, но он никогда не доставал их наружу — он, оказывается, больше всего на свете боится одиночества. Поэтому его кровать редко пустует. По этой же причине в его кровати не задерживаются одни и те же люди. Одноразовые люди прекрасно справляются со своей задачей: сделать видимость присутствия человека рядом. А еще одноразовых людей легче заменить, поэтому не страшно их потерять, а потом найти кого-то еще. — Я догадывался об этом, Юнги, — сжимает руку на его предплечье, — я поищу нам отель… или мотель, потому что подозреваю, что в канун Рождества свободных коек нигде нет. Позвони мне… как закончишь.

***

Как только Хосок привозит бледного Юнги в их номер, он прямой наводкой идет в туалет, где его сразу же выворачивает. Чон тихо присаживается на край его кровати, переплетая свои пальцы, терпеливо дожидаясь, когда сеанс персональной муки Мин Юнги подойдет к концу: он почти уверен, что Юнги тошнит не от отвращения; скорее от вины — Хосок это состояние понимает прекрасно и дает ему время, не доставая с расспросами и попытками облегчить его состояние. Разыскать что-то приличное не вышло, поэтому Рождество им суждено встретить в придорожном мотеле на выезде из Арлингтона в аккурат под яркой вывеской «Местечко Криса», которая отсвечивает прямо внутрь вонючего старенького номера — и это безобразие при всей-то близости к столице Штатов! После спуска воды в унитазе начинает слышаться звук воды в душевой — только тогда Хосок будто приходит в себя, снимая с себя куртку: воспоминания нехотя заволокли его к себе, и он вновь осознал, что с момента смерти бывшего он не слишком далеко ушел, и от этого затошнило теперь и его. Мысли выталкивают его из номера и заставляют дошагать до небольшого круглосуточного магазина на углу, где индусы почти даже не обратили на него внимания — их праздничный ужин будет состоять из жирной курицы-гриль, двух банок пива и бутылки самого дешевого виски. На пороге обратно в номер он задерживается, вглядываясь в темное небо, с которого опять начинает сыпаться мокрый снег, и он ненароком думает о том, сколько людей погибнет в эту ночь от скользких дорог и аварий по неосторожности. Юнги уже стоит у дверей в ванную, придерживая полотенце на бедрах, пока с мокрых волос стекают крупные капли воды, и в этот момент Хосок вдруг видит… совершенно другого Мин Юнги. Того, кем он был когда-то или того, кем ему только предстоит стать: это видно по испуганным, но будто очищенным глазам. Хосок тоже пережил метаморфозу, когда прошел через смерть — у Юнги она только впереди, но что-то уже начало подготавливать его к будущему перерождению. Покупки Хосок небрежно ставит на стол и потом подходит к мужчине — Юнги как новорожденный младенец, с той лишь разницей, что не кричит: по крайней мере вслух. Хосок аккуратно кладет руки на его влажные плечи, мягко улыбаясь: — Я холодный, наверное. — Остудишь, — усмехается. — Ты… кипятком? — Почти. Очень аккуратно и очень нежно Хосок приближается ближе, окутывая мужчину своими объятиями — он за них хватается почти что сразу, будто дожидался их несколько лет, будто бы это брошенный спасательный круг перед моментом, когда уже начинает казаться, что на плаву больше не удержаться. — Сегодня ночью. Или завтра. Врачи говорят, больше он не продержится. Он не узнал меня сначала. А когда узнал, начал плакать. Я ведь единственный его сын. Единственный его близкий родственник. Мы единственные друг у друга. Больше у меня нет никого. Знаешь, когда он узнал меня, мне кажется, он в тот же момент осознал, что… все. Что конец. И со мной что-то стало происходить. Не из-за того, что он умирает. А из-за того, что я… как будто всю свою жизнь переосмыслил. — Так обычно и случается, — прижимается к нему крепче, мягко гладя по спине, — я прошел… примерно через это же. — Расскажи? — Это ужасная история. Ее никто не должен знать. Мой крест. — Вот поэтому ты такой, Чон Хосок, — Юнги отдаляется первым, высвобождаясь из объятий, — проклял сам себя. — Ты думаешь, у меня не было на это причины? — Я ничего об этом не думаю. Только знаю, что ты все еще не можешь отпустить ту историю. Не можешь отпустить его. Ну, своего умершего парня. Даже бывшим назвать его не можешь. И из-за этого боишься подпускать к себе людей. Меня, — оборачивается, — может, вот она — истинная причина? — Значит, не все ты обо мне видишь, Мин Юнги, — улыбается почти победно, наблюдая за тем, как Юнги поднимает свою дорожную сумку на кровать, — а у тебя, какая истинная причина того, что ты ни с кем не задерживаешься надолго? Создаешь иллюзию того, что ты не один. — Как ты… — хмурясь, он оборачивается. — Я буду видеть тебя до тех пор, пока ты будешь позволять мне на тебя смотреть, — усмехается, проходя через номер к занавешанному окну, через полупрозрачные шторы которого просвечивает желтая вывеска «Местечко Криса», — мы друг к другу пришли уже со своими историями и со своей болью. Это естественно, что я отношусь к тебе настороженно, а ты поначалу не хотел подпускать меня даже близко к своим настоящим мыслям и чувствам. На самом деле у нас с тобой один и тот же страх — в конечном итоге остаться в одиночестве. Я устал, что люди привыкли говорить не прямо, а с подтекстом, устал, что все время нужно маскировать свои чувства. Я ведь до сих пор лелею мечту о том, что у нас что-то получится. — Почему ты думаешь, что нет? — мужчина отходит от своей кровати, задерживаясь рядом с Хосоком. — Не знаю, — пожимает плечами, — не могу поверить в то, что я могу рассчитывать на что-то хорошее. Да и к тому же… я не знаю, надо ли тебе оно, — оборачивается, — я и отношения. Забудь, Юнги. Этот разговор вообще ни к месту сейчас, у тебя отец умирает, а я… Юнги делает еще один шаг, сжимая руку на плече мужчины — Хосок стоит к нему спиной, поэтому резко переводит на него взгляд, сжимая губы. — Вот именно, Хосок. Эта… маячащая на горизонте смерть вдруг начала открывать мне глаза на… на то, кто я такой. Убегающий от сосущего чувства страха трус. Интересует ли меня только секс? Да, конечно, нет, я ведь вполне обычный человек, который тоже мечтает о… о… — сглатывает, — о своем персональном тепле. О своем человеке, с которым можно разделить себя: мысли, чувства… да все разделить, вот прямо так, надвое. Но мне всегда страшно, что, получив это все, я вдруг потеряю то, что мне дорого. Что, например, человек во мне разочаруется, разлюбит, найдет кого-то другого… Я себя знаю — я могу быть невыносимым. И этот страх худшего исхода отрезает все попытки построить что-то хорошее. Возможно, я просто в один момент решил, что если не обрету ничего ценного, значит, и не потеряю. Вот поэтому мне было страшно допустить тебя в свою душу. Ведь если ты окажешься внутри, а потом уйдешь… Ведь нельзя гарантировать, что чувства не изменятся. И это меня пугает. — Ты прав во многом, — Хосок оборачивается, приближаясь, — ты прав — чувства меняются постоянно. Мне тоже страшно, что вот, например, я сегодня клянусь человеку в любви, а завтра понимаю, что… ничего внутри меня больше нет. Ладно… — он опускает голову, жуя свои губы, — я… я должен это рассказать. Хотя бы одной живой душе. Юнги. Ты, возможно, начнешь относиться ко мне совсем иначе. И я пойму, я… — сглатывая, Хосок отходит от окна, присаживаясь на край своей кровати. Тусклый желтый свет от вывески падает на его продолговатое лицо, когда он собирает по кусочкам свои мысли, начиная медленно выводить слова: — Я ужасный человек, Юнги — вот поэтому я думаю, что не заслуживаю чего-то хорошего. Ты многое о мне увидел верно, но такую вещь просто так не разглядеть… Я… даже не знаю, как начать, — нервно начинает накручивать прядь волос на палец, — наверное, начать с чувства первой серьезной влюбленности будет неплохо. Так оно и было, когда я встретил своего парня. Бывшего. Того, что умер. Черт, — выдыхает, — я был чертовски сильно в него влюблен — до бабочек в животе, до головокружения, до ощущения полета. Он казался мне идеальным — я хотел провести с ним всю жизнь. Только жизнь длилась 4 месяца. Буквально, — трясет головой, — через два месяца чувство влюбленности испарилось, зато он начал следить за каждым моим шагом и контролировать, с кем я общаюсь, куда хожу, чем занимаюсь. При этом… он не давал мне… чего-то… не знаю? Не давал мне даже возможности почувствовать себя любимым? Он приходил ко мне, чтобы трахнуть и выяснить, с кем я переписываюсь. А к себе в гости звал, чтобы трахнуть и выяснить, с кем я ходил гулять. Тогда это было чем-то нормальным, пока на третий месяц я не осознал, что происходит что-то не то. Я давал ему шанс за шансом, мысленно договаривался с собой, а потом все же решил с ним расстаться. И что ты думаешь? — смеется нервно, — он попал в аварию. Такую, в которых не выживают, но он выжил. Точнее, выжило его покореженное тело, а куда делось его сознание, уж и не разобрать. И я из его бойфренда мгновенно превратился в мученика, которого приковали к его больничной койке. А мне было… только 19, — сжимает свои пальцы, — его родители стали считать меня своим сыном, своим первым помощником, я получал добрые слова от множества разных людей, я стал действительно мученически за ним ухаживать, считая это чем-то хорошим, хотя я… я так его ненавидел, Юнги. Разве так можно чувствовать? Но я его ненавидел. За то, что попал в эту идиотскую аварию так невовремя, и я теперь просто не могу уйти от него — мне казалось, что если я уйду, я стану великим грешником, что меня не поймут люди, что я предал любовь и верность. Ненавидел его за то, что он выжил. Ненавидел за то, что он так чертовски долго живет… я год был привязан к его телу и только и думал… Ну, когда же ты умрешь? Когда ты освободишь меня? Я ужасен, я знаю, — Хосок подбирает колени к себе, подрагивая, — и когда он ушел, я почувствовал только облегчение. На похоронах я плакал не меньше остальных, может, даже больше, но я плакал потому что он забрал у меня целый год моей жизни. Мне было так обидно за себя! Обидно за то, что человек, в которого я так сильно был влюблен… ушел с моим счастливым возгласом облегчения. Это ведь ужасно? И что, получается, каждый дорогой человек находится в зоне риска наших изменяющихся чувств? Вдруг каждый, кому я могу доверить свои чувства, может стать тем, чьей смерти я буду радоваться? И… и в тот момент я и понял, — голос подрагивает, — насколько это страшно связать жизнь не с тем человеком. Наши с ним отношения стали покореженной уродливой метафорой человеческих чувств. И, освободившись, я мог бы поступать так же как ты: мог бы не задерживаться с людьми, брать только то, что мне необходимо. Но мне необходима любовь, — обнимает сам себя, — я не хочу растрачивать себя на разных людей, я хочу верить в эту несчастную концепцию большой и сильной любви. И тут ты прав: лучше, наверное, больше никогда не приближатья к любви — не будет больно утрачивать веру в нее. Юнги пересаживается на кровать к Хосоку, перехватывая его холодные пальцы. Голубые глаза с глыбами внутри Чон будто бы отказывается поднимать, пряча их в стыде, но Юнги проходится по его бледному лицу, потом всматриваясь в длинные пальцы. — Получается, мы не такие уж и разные с тобой, Чон Хосок. — Да, Мин Юнги, — чуть раскрывает ладони навстречу движениям мужчины, — не такие уж и разные. Ты ничего не скажешь, насчет моей истории? Не скажешь, что я ужасный? Ты первый, кто все это слышит. — Ты не ужасный. Просто… стечение обстоятельств. Хосок, — приближается еще ближе, — если хочешь знать, то это все не делает тебя плохим. Я… не знаю, — сбивается, — я не могу собрать слова вместе, потому что в голове крутится только одна навязчивая мысль. Я должен сказать тебе совсем другие вещи — как минимум, поблагодарить за доверие и за то, что поделился со мной пережитым. Я должен сейчас поддержать тебя, а в голове только эти чертовы слова, которые совсем ни к месту. — Какие это слова? — Ты знаешь, — улыбается слабо, — ты меня тоже видишь насквозь. Ты знаешь, какая это мысль. — Я тебя вижу, — перекладывает свою холодную руку на лицо Юнги. Юнги почти разбивается в этом движении, отчего-то даже закатывая глаза, нервно сглатывая. Он затихает, прислушиваясь к звуку скользящих пальцев на его щеке, когда новые волны разбиваются внутри него: волны не в общепринятом смысле — что-то из области физики. — Ты хочешь предложить мне… попробовать? — голос Хосока подрагивает, когда он тянется к лицу ближе. — Да, — отвечает он уже почти в губы, стягивая очки с лица Хосока. — Мне страшно. — Мне тоже, — шепотом. Дыхание сплетается воедино, когда их губы касаются друг друга. Юнги аккуратно напирает вперед, начиная сжимать тело Хосока, чувствуя, как он отзывчиво откликается на каждое его движение — первый поцелуй их был пьяным от алкоголя, этот пьяный от мыслей и чувств. Чон льнет ближе, обхватывая горячую шею руками, когда Мин укладывает его на кровать, обхватывая его рукой бедро и устраиваясь меж его ног. Он целует еще и еще, пока воды чувств не начинают напоминать сладкое удушение, из которого не хочется выпутываться. Большинство мыслей и чувств не осознаются — этот момент становится чем-то совершенно неуловимым и порхающим: как если бы мечты вылетели из головы и ожили полупрозрачной тенью на стене… но когда Хосок притягивается к нему, разводя ноги, дымка дурмана будто бы рассеивается, и горячее возбуждение заставляет чувствовать Юнги здесь и сейчас. — Хосок, — слегка отрывается Юнги, — не обращай внимания на мой стояк… — усмехается, — члену я тоже приказывать не могу. Сегодня я… мне кажется, будет правильным, если… мы просто… — Да, — заканчивает мысль Хосок, — спасибо, — улыбается, — ты как будто сейчас одну мою мысленную проверку прошел, — быстро целует его в губы, усмехаясь, — надеюсь, ты не думаешь, что у меня какие-то проблемы с сексом, но… мне нужно время. Мой последний парень уже несколько лет лежит в могиле, так что… Мне надо время, — обнимает, — но как же ты целуешься… — Долгие часы практики, — ложится на него сверху, — Хосок. Мне правда бы хотелось, чтобы у нас все получилось. Но я не могу обещать, что… — Я понимаю. Я тоже. Мне хотелось бы, чтобы чувства были константой. Мне бы хотелось, чтобы я и правда мог быть уверенным в том, что ощущаю… — Я очень постараюсь, — смотрит в его глаза Юнги, — ты мне нравишься, если уж на то пошло. — Ты мне тоже симпатичен, — улыбается, помогая мужчине перекатиться набок, — Юнги? …Сквозь полупрозрачные занавески видно, как снег продолжает хлопьями заваливать дороги; желтая вывеска роняет свой свет на еще теплую курицу на столе, на закрытые банки с алкоголем — все это когда-нибудь превратится в мимолетное мгновение воспоминаний перед последней секундой жизни, которая поздоровается со смертью. Когда-нибудь это все превратится всего лишь в сон — наверное, есть смысл наполнить каждое мгновение хоть чем-то; в конечном итоге все это все равно превратится в угасающую пустоту; в конце концов, то, что обладает смыслом сейчас, перед смертью не будет иметь веса. А если неважно ничего, значит, важно все. Хосок решает вдруг, что обязательно запомнит этот момент в первозданном виде: и вывеску, и снег, и курицу, и мокрые волосы еще пока не совсем изученного Юнги на подушке рядом, и смерть бродящую сейчас по больнице Арлингтона, которая подзывает к себе отца Мина. Свободно выдыхая, Чон прижимается к Юнги, разыскивая его губы, безмолвно требуя, чтобы он обнял его сейчас же — чтобы то, что вскоре станет пустотой, было заполнено им. В этот мир все приходят в одиночестве; уходят тоже — у воспоминаний есть возможность слегка подправить такое недопущение, и пусть теперь мысли Хосока не будут окрашены только лишь виной — наверное, пора уже, наконец, выйти с кладбища. Юнги, зарываясь пальцами в волосы, льнет еще ближе, встречаясь с языком Хосока, и это вызывает уже не волны — шторм. Оказывается, раньше он чувствовал не слишком много. — Хосок… — вставляет между поцелуев, — с Рождеством. Мужчина раскрывает глаза, вглядываясь в голубые блестящие глаза Хосока — теперь ему становится тепло; угасащие звезды зажглись вновь. Улыбаясь, он слегка склоняет голову: — У тебя нет ощущения, что мы были знакомы раньше? — потряхивает головой, — глупо. Забудь. — Так и есть, Мин Юнги. Но мы только что познакомились заново, — целует, — с Рождеством.