Минута молчания

Следуя по дороге жизни, нужно научиться оставлять позади все то, что закончилось: плохие воспоминания и старые обиды, ошибки и былые разочарования, и конечно людей. Вот и сейчас кончено всё. Над зданием Мерсо расплывается огромное ночное небо, завораживающее своей красотой. Да, это прекрасная ночь. Прекрасна для смерти. Но сегодня умер не Дазай. Допустив одну ошибку в своей идеологии, под обломками вертолета покоится тело Федора Достоевского. Человека, планирующего все до мелочей, управляющего столькими судьбами и точно знающего расклад всех карт противника. И победил его тот, в руку которого всегда сыпались козыри, которых не должно было быть. Вроде это враг. А все равно он был.. Интересным? От победы над ним нет радости. Лишь желание остаться наедине с собой и подумать. О том, что могло пойти не так и почему случилось то, что два вроде даже понимающих друг друга человека ступили на столь разные пути. Хочется просто почтить его память. – И чего это ты не сыплешь остротами? Напоминая о своём существовании, задает вопрос Чуя. Но и в его голосе сегодня не слышно обычной наглости. Послевкусие и осадок в душе остался у всех причастных к последним событиям. Тем более что парень, бывший непосредственно рядом с Фёдором, никогда не сможет отделаться от призрака этих дней. – Просто не хочу. Не сегодня. Обычная манера неопределённости, что всегда так раздражала, сейчас рождает лишь тихое понимание. – Кажется я понимаю. Федор был не обычным врагом. Давай почтим его минутой молчания? В ответ лишь спокойный кивок. За спинами двух парней все так же тихо стоит на коленях Гоголь, столь противоречивый человек, который кажется до конца и не понял, так ли ему нужна была смерть Федора. Однако надо отдать ему должное, он организовал все интересно. И давно прощается с союзником-врагом, прижимая к себе последнее напоминание – оторванную руку. Рваная рана неприятного вида, лишь слегка припрытая остатками одежды, кажется совсем его не беспокоит. Пора и остальным вспомнить все, что происходило, и отпустить душу своего противника.

***

Последние сутки, да и вообще уже давно, Накахара, исполняя роль вампира, находился рядом с Достоевским. Со своими силами он сумел завоевать своего рода особое отношение с его стороны и стал чем-то вроде.. телохранителя? Он сопровождал его и во время побега из тюрьмы, тех самых "Игр Гоголя", которыми все закончилось. Федор всегда казался жутким человеком. Он почти также расчетлив, как Дазай, но при этом в разы более холоден, недоверчив и опасен. По крайней мере, производил такое впечатление. И честно говоря, эта маска наводит меньше жути, чем моменты, когда она трескается и из-за нее показывается настоящее лицо. После ее фальшивость становится известной, и это хуже, чем верить в изначально неестественную природу. Да, для себя Чуя сделал вывод: Федор не тот, кем кажется. Люди обычно называют подобное раздвоением личности, но этот случай больше похоже на одержимость. Накахара знал, как это выглядит и ощущается. В нем и самом есть существо, что старается взять контроль. Арахабаки, будь он неладен, древний бог, несущий с собой лишь разрушения. Но если парень еще борется, то Достоевский – случай противоположный. В его теле не способность борется за главенство, а обладатель пытается вырваться на волю. И эта сила просто ужасна, если смогла подавить носителя. Она настойчива и чужеродна, темнее тьмы и явно не творение добрых сил. Что-то куда более древнее, однако не языческое. Скорее существо из того ада, о котором нам говорят проповедники более поздних религий. Да, это ужасно во всех проявлениях. Отвратительно, мерзко и до животного ужаса страшно. Но и этому существу периодически не удается сдерживать хозяина, и в такие моменты становится еще и больно смотреть на все это. Когда такое произошло впервые, у Накахары были сомнения в правдивости происходящего. Было ощущение, что Федор вновь разыгрывает для кого-то четко продуманный спектакль одного актера. Он порой делал так со своими врагами. И зачастую маневр проходил успешно. Но для кого это сейчас? Уж не заподозрили ли его в далеко не вампирской природе? Хотя нет, не может быть. Он не мог себя ничем выдать.. Эти мгновения навсегда отпечатаются в памяти Чуи. В большом зале, где не так давно были оглашены правила начавшейся игры, Достоевский вдруг повалился на колени. Все его тело задрожало, лицо скрыли упавшие темные пряди волос. Однако когда он поднял голову, стало еще страшнее. Это были глаза совершенно иного человека, словно на его месте появилась точная копия с отличающимся в корне характером. В глазах и всем выражении лица не было той холодности и спокойствия, постоянно скользящих в привычном облике. Растерянность и страх – вот что было. И этот взгляд медленно поднялся к Накахаре, которому хотелось сделать что-то, но было нельзя – отхождение от роли приравнивается к мгновенной смерти. Когда Федор заговорил, и его голос был абсолютно другим. Вот насколько могут поменять человека хоть какие-то эмоции. Хотя, это ведь даже не один и тот же человек. И один из них просто существо, по-другому не назвать. – Кто вы? Хотя нет, это не важно, у меня нет времени. Пожалуйста, помогите мне. Я одержим демоном с самого детства, и не помню что делаю большую часть жизни. Я Федор Достоевский, и на моей совести наверняка уже жизни сотен человек. Пожалуйста, покончите с этим и убейте меня.. Монолог лился и лился, быстро и насыщенно, переходя от одной темы к другой и не давая времени на размышления. Словно этот человек, пусть и был растерян, пусть и голос дрожал, но проговаривал его не один раз, зная, что может не уложиться в отведенный срок. Если это правда – то сердце сжималось от одного представления того, как этот несчастный чувствует себя и насколько ему тяжело. Однако никто не знает, где у Достоевского кончается ложь и есть ли у нее грань вообще. Неверное восприятие, один шаг, оплошность или недосмотр – и всё, с Федором игры в доверие ничем хорошим не закончатся. Вот слово прерывается на половине, и взгляд вначале мутнеет, а после вновь становится привычно-ледяным. И Федор уже знает, кто перед ним, и пусть вампир не должен ничего понимать, общается на равных, подчеркнуто вежливо и официально, словно в глубине души забавляясь всем происходящим. – Простите, Накахара-сан. Советую вам где-нибудь укрыться, наверняка тут вскоре будут охранники. И вновь как ни в чем не бывало. Сухое извинение и будто продолжение прерванного диалога.. хотя нет, это все тот же монолог с исполняющим все просьбы слушателем. И в этот раз моментально повинуясь – да, годы работы в одной сплошной непредвиденной ситуации дают хороший опыт – уже из-за угла коридора Чуя наблюдал, как Федор, что-то шепча под нос и чему-то посмеиваясь, видимо людской слабости, поднимается, наигранно отряхивает одежду, словно в идеально чистом помещении, куда без досмотра не проскочит и пылинка, можно испачкаться, и занимает прежнее место на выступе стены, видимо предназначенном для.. отдыха патрульных, которого у них быть не должно?

***

У Чуи было достаточно времени на то, чтобы подумать о произошедшем. Ему не нужно было сейчас заниматься более ничем. Главное следить за контрольными точками плана Дазая, которых всего штуки три, и быстро реагировать на слова Федора. Однако видимо существовала зависимость между степенью активности и частотой эпизодов смены личности, потому что второй такой раз произошёл скоро. В диспетчерской комнате Мерсо, при свете голубоватых экранов. И это было даже не тогда, когда в хитрую ловушку был заманен Сигма. Тогда явилась профессиональная актерская игра, а до этого – настоящая борьба демона и человека. Истинная личность помнила прошлую встречу. И после неприятного зрелища перехода начала с прерванного места. – Вы не убили меня? Я понимаю. Взять на душу грех тяжело, но подумайте обо мне, сколько вины я несу на себе? Умоляю, завершите мучения этого мира и меня! Чуя был бы с радостью. Он понимал, насколько это плохо. Представлял, что если уж его ощущения после того, как способность вырвалась и разрушила целый город, были ужасны, то человек, живущий так постоянно, давно должен был сойти с ума.. Он рад был бы облегчить участь несчастного, но видя непредсказуемость таких сцен, понимал – если не успеет закончить до обратного перехода, наступит конец. И наступил бы. Накахара готов был уже сделать шаг вперед, не в силах смотреть на панически бегающие глаза человека, что оказался слишком слаб даже чтобы встать. Но тут и силы вернулись к нему, и потусторонняя холодность. Хорошо, что Накахара не успел поддаться представившемуся удобному шансу.

***

Да. Сейчас, под открытым небом, в воспоминаниях, это не настолько плохо. Тем более зная, что все завершилось как и хотел мученик. Но в запертой коробке это было просто ужасно. И Чуя помнит, что в довершение ко всему Федор фанатично исповедовал христианство. В моменты изменений попутно с монологом он доставал из-под тюремной формы серебрянный крест и яростно шептал под нос молитвы, прося своего Бога о прощении. Это было еще хуже, если понимать, что для этого человека не осталось ничего кроме слепой веры в Бога, помогающей не сойти с ума. Чуя был бы рад вознести молитву за упокой его души, но не знает как. Просто мысленно просит, чтобы чистый дух отправился на небо. А та тварь, что заставила слабого человека страдать и творить зло в мире – пусть сгорит в аду. Ад есть почти в любой религии, и пусть мучается во всех сразу. Прощай, Федор Достоевский.