Сплетаясь хвостами

Юнги — крайне неловкая, вечно попадающая в проблемы русалка. Чимин не удивится, если узнает, что тот утонул, случайно упав с корабля, ему вообще кажется, будто так все и было. Он совсем недавно доставал его из сетей рыбаков, потому что Юнги уплывал от него и не заметил леску, а на прошлой неделе он специально показал себя человеку, чтобы просмотреть, как тот будет кричать и убегать. Чимин тогда лишь по лбу себя в отчаянии стукнул и утянул за собой на дно. Он все думает: «Почему меня вообще волнует вот это вот нечто?», — но ответа на вопрос так и не находит, лишь улыбается неосознанно, когда Юнги игриво стреляет глазами, проплывая мимо (он обязательно врезается в кого-нибудь в такие моменты) или когда Юнги рассказывает о том, как за акулой гонялся, или когда Юнги просто находится рядом. У Юнги хвост темно-голубой, волосы такие же по цвету и клычки острые, маленькие, выпирают чуть-чуть. У него глаза темные, черные, с забавными искорками, противоречащими печали на дне вытянутых зрачков. Его улыбка широкая, красивая, обнажает десны и острые зубы. Кожа белая с синими венами под ней. И весь он такой до одури прекрасный, волшебный. Чимин бы идеальным его назвал и прильнул всем собой, чтобы согреться в холодных водах моря, получить ласку, которой Юнги всегда делится щедро: обнимает за талию со спины, нежно трется о шею щекой, гладит перепонки на крючковатых пальцах и вечно норовит провести широкой ладонью по сильному хвосту. Он всегда первым кутается в объятья, ненамеренно приручая к своим печальным глазам. Так, что да. Чимин мог бы назвать его идеальным. Но не сейчас. Сейчас злость в нем сильна, как никогда, оттого он тащит Юнги, сжимая тонкое запястье с силой, оставляет следы от когтей на нем. Все внутри горит от ярости. Рыжий хвост нервно расталкивает толщи воды, разгоняет их, позволяя набирать скорость. Юнги за ним еле поспевает. Чимин затаскивает его в пещеру, разворачивает грубо, отталкивает к стене смотрит в блестящие темные глаза. Юнги чуть не поймали браконьеры, заманили его в сеть какой-то банальной безделушкой, коих много валяется на дне. Непонятно совершенно, зачем ему нужно было сломя голову плыть на блеск, угрожающий его жизни. Если бы Чимин рядом не оказался, если бы не помог сеть разорвать, его бы забрали в какой-нибудь музей уродов или убили, чтобы продать красивый хвост за бешенные деньги. Смерть была так близка. Ей не хватило лишь пары мгновений, чтобы схватить в свои когти неугомонную русалку, сжимающую теперь в одной руке злосчастный золотой медальон. Чимин скрещивает руки на груди, недовольно смотрит на Юнги, виновато опустившего голову, и внезапно удивляется его поведению. Обычно в ответ на его недовольство прилетает широкая улыбка и мелкое подрагивание плеч, скорее всего, от смеха. Иногда так жаль, что в воде не распространяются звуки. Услышать смех Юнги не удавалось ни разу, только голос и тихое пение, на камне у кромки воды. Песня тогда была тоскливая, полная отчаяния и безысходности, от которого хотелось то ли спрятаться, то ли подплыть ближе, чтобы обнять, укрыть собой от боли. В ушах до сих пор звучит бархатный голос, манящий к себе, переворачивающий все в груди вверх дном, и болезненное: Мне снится белый океан, Мне снится, как моя сплошная Вдруг обрывается, прости. Юнги тогда был сам на себя не похож. Тихий, незаметный, печальный, одинокий — другой. И сейчас он такой же: едва заметно шевелит хвостом, чтобы не упасть на пол пещеры, головы не поднимает, чем мешает заглянуть в глаза и понять его хотя бы так. Чимин не выдерживает, подплывает ближе, обнимает крепко. Юнги вцепляется в него ладонями, вонзает в бока обломанные коготки. Боль приходится терпеть, потому что он трясется. И в этот раз не от смеха. От плача. Чимин не видел никогда, как Юнги плачет. Только широкие улыбки и усмешки. Но видеть его таким не хочется, поэтому он сжимает в руках сильнее, дарит безмолвную поддержку и только спустя пару минут аккуратно отстраняет за плечи, чтобы обеспокоенно заглянуть в глаза вопреки страху столкнуться с юнгиевой болью. Он приближается носом к щеке, утыкается в нее в доверительном жесте, трется, неуверенно высовывает кончик языка и лижет щеку. Юнги крупно вздрагивает, не ожидая получить ласку, но прижимается ближе. Он прикрывает глаза, вверяя себя в заботливые руки, расслабляется. Чимину приходится работать хвостом за двоих, чтобы они не упали или не всплыли под потолок сводов пещеры. Хотя последнее ему подает идею. Он аккуратно уплывает из пещеры, стремится к поверхности воды, сжимая в объятьях притихшую неугомонную русалку и стараясь не торопиться, чтобы давление не сыграло с ними жестокую шутку. Ночь уже давно заняла свое место. Луна мертвым светом окрашивает волны. — Я… — хрипит отвыкшими от разговоров голосовыми связками Чимин и замолкает, когда Юнги осторожно открывает до этого зажмуренные глаза, улыбается робко, протягивает пальцы, неуверенно касается скулы Чимина, гладит. Его хвост мерно покачивается, задевая хвост Чимина осторожно, нежно настолько, что того дрожь пробивает. Юнги знает уже давно, что касаться чужого хвоста можно только с разрешения, Чимин долго и упорно рассказывал ему об этом жестами, когда тот только-только превратился в русалку и был слишком любопытным, все лез к рыжему хвосту Чимина. При чем только к его хвосту. А того трясло от робких касаний. Слишком хорошо. С момента появления Юнги у него не было никаких связей, не мог позволить касаться себя, перед глазами была только улыбка, обнажающая острые зубы, и синий хвост. И сейчас, когда Юнги так близко, хочется вжать его в себя, сплестись хвостами и прильнуть к губам. Дыхание прерывистое, шумное, кожа противно сухая. Но Чимин об этом думает вскользь, его волнуют только чуть приоткрытые губы Юнги. И он неуверенно касается их неловким чмоком. Юнги фыркает забавно и впутывает пальцы в волосы, прижимает к себе, целует страстно, кусая губы и кончик языка. Чимин стонет в поцелуй. Не от боли, от контраста страсти в укусах и нежности в пальцах, вплетенных в волосы и перебирающих пряди. Чимин прижимает его к себе за талию, понимая, что так точно заденет чувствительный хвост. Глаза Юнги распахиваются широко. Он удивленно смотрит, а Чимин медленно тянет его под воду, мысленно плюя на желание поговорить по-человечески, а не приевшимися жестами. Юнги льнет ближе, но хвостом не шевелит, словно боится. Только руками гладит бережно спину и бока, целует шею. Чимин откидывает голову, позволяя ласкать себя. Сам он нежно перебирает длинные пряди волос, путает в них пальцы, чешет осторожно кожу головы острыми коготками, робко оплетает хвостом хвост, чем срывает, он уверен в этом, стон. В нем нет сомнений: по любому Юнги наслаждается. Иначе быть не может. Его бьет мелкая дрожь, она проходится по телу Чимина. Юнги неуверенно повторяет действие. Он вжимает в себя, опутывает руками и хвостом. Чимин аккуратно гладит его хвост подушечками пальцев, обводит бережно каждую чешуйку. Юнги тычется лбом в плечо, в порыве двигает хвостом, и Чимин стонет от наслаждения, прострелившего все его существо. Он вдыхает жабрами воздух жадно, словно заново учится дышать под водой. Врать себе, говоря, что просто у него секса давно не было — глупо. Дело в Юнги. В том, как он неловко сжимает слишком сильно их хвосты, едва не причиняя боль. В том, как жмется доверчиво, подрагивает мелко-мелко в руках. Чимину нравится неловкость, неопытность Юнги. Нравится сжимать его, лишая кислорода. Он приникает к губам, лижет их, наслаждается податливостью. Чимин осторожно гладит плавник позади хвоста, и Юнги крупно вздрагивает, обмякает. Он сонно смотрит на Чимина, но у того возбуждение все еще в крови, поэтому Юнги губами спрашивает: «Можно?», — чтобы спросить это жестами, нужно отпустить Чимина, а ему этого делать не хочется совсем. Ответом ему служит кивок, и Юнги хищно ухмыляется. Он опускается на уровень стыка хвоста и человеческого тела, целует кожу и чешую одновременно, ласкает сильный хвост подушечками пальцев, гладит плавники, Чимин сжимает несдержанно его плечи крепко, вонзает когти в кожу. Наслаждение в крови бурлит, затмевает разум, стоны пузырями вырываются изо рта. Без единого звука. Только дрожь и мутный взгляд позволяют понять, как ему хорошо в бережных руках. Оргазм настигает слишком внезапно, прошибает тело стрелами наслаждения, Чимин обмякает, опускается в руки Юнги. Складывает пальцы в неприхотливое: «Люблю». Сразу после этого показывает неуверенно: «Боялся тебя потерять». Юнги тычется носом в щеку, трется ласково, целует трепетно, задерживая губы. И Чимин расслабляется. Он обнимает крепко и все думает о том, какого было бы обнимать Юнги, если бы они были людьми? Слушать его дыхание, смех, голос, кормить с рук сладкими фруктами. Любить его без холодной воды между их телами с теплом и нежностью. Согревать, закутывая в одежды и пледы. Чимин часто скучает по человеческой жизни. Его утопили. Он не хотел умирать, но за него все решили, а попытки вновь стать человеком не увенчались успехом. Зато он встретил Юнги. И это уже радует, уже не так холодно в чужом мире. Юнги обводит линию его подбородка кончиками пальцев. Его взгляд встревоженный и все еще сонный. Чимин тянет его в пещеру, чтобы улечься спать. Но Юнги останавливает его, жестами спрашивает: «Ты жалеешь?». Чимин не может ответить ни да, ни нет. И то, и то ложь. Он жалеет, что не может стать с Юнги людьми, но не жалеет о том, что они любят друг друга. Заминка обижает Юнги, но Чимин не позволяет уплыть ему, отвечает: «Я жалею, что мы не люди, но я безумно люблю тебя, поэтому счастлив даже будучи русалкой». Юнги обнимает крепко, и Чимин вновь работает хвостом за двоих. Он берет Юнги на руки, плывет к пещере. Там укладывает бережно на твердый камень, ложится рядом и прижимает к себе крепче. Юнги оплетает его талию руками, целует в шею и засыпает моментально. Чимин погружается в сон сразу же за ним. И ему неожиданно становится тепло, когда мелкие пузырьки дыхания касаются его шеи. Потом он узнает, как Юнги стал русалкой и начнет беречь его куда усерднее, душить заботой, ответом на которую всегда будет служить смущенная улыбка. Ему до сумасшествия хочется прогнать печаль из темных глаз и согреваться бесконечно в холодных руках. Лишь иногда Чимин просит спеть что-нибудь, спрятавшись в скалах, незаметно проверяя этим, насколько успешно у него вышло прогнать чужую боль. И судя по тому что песни сменились. У него все получилось.