четыре

      Когда Минхо получает предложение прийти в студию и посмотреть, как работает Джисон, он не то чтобы рассчитывает на что-то интересное. В музыке он понимает примерно ничего, а её производством не заинтересован и подавно. Но Джисон — он милый, забавный, красивый и интересный. Он любит болтать обо всём на свете, создаёт комфорт одним своим присутствием и вообще-то зовёт Минхо уже на четвёртое свидание. Джисон его интересует.       Наверное, поэтому Минхо даже не задумывается перед тем, как согласиться.       Джисон встречает его у входа в офисное здание. Тёмно-серые улицы отражаются от стеклянных стен обесцвеченным небом — Минхо хмурится, едва различая утонувшие во мраке ступени под ногами, и подвисает, когда натыкается взглядом на лицо Джисона. Губы, надутые в очаровательной задумчивости, тонкие брови и большие глаза. Весь Джисон состоит из противоречий и странно заметных тонкостей, будто собранный из разных деталей: характер, внешность, увлечения и даже манера речи. Громкий голос, привычка болтать, пока не заткнут, — душащая скромность и неуверенность в себе. Мягкие черты лица, плюшевая одежда — повадки, слишком горячие, чтобы называться мелкими, и слова.       Говорит Джисон так, что на первой же встрече собственным языком прокладывает Минхо персональную дорогу в ад. Но сначала — в затянувшийся сеанс расслабляющего душа. И дрочку до звёзд перед глазами. Его голос, мысли, всегда почему-то уместные паузы и слова, слова, слова. Минхо страшно вспоминать о том, как звучат его песни.       Поэтому он выслушивает ворчание Джисона на кофейню с первого этажа, пока они поднимаются по лестнице, расспрашивает о его самочувствии, вспоминает про какие-то трудности с установкой какой-то программы, о которой тот упоминал на прошлой неделе, и отключается, как только разговор доходит до музыки.       — …а он мне говорит, прикинь, «подчисти интро, и будет норм». Норм! Нихуя себе, да? Чанбин тогда, правда, сказал, что всё и так норм, но Чан, кажется, просто уснул, и… — Джисон, до этого ковырявшийся ключом в дверном замке с таким явным усердием, что его голос, обычно звонкий и чёткий, с трудом пробирался сквозь эхо в пустом коридоре, оборачивается. Минхо ловит его взгляд легко, уже почти привычно, и различает в нём извинения. Хмурится.       — Что?       Джисон поджимает губы. Дверной замок тихо хрюкает.       — Прости. Я опять заболтался, да?       Он отступает от открывшегося прохода в студию и мягко, едва ощутимо прихватывает Минхо за талию, когда тот проходит вовнутрь. Касание, больше похожее на случайное и точно не прямое, пробирает Минхо колючими вспышками по пояснице. Он встречает их со смиренной усталостью — да, такое бывает, да, Джисон привлекательный, да, Минхо давно ни с кем не был, и да, Минхо любит внимание. А ещё любит приятные запахи и слова.       Джисон преуспевает и в том и в другом.       — Хочешь послушать тот трек? Он пока без голоса, потому что мы ещё не согласовали текст и звучание, и Чан всё ещё отсыпается, но в целом… — Он оборачивается неожиданно резко — едва уловимый шлейф чего-то свеже-сладкого раскатистыми волнами перетекает к Минхо, сидящему у него за плечом. Горячий выдох Джисона мажет ему по щеке, едва ли задевает край верхней губы. Минхо теряется всего на мгновение: кожу печёт, как после ожога. Их взгляды нащупывают друг друга почти что физически.       Минхо кивает.       Мелодия доходит до него не сразу, словно нарочно запаздывая и увиливая. Джисон словно нарочно подсовывает текст ему прямо под нос. Чёрно-белые полосы рябят перед глазами и никак не сходятся в буквы. Музыка растекается по коже мурашками, только когда взгляд различает короткие, почти обрывистые строчки за слоем карандашных пометок, — тогда же наконец оживают слова.       Они меняют мелодию, глушат пустоту и звучат в голове колющим голосом разума, разогнавшейся кровью. Они жарят под сердцем и зеркалят удары; играют на рёбрах, будто на клавишах. Джисон тихо мычит себе под нос, почти шевелит губами — Минхо уверен, что те же слова, что и в чернилах. Они прихватывают искрами по позвоночнику и ими же освещают почти не мнимый алтарь. Джисон, раскрытый, возможно, вывернутый наизнанку — кривыми швами и осыпавшимися блёстками жизни наружу, показывает так много себя, что у Минхо лопается сердце.       На похвалу Джисон лишь улыбается, счастливо-смущённо; кожные лучики растягиваются от уголков глаз аж до самых висков. Минхо, глядя на это, почти осознанно шагает в давно ожиданную пропасть.

~

      Когда они встречаются снова, Минхо уже чувствует чуть больше простой усталости.       Они с Джисоном, кажется, сближаются. Списываются чаще, рассказывают больше — и среди этого приятного «ближе» Минхо ненароком снова нащупывает слова. В сообщениях, голосовых и даже на фотографиях. Джисон говорит — и сам же, будто нарочно, выворачивает карманы, забитые горячо любимым мусором — пережитками и воспоминаниями прошлых лет. Булавка, больно кольнувшая палец, — она шла вместе с красивым значком в виде новой работы бариста; свёрнутый в кривой кораблик флаер затёрся и растерял пару разноцветных букв, но всё ещё хранит прикосновения лучшего и единственного друга ещё со школы. Джисон раскрывается сам, словно так и надо, и Минхо понимает, что пропасть, в которую он свалился ещё тогда, всё это время была Джисоном. Его миром, его душой, его жизнью, его словами.       Джисон подпускает Минхо так близко, что тот сам начинает задумываться, а когда будет слишком: когда он в очередной раз придёт к нему в студию, чтобы просто помаячить за спиной и поиграть в судоку на телефоне, или когда позовёт в гости, или когда позовёт выпить в тихом баре, или когда сам вдруг окажется у него дома в полпервого ночи? То есть сейчас?       Джисон, сонный и помятый, выползает к рабочему столу, уже вроде как укутанному тишиной ночи, и слипающимися глазами шарит по монолитной — по крайней мере такой она выглядит со стороны Минхо и с дальнего края кровати — клавиатуре. Он доделал трек, записал голос, сделал ещё кучу всего того, чего Минхо не понимает и вряд ли когда-нибудь поймёт, и решил рассказать об этом прямо на середине «Общества мёртвых поэтов». Прямо на моменте, когда Чарли Далтону месили лицо. Робин Уильямс бы зарыдал.       — Ты серьёзно? — Минхо ёрзает под раскрывшимся одеялом. Прохлада скользит дрожью по венам. — Может, лучше завтра?       Джисон отмахивается, как от надоедливой мухи.       Минхо понимающе поджимает губы и скучающе тычется взглядом в его затылок. А затем случайно самым краем глаза цепляется за дрожащую чёткостью линию. Та, аккуратная, плавит пространство и расслаивает воздух, словно от сильного жара. Щека, нос, лоб над правой бровью — границы такие плавные, что Минхо, засматриваясь, теряется в пространстве. Джисон весь, будто нарочно, такой красивый, что даже не особо реальный.       Он кликает мышкой и торопливо, почти путаясь в собственных ногах, валится обратно на кровать, подползает поближе к Минхо. Его тело, вполне осязаемое, опаляет Минхо жаром и им же спирает дыхание. Джисон рядом — и Минхо хочется сделать хоть что-нибудь, чтобы в груди скребло не так больно. Джисон рядом — и Минхо хочется ещё ближе.       Знакомая мелодия мешается с тихими отзвуками знакомого голоса, прихватывает мякоть под рёбрами. Плечо Джисона прислоняется к Минхо так естественно, будто всегда там и было. Будто мурашки под кожей, тянущиеся навстречу прикосновению, всегда перерастали во что-то гораздо ярче простого «хочу». Будто слабости всегда так легко туманили голову.       Слова, те самые слова шёпотом прихватывают сердце. Минхо роняет взгляд на Джисона всего на мгновение, чтобы скрыто и мельком, — и задерживается на долгий, тягучий взрыв кипятком под рёбрами-клавишами. Джисон проговаривает слова одними губами, сосредоточенность растекается по его лицу тихой расслабленностью. Он, кажется, выслушивает недочёты или что там ещё может делать со своей музыкой музыкант, но обострившийся от бурлящего внутри напряжения мозг Минхо сосредотачивается на другом. Смуглая, почти перламутровая в свете настольной лампы кожа, родинка у левого крыла носа, тонкая шея и кадык, будто посаженный на мягкую пружину. Джисон выглядит так горячо, что Минхо на секунду, на ужасно приятную и ужасно короткую секунду забывает, что вообще-то пришёл не за этим. Что Джисон, вообще-то, его ещё даже не касался — так, чтобы намеренно и открыто.       Песня заканчивается снаружи, но внутри ещё долго покалывает остаточными словами-иголками, скачет от лёгкого к печени, почти игриво скребёт по костям. Джисон ловит взгляд Минхо уверенно и открыто, так, словно в этом нет ничего превышающего границы дозволенного. Так, словно Минхо не пытается определиться, сожрать его сейчас или попозже.       — Ну как?       Минхо молчит. Мысли, адекватные, здоровые мысли разлетаются из головы, как бильярдные шарики. «Ближе, ближе, ближе» звенит мелкой дрожью по всему телу и молниями по позвоночнику. Джисон, кажется, начинает напрягаться.       Минхо чувствует, как начинает потряхивать и снаружи.       — Насколько это будет слишком, если я сейчас тебя поцелую?       — А?       Губы у Джисона горячие, мягкие и податливые, словно бесконечно меняющие форму. Минхо ловит их края своими, гладит языком — и всегда, всегда находит продолжение их мякоти дальше, чем раньше. Джисон, кажется, весь такой абстрактный — наверное, поэтому его так много везде и сразу: губы на губах, руки на плечах, животе и бёдрах, дыхание… Дыхание стелется трескучим туманом по коже, едва не вскрывает мурашки.       Джисон стонет — ломко, звук, как подстреленный, валится Минхо на язык и скатывается к самому корню. Минхо сглатывает его весь и давит бёдрами глубже — туда же, куда и раньше. Джисон всхлипывает снова. Близость морочит голову, забивает сознание ватой и кипятит кровь — а может, и Джисон. Минхо цепляется за него, оглушённый стуком собственного сердца, и впивается губами в его. Твёрдый член упирается в живот; когда Минхо проезжается по нему низом ладони, Джисон задушенно вскрикивает. Его глаза почти физически нащупывают Минхо: слова в них читаются так ярко, будто неоновой вывеской бегут прямо по радужке. Конечно, другие, конечно, теперь с точно выявленным адресатом, конечно, конечно, конечно — но это всё ещё слова. Минхо молится, чтобы Джисон не вздумал произносить их вслух.       На вкус он такой же, какой и на вид — ломающий Минхо кривыми разрядами и пульсирующий внутри. Минхо обхватывает губами головку и протаскивает пальцами Джисону по бёдрам, натягивает на лобке кожу, оглаживает основание члена. Джисон под ним дрожит так крупно, что его зрачки, почему-то легко различимые за вязкой темнотой, увиливают от прямого контакта. Когда Минхо берёт больше и туго трётся основанием языка о головку, кончиком мажет по взбухшей вене, Джисон крепко жмурится и едва не зажимает его голову бёдрами.       Минхо разводит их шире — щекотливо рассыпается подушечками пальцем по изгибам, лобку; с нажимом проходится ладонями по тазовым косточкам, ныряет под огромную футболку на впалый живот. Затем возвращает одну к основанию члена, тугим кольцом гладит там, где не достанет губами. Его член, ещё не тронутый, неприятно упирается в ширинку джинсов и отзывается на каждый неровный вздох Джисона сочащимся напряжением. Минхо заглатывает глубже и сжимается горлом.       Джисон ахает, кажется, давится вдохом и впивается пальцами в скомканную простыню — такой красивый, почти невозможный. Минхо ускоряется, давит языком на уретру и впивается в него взглядом настолько крепко, что почти рассматривает кости. Джисон смотрит в ответ: приподнимает голову и щурится, вглядываясь в темноту, — и Минхо лишь втягивает щёки и ныряет ещё глубже, давит под яйцами. Едва ощутимо соскальзывает ниже, к анусу. Джисон взрывается прямо у него во рту.       Джисона раскидывает по кровати словно отдельными частями. Взъерошенный и задыхающийся, он гоняет спёртый воздух в груди и пялится в потолок. Молчит. Минхо запускает ладонь себе в штаны.       Его взгляд облизывает напрягшиеся под кожей мышцы, плавные изгибы бёдер и талии, капли спермы на животе, распахнутые губы и дрожащие ресницы. Джисон прикрывает глаза — яркие белки мелькают между веками выпавшим джекпотом на игровом автомате. Минхо хватает прикосновения, чтобы кончить.       Позже Джисон выдыхает тихое «ого» прямо Минхо в губы и всё-таки выпрашивает обратную связь на песню. На похвалу он всё-таки реагирует ещё лучше, чем на простую ласку. Минхо от этого тает окончательно — и тогда же сообщает Джисону.       Ненамеренно и неоткрыто теперь у Джисона просто не получается: Минхо обнаруживает его руки на себе всегда, когда решает обратить на это внимание, а губы… Губы он находит и сам — причём с поразительной периодичностью.       Они с Джисоном сближаются и дальше — но теперь в нескольких плоскостях и с вывернутыми нараспашку карманами-жизнями. И у Джисона ещё остаются некоторые преимущества в виде трёх слабостей Минхо и себя — в качестве четвёртой.