Маленькая меланхолия

«Я ненавижу тебя не потому, что я спятил. Я спятил, потому что я ненавижу тебя»

      Лёша жалеет, что стал подслушивать низкосортные диалоги общества высокопоставленных, что позволил себе находиться на кошмарной церемонии, не проигнорировав зов любопытства, и проклинает тот день, когда знаменитый прокурор положил свой пожирающий глаз на молоденькую девушку, из корыстных целей покорно лёгшую к ногам спонсора и ни разу не сделавшую попытки хотя бы привстать. Впоследствии то, что казалось ей красивой игрой в спутницу миллиардера, обернулось сожжением собственной жизни в стенах ЗАГСа, но с мужем ведь и в горе и в радости, даже если для него ты очередная живая игрушка с идеальными параметрами, смиренно терпящая многочисленные измены и террор и бестолково согласившаяся закрепить многострадальный союз, годовщина которого празднуется в специфичном месте. Будь проклят и тот день, когда он сам беспечно условился составить компанию своему одногруппнику с юрфака престижного университета, шурину богача, на пир самолюбия и моральной смерти в дальней стране.       Должно быть, по углам помещения возится нанятый фотограф в поисках лучших ракурсов и почти бесшумно щёлкает камерой – провокационная годовщина свадьбы влиятельного прокурора точно прогремит в интернете и по телевидению. Макарова не напрягает то, как он получится на снимках: болезненный озноб гадко щипает побледневшую кожу и подрагивает внутренности в противовес сгорающим лёгким, иллюзорно простреленным рваным дыханием. Руки инстинктивно скрещиваются на истерически колеблющейся груди в попытке спастись от происходящего армагеддона; голова ощущается чужой, позаимствованной у незнакомца, и, как у брошенной в одиночестве тряпичной куклы, она наклонилась вниз, изнывая от навалившейся тяжести. Думать и рефлексировать стало пыткой, в никчёмной попытке заново собраться воедино остаётся только рассматривать кроваво бордовый ковролин с жёлтыми узорами и молиться. Кому – вопрос открытый, до Создателя не докричишься.       Однако один из присутствующих честно упивается горьким страданием. В извращённом видении мира нотка жестокости присуща любой радости и всякому наслаждению, хотя, по правде говоря, он тоже не слишком рад давно прошедшему бракосочетанию: девушка не под стать супругу хорошенькая, олицетворяющая непорочную прелесть в чистом её виде, чувственная и фанатично верная, и он бы с превеликим удовольствием забрал её себе поиграться, не будь жених его отцом, норовящим безжалостно вырвать кадык даже родному сыну за малейшую неповинность. Яблоко раздора от родной яблони далеко не падает, поэтому изуродованное существо и развлекает беспокойство не подозревающего о наблюдении юноши, одиноко затерявшегося в толпе ему неравных, но нет, он не пай-мальчик, не уступающий трусишка на побегушках папеньки, а лишь молодая копия устрашающего создания с горячей кровью и ещё остервенелым рвением к неведомым ощущениям. Впрочем, и не отчаянный самоубийца.       Каштановые волосы, наверняка ни разу не тронутые окрашиванием, неряшливо треплются от дёрганного перебора, попадая в распоряжение свечения хрустальных люстр и выцветая в золотисто-соловый оттенок. Не на каждый механический щемящий вздох сердце отвечает мышечным сокращением, но следом предательски оживает, стонет, а не стучит, бьётся о трескающиеся рёбра в расстроенном ритме. В прогрессирующей тоске и апатии для него нашлось определённое мазохистское наслаждение, которое раскалённым острием вонзается в грудное нутро и в какой-то степени занимает бездельное пребывание. Не кажется странным отсутствие скрывающей маски, заданной дресс-кодом, на озадаченном лице: заметно потасканные чёрные Конверсы с длиннющими шнурками, несколько раз перевязанными вокруг тонкой лодыжки и завязанными в аккуратный бантик, комично контрастируют с дизайнерским – как он его вообще достал? – костюмом и выдают не слишком толстый кошелёк и ненадобность в сокрытии и так не известной подавляющему большинству личности.       В сравнении с Макаровым и год как супруги выглядит полными своеобразной радости и заинтересованности в происходящем. Его фиалково-голубые, чаще обращённые в пол глаза отливают неестественными сиреневыми лентами пламени, робко и оценивающе ходят по залу, хотя пораньше, на закате, румяно-лавандовое небо отражалось от радужек в приглашающем к умиротворению жесте, и, не имей статуса гостя, он бы обязательно принял зов. Ходит поверье, что фиалки пробуждают воспоминания об умершей любви, однако нечего вспоминать – ничего и не умирало. Свыкшееся с тоской среди зазнавшихся сердце никогда странно не грелось от мыслей о ком-то настолько близком, которого можно поцеловать и сжать по-особенному, и билось не трепетной заботой, а движимой им мстливой яростью или меланхолией. Его мысли заняты не разработкой тактик игры и надеждами на выигрыш крупной суммы, а... Интересно, а этот прокурорский подсосок Кирилл действительно так хорошо трахается, как говорят?       Лёше одновременно противно и страшно от прервавшего поток тяжёлых мыслей неприличного вопроса, поставившего на паузу уныние: то, в каком ключе его соблазняет пораскинуть мозгами, однозначно, некрасиво. Нельзя же просто взять и втихую представлять, как мышцы спины распутнее проявляются при движении острых лопаток без одежды, как при сгибании в локтях округлые двуглавые заметнее обрамляют оголённое плечо, как он ловко подхватывает под коленями и исподлобья выглядывает лукаво и оценивающе, улыбаясь весело-весело и тесно примыкая очерчивающими неровности людского тела губами к сглаженной линии челюсти, потом чуть ниже, ближе к ключице, где воровато приценивается к новому для себя парфюму, и ещё ниже, нагло пропуская заветные области паха и ягодиц, проявляя ласку внутренней стороне бедра, слегка подрагивающей от касаний покусанной от нетерпения кожи. Нельзя взять и представить, как потом, вдоволь поигравшись с эрогенными участками мягкого покрова, он отточено переворачивает его животом на прохладную поверхность, прижимает рельефным прессом и поддразнивает тем, что не даёт снять голубоватый пиджак и чувствительной спиной осязать открывшуюся мощь.       Нельзя же, да? В любом случае, он нечаянно вообразил непристойности для развлечения: сначала он рассматривал вороной пиджак и почти догола распростёртую рубашку, заправленную под кожаный ремень с пряжкой в виде изогнутой змеи, вязь многокрасочных кристалликов на груди, акцент на крупных зелёно-розовых самоцветах, опоясывающих грациозную шею, и маленькую пчёлку-брошку, а потом бесстыдно загляделся на поистине богемную осанку, на то, как он изящно гарцует в толпе и искусно доводит до спесивого мандража оппонентов колкостью языка, которым, по слухам, умело доставляет истинное удовольствие, легко подбрасывая на вышину бескислородной эйфории и горделивыми речами грубо опуская в жёсткость реальности. Лёша импульсивно, скорее инстинктивно, чтобы занять нервно мающиеся без дела руки, хватает нежеланный бокал золотистого шампанского с подноса мимо проходящего официанта, отпивает всего половину глотка, мило морщится – горлу горько и горячо. Как и ему самому.       Похабные глаза хоть и стыло прогуливаются по сборищу порядком надоевших своим блеском олигархов, но неизменно возвращаются к стыдливо и глупо прячущему взгляд в прозрачном фужере загадочному парню в углу, до стекольного треска сжимающему хрупкую ножку и едва опробовавшему алкоголь, рьяно вылавливая моменты пересечения и поражённо стараясь наладить устойчивый контакт: Кирилл твёрдо убеждён во взаимном непростом интересе и по-настоящему злится, что его так хамски игнорируют, отчего язык машинально проезжается по нижней губе, задевает заживающие ранки, мгновенно и коротко отдающие обжигающей резью, словно настраивается на заветную дегустацию совершенно нового, уникального вкуса чувствительного от невинности тела, дарящего свой страх, удовлетворение и борьбу моральных принципов, чтобы в конечном счёте он, уподобляясь вампиру, в полной мере восполнил дефицит любимых человеческих эмоций без повреждения чужой ласковой кожи.       Как же можно бездумно отдаться возбуждающему искушению? Это чувствуется предательством чести, слабостью и неимением контроля над порочной частью натуры, бессовестной ложью, за которую будет жестоко наказан тем, кому поклялся беречь мысли от бесовских наваждений, и неужели ради временной телесной и духовной утехи не грех отпустить себя, свои принципы и страхи, посвятить изгибы тела и шероховатость наружности жаждущим рукам, оставляющим тёплые следы овладевающих тобой касаний, и доверить самые сокровенные изломы голоса острому слуху? Дозволено ли идти на поводу огненных нимбов неизведанных ощущений, которые, как краски, каплями брошенные в воду, растворяются, расплываясь полупрозрачными облаками по осколкам зелёного льда в потемневших от пристального интереса глазах? Кто ему ответит – неужто ли официант, аккуратно забравший полный алкоголя бокал, подозрительно скосившись на молящее о помощи лицо?       Макарову кажется, что Кирилл донельзя дерзко и откровенно заигрывает именно с ним, захватывает чужую и заостряет свою заинтересованность: заламывает за спину руки в растягивании утомлённых мышц, гибко и утончённо выгибая позвоночник, хитро провожает и ловит стеснительно восхищающиеся светлые взгляды, добивая нетерпеливым прикусыванием раненной губы, – тот явно нетипично для себя сдерживает внутренние порывы занять обилие свободного времени неординарным знакомством, развитие которого красочно напридумывал: как в полуночном сумраке бесхозно пустующего кабинета он непременно отыщет его особо эрогенные участки, как приманит одним движением пальца и туго прижмёт, чтобы не посмел позорно удрать, пристроит страстными играми речей, в обмен запрашивая сладкие ответы и честные, эмоциональные реакции тела. Правда в том, что беззастенчивый флирт Лёше не мерещится, и он ненароком поглощает заигрывания и тонет в очаровании охотничьего навыка.       Гречкин то недовольно, неторопливым и задумчивым вращением аристократичной кисти, ворошит узорчатый олд фэшн, поочерёдно постукивая холёными пальцами по резному стеклу в банальном такте и пуская изогнутые полосы зыби по глади рыжей жидкости, то со слабым стуком беспардонно ставит на любую поверхность, будь то мраморная барная стойка или игральный стол. Макаров тайком подглядывает за витиеватыми рисунками сплетений вен, возвышающихся над время от времени проявляющимися тонкими пястными костями, за на грани дозволенного двусмысленно скользящей по краю подушечкой указательного, отчего мерещится, как ладони, крупнее его захолодевших, вгрызаются в податливую, местами веснушчатую кожу в намерении присвоить себе и пометить алеющими и прожигающими как двухсотградусная смешанная с водой щёлочь следами, и именно факт превалирующей силы скручивает удавку ниже пояса и вызывает липкий ком возбуждения посреди горла. Предполагает, как идеально поместится в крепкий хват властных рук, и мир начинает подло расплываться.       И как же великолепно он может надавить ладонями на податливую поясницу, принудить по-кошачьи прогнуть её и подстроиться своим телом под появившийся изгиб спины, проехаться выпирающей ширинкой между обтянутых идеально подогнанными по размеру брюками ягодиц, жадно вырывая неестественно недовольный животный рык из пылающего горла и провоцируя на низшее игнорирование всех существующих устоев и правил, как мастерски выбьет все страхи и волнения на время многим приятного непосредственного нахождения рядом. Вопрос в том, реально ли взаправду воплощать самые пошлые, жестокие и неприемлемые мечты, или даже здесь нам врут с три короба, и сказалось ли ощущение себя белой вороной на восприятие его – Кирилла – оценивающих взглядов? И когда уже эти загадки, блять, перестанут лезть в гудящую напряжением голову...       Костюм жмёт и впивается, теснит напряжённые мышцы – жалобно ноют то ли они, то ли скованная смесью неистового возбуждения, страха и неприязни подноготная. Нужно без оглядки сбежать и скрыться, ото всех и от себя уйти в забвенье несмотря на повысившуюся восприимчивость органов чувств к окружающему миру: к осуждающему вниманию и внезапным звукам, к терпким и избыточным ароматам духов и опасности, к сетчатой и плотной ткани собственной одежды и отсутствию знания о подобающих действиях в создавшейся ситуации и найти безопасность в спрятанном от посетителей затемнённом закоулке с непонятно куда ведущими дверьми, всепоглощающую чёрную тишину, которая бы укрыла от злобной буржуазии и подарила приятное, успокаивающее одиночество, вернула лепестки опавшей души на предопределённые им места и темп сокращений сердца и лёгких в норму, чтобы грудина перестала наполняться разрушающими свинцовыми шипами.       Холодная позолоченная ручка неожиданно легко проваливается вниз. Хлопо́к, облегчённый выдох – заветно тихо и безлюдно. Темно. Лёша нерешительно раскрывает неприятно сильно сжатые веки, и единственное в просторном помещении большое окно щедро делится видом ночного старого города с бордовыми черепичными крышами низких построек, разделённых периодически разливающимся Гранд-Каналом, и безоблачного бездонного неба с россыпью звёзд и великой Луной, благосклонно раздающей свет в не зашторенные комнаты. Чёрная массивная мебель теряется в сумраке, не желая попадать под единственную полоску света, творит мрачный гнёт заброшенности и отшельнической отрешённости от цивилизации, но так даже лучше – он здесь, чтобы воссоединить силы и разум в единство.       Обожжённый горечью язык еле заметно напоминает о недавно опробованном шампанском, и Макаров нервозно облизывает пересохшие губы, стирая с них жалкие алкогольные остатки. На шумоизоляцию явно не скупились: какая-нибудь навороченная система подавления безупречно отгораживает святую святых от любопытных ушей и мешающих звуков извне настолько, что, облокотившись на дверной косяк, не различить и громогласные крики из зала, но уловить собственное бешеное сердцебиение не составляет и толики труда. Да, вот оно – заслуженное единение, в котором чувствуешь себя по меньшей мере хозяином мира, но в неуловимое мгновение его будто толкнули между прижатых к поверхности двери лопаток: он давится здешним воздухом, почти полностью теряет шаткое равновесие, запнувшись ногой об ногу, и нечаянно подлетает к расположившемуся впереди бильярдному столу, ударяясь о него пламенеющим низом живота. Какой придурок вообще ставит его в офисе директора?       Подозрительно оборачивается – никого. Должно же было прийти вожделенное расслабление, но толстая кромка бильярдного стола едва слышно потрескивает под напором цепляющихся в сумасшедшей надежде ладоней. Не важно, кто именно владелец кабинета, какие дела делаются на кожаных диванах и решаются за постукиванием киёв, и почему не догадались запереть на замок обилие важных и несомненно содержащих компромат материалов в папках на простирающихся ввысь, к высокому потолку, полках. Важна лишь причина спонтанной тяги к извращённой близости с тем, кому он всю жизнь ядовито завидует из-за бесконечных неиспользованных возможностей, из-за огромной вариативности поведения в обществе, которая позволяет мерзким выходкам не отражаться на денежном состоянии и положении в иерархии, из-за влияющей на отношение к промахам эффектной внешности. Но отличался бы он образом, живя реальностью Кирилла? Люди ведь не просто так перешептываются по углам и орут о нём во всеуслышание: говори они о себе, никто бы не слушал.       Он зашёл слишком далеко и не туда. Он не знает, сколько раз тот должен был услышать от всех и каждого, что тот – деспотичный и жуткий враг самому себе и окружающим, прежде чем оставить попытки переубедить и вправду стать злом, лишь бы не замечать едких комментариев прямо в лицо, лишь бы утереть им нос, заставить молчать и поджав хвосты огрызаться в интернете. Тот не боится ада: он в нём жил, он самолично его создал, думая, что это рай. Но засунуть в задницу изумрудное перо ещё не означает, что ты стал павлином, разве что фальшивкой, оболочкой, оттого он и всего-то копия, неудавшийся наследник, который никогда не сможет докарабкаться до нагретого отцом для преемника апогея настоящего варварства и надолго удержать верховенство: его вершина – громогласно заговаривать чужие зубы, словно он каждые выходные навещает камень Бларни, и отбивать мешающих мелких шестёрок отточенным спуском курка. В конце концов люди верят тому, кто громче кричит и изворотливее торгует красивой мордой.       В чём он уверен, так это в кровавой красоте острых костяшек, которыми возможно в два счёта превратить даже самое скуластое лицо в багровое месиво плоти, а следом неизмеримо трепетно и ласково обвести субтильные черты тела, непременно его тела; в точности и пластичности движений, изворотливых прогибов поясницы, ведомых тянущими от взаимного исступления и соблазняющими недосягаемой твёрдостью мышцами, направленными только на одного, на него; в томном бархате опасно развратного мурлыкающего голоса то шепчущего непотребства в мочку уха, то громогласно вспыхивающего от кульминаций, посвящённом ему. Всё одному: каждый вздох и рывок, каждое импульсное подрагивание, каждая живая клетка и эмоция, лишь бы ревниво почувствовать себя особенным и по-настоящему физически подвластным хотя бы ненадолго – он многого и не требует.       Лёша упорно не различает постороннее присутствие через пелену рефлексии и возвращающихся вновь и вновь сладостных до отчаяния грёз. Он порывается к стеллажам, истерично перелистывает файлы в пухлых папках, стараясь разобрать в кромешной тьме хотя бы пару предложений в, как отчаянно хочется верить, мафиозных сделках с англоязычными партнёрами, чтобы понять сущность владельца заведения, чтобы морально переключиться – интуиция твёрдо настаивает, что тот очевидно жестокий человек стал ближе, чем нужно, что он прямо за спиной незримо подкрадывается с направленным на него холодным дулом, что он вот-вот поймает с поличным и совершит очередное неотвратимое злодеяние под густым покровом ночи, пока главенствующий адреналин мчится в петлях вен и толкает на абсолютно дикое, недальновидное копание в чужом грязном белье ради мнимой благой цели, добиться которой возможно только в утопии. Впрочем, он живёт в полной противоположности идеала. — Не учили, что нельзя без разрешения трогать чужие вещи, м?       Горячий и вязкий полушёпот веет морозной мятой и коротко, на незаметный миг, заглушает спешную песнь сбитого сердцебиения до нервного глитча зрачков – кольца бледных радужек сужаются, делая из глаз пугающие пропасти безвылазного ужаса; разом выбивается и исчезает весь кислород. Если бы не крепкий хват поперёк плеч, от секундной асфиксии Макаров бы с разрезающим пространство грохотом свалился к ногам своего потенциального убийцы и непроизвольно подставил лоб под пронзающую пулю, встав в униженное и беззащитное положение. Сейчас латунь угрожающе пялится в висок, он – оторопело в черноту перед собой. Соображает медленно. Быстро и импульсивно пихает локтем в незнакомый бок и по наитию подминает налетевшего поясницей на край близстоящего бильярдного стола парня под себя, придавливает, по-звериному злостно и растерянно всматривается в подсвеченный белым росчерк узнаваемого лица, носком кеды отодвигая выпавший пистолет к окну для лишения соблазна. — Оказывается, доминирование надо мной может быть возбуждающим, — неземная улыбка лукаво изгибается, и половина оскаленного зубного ряда хвастливо сверкает ядом под лунным светом. — Только ручки при себе держи и пока не распускай, я не разрешал.       Иронизируя, он пускает в ход защитный механизм – в своём разбойном детстве и юношестве отец похожим образом смешивал его с любой поверхностью, хотя бы отдалённо напоминающей плоскую, но, конечно, гораздо менее эротично и интригующе: не очень приятно вспоминать сухими ладонями вгоняемый в трахею кадык и бьющие по не сформированному нутру безбожные оскорбления. Да, он доставлял огромные проблемы везде и всегда, стоило ему только появиться, но это ли повод угрожать расправой и приравнивать к помоям? В любом случае, цели родитель, в какой-то мере, добился – запятую во фразе «убить нельзя помиловать» Кирилл поставит после первого слова. За одним исключением.       Лёша моргает. Раз-два. Заторможено отступает, в необходимости опоры бездумно облокачивается на бильярд близ мучителя, невидящим и пустым взглядом недоверчиво застывает на своих дрожащих ладонях, едва заметных в угольной тьме. Ещё моргает. Его чуть не убили. Надо успокоиться. Его только что чуть не лишили жизни! Необходимо успокоиться. Он наяву сминал опоясанную грубой кожей окружность талии и, сдвинув руку слегка вбок, смог бы различить темп глубокого дыхания и рельеф развитых красивых мышц под узором драгоценных камней, немного вверх – очертания колеблющихся рёбер, тонких ключиц, островерхого кадыка. Настойчивое требование успокоиться заклинило. Если не прекратить, он сорвётся и пропадёт окончательно. Дотронуться до тугих плечевых и понять его мощь не составило бы труда, а там... Дышать, нужно дышать. Да он в дерьме! — Лёш, ты меня вообще слышишь? — У меня фетиш на силу, — Макаров, дико расширив глаза, выпаливает реплику так внезапно, что перебивает и не обдумывает. — Ты не дыши... Что?       Кирилл замирает, вслед за ним – время. Тишина стала странно зловещей и плотной, словно спёртый туман, что, кажется, вернувшееся рваное дыхание с чужих приоткрытых губ оседает на стенах, а давление безжалостно сжимает череп со всех сторон до образования на нём трещин. Брови самовольно съезжаются к переносице в не понимающем выражении, самодовольная улыбка сходит на нет, и парень вопрошающе вглядывается в монолитное лицо: Лёша содрогается как от холода в стремлении отойти от пережитого шока, беспокойно обнимает точёные плечи, вусмерть уставился в пол ничего не выражающими глазами и не моргает, чем доводит до нарастающего беспокойства. Вот сейчас же он настойчиво сжимал ледяными руками, пялился, ужасно плохо скрывал пусть и напуганный, недоверчивый, но интерес, и в миг, как листья мимозы стыдливой, съёжился до миниатюрных размеров, слился с дубовым обрамлением, притворяясь очередной тенью. Стойкое ощущение, что тот даже не осознаёт значение сказанного, и Гречкин вкрадчиво, будто охотящаяся кошка, лишь бы снова не спугнуть, подбирается непозволительно близко. — Ты хотел убить меня... — начинает тихо-тихо, меланхоличными движениями губ. — Ты, блять, хотел, ты был готов убить меня! О каком дыхании может быть речь? — Лёша пронзает помещение ярым криком со дна плавящихся лёгких и направляет изменившийся взгляд во мрак, экспрессивно всплеснув руками. — Не подходи ко мне, ты... ты не в себе! Нет, вы все тут умалишённые, прячетесь как крысы! Якшаться с вами мне явно не на пользу, я же уверенно съезжаю с катушек!       Кирилла взаправду так удивляет резкая перемена настроения и тона голоса, что он непреднамеренно замирает. Теперь он окончательно усомнился в сложившимся образе забитого и отрешённого и впервые в жизни понятия не имеет, как правильно контактировать – всякое слово рискованностью будет равняться безоружной ходьбе по белому, как лепестки цветов вишни, снегу, накрывшему минное поле: от любой фразы тот или схватится за близлежащий пистолет, или бескомпромиссно замолчит, или сумасшедше, согнувшись пополам, рассмеётся сквозь тонкие линии горячих надрывных слёз. Макаров в настолько пограничном состоянии между истерикой, агрессией и желанием скрыться от мира, что становится заметным отсутствие фильтрации речи и вовлечения в вырывающиеся мысли: разве признался бы он в повседневном диалоге о запредельном, до боли в скулах влечении к накачанным мужикам, а потом, без задней мысли, словно ничего и не было, перескочил на попытку своего убийства? — Тем не менее, ты, упрямая мелюзга, продолжаешь это делать. Походишь на ишака, бьющегося башкой в стену и разбивающего несчастный лоб, — Гречкин устало качает головой, точно в сотый раз объясняет противному ребёнку, почему нельзя есть собачье дерьмо из песочницы. — Если бы я по-настоящему хотел тебя прикончить, я бы сделал это сразу и незаметно. Прикинь, как классно сдохнуть ничего не подозревая. Ты этого желаешь? За красивые глазки могу, так уж и быть, бесплатно устроить. — Ты в курсе, что просто ужасно и неуместно шутишь?       Праздная ухмылка дёргает уголки губ – Кирилл внутренне ликует от очередного пусть и небольшого, но успеха в ведении напряжённого разговора. Может он просто слишком везучий на людей, на их отклики или восприятие его величия, и всё же действительность риторического размышления не волнует с той же силой, с которой реакция на развитие провокационной темы. Продолжит ли, расскажет ли он больше? Осмелится ли безрассудно вплотную подпустить после – в его понимании – несерьёзных посягательств на жизнь, хватит ли храбрости на томные прикосновения холодной от не покидающей боязни кожей с наверняка просвечивающимися цепями голубоватых вен к вечно горячей, плотно обтягивающей контуры заветных неровностей? Он отчего-то уверен, что уже нашёл все слабые места, на которые можно умело повлиять для достижения главной цели, и получит неимоверное удовольствие от игры со стеснительностью и отважной осторожностью – но так ли просто заполучить желанное в полной мере?       А Лёша в который раз упорно, но тщетно старается сделаться расслабленным. Позволяет себе незаметно дрогнуть в скептическом и горьком очертании усмешки: сможет ли он вообще когда-нибудь стать таким снова? Нет никакой гарантии, что не разовьётся изматывающая паранойя и ещё бо́льшие проблемы с доверием. От густо заполнившей кабинет неопределённой неловкости уныло ковыряет пыльно-синюю ткань на рукаве экстравагантного пиджака и выносит жёсткий и поспешный приговор – он останется кретином навсегда, на веки вечные встанет бок о бок в один ряд с этими грёбаными Гречкинами, их фальшивыми приятелями и крупными недоброжелателями с багажом злопамятства и полными магазинами в огнестреле. Да у них же определённо отклонения! Думается ему, тогда следует отмотать положенный жизненный срок на полную, без оглядки на прежние принципы и заповеди, без излишних нравственных раздумий и взращивания личностей, затмевающих истинные порывы. Обречённо вздыхает: он начнёт с малого, ведь это так просто, когда ты самолично прозванный псих. — Ты играешь со мной? Все эти переглядки, замаскированные угрозы... — Макаров на мгновенье, тянущееся непозволительно долго, задумчиво притихает и из последних сил поднимает тяжёлый, пронзительный взгляд. — У тебя какие-то планы на меня?       Вопрос, казалось, вдаль. Но Кирилл вблизи настолько, что мёрзлый дух мяты напротив холодит неуловимое тепло золота веснушчатой кожи, без сопротивления уступающее место, и рассыпает колючие, зябкие мурашки по пояснице, позвоночнику, застывшим как у восковой куклы руками. Настолько, что отнимает обломки дыхания, жадно забирает кислород в миллиметрах разделяющего расстояния и заставляет дёрнуться, как чёрт от ладана, остервенело бороться за каждый миллиметр пространства и глоток жаркого воздуха. Свысока вглядывается страшно мрачными глазами, досконально изучает, находит малейшие перемены и особенности выражения поистине охотничьим взглядом: Лёша физически чувствует не терпящее препирательств проникновение в свой внутренний мир, сокровенное желание без остатка выцарапать заблудшую душу и своенравно подчинить очередную жертву похотливым прихотям. — Не какие-то, а вполне конкретные. Там, где начинается моя игра, неизменно заканчивается закон. В ней нет правил и запретов, всего-навсего много приятного и болезненного, — голова говорящего издевательски клонится набок. — Но играют только двое. Хочешь составить компанию?       Пылкое пламя мимолётного касания к руке провоцирует, не зажигая спичек, настоящий пожар: Макаров обжигается от быстрого, приглашающего жеста, чувствует, как ледяная кожа обугливается и шипит, как жертвенно тянется обратно к источнику тепла, чтобы растаять в повторном, протяжном контакте. Кирилл как назло не запинается, не задумывается о последовательности действий, ведёт технично и с наполненностью красотой, лишь бы не предоставить шанс предаться тяжким размышлениям, властно прижать, только бы получить вожделенную чужую близость и открытость, истинные, а не только фантазийные исходы страстных ласк, за которыми по пятам следует ад, и уловить драгоценное, роковое «да». И как же радостно уйти из-под контроля давящих принципов, заставить услышать согласие: он тот, кто не беспричинно смертельно боится и уворачивается, но, преступая устаревшие нравы, азартно стремится к новому, запретному и привлекательному; тот, кто бросил на кон всё имеющееся ради познания недозволенных ранее приторных соприкосновений. — Неужто правда не боишься? — Я начал уставать трусить. Страх ужасно выматывает, и, знаешь... я вполне смогу быть сильнее него, — Лёша беззаботно запрыгивает на бильярдный стол, чтобы сравнять рост, и больно вонзается пальцами в острую челюсть, преподносит омрачённое отсутствием света, вполне открыто торжествующее лицо к своему, до конца не осмысляя перестройку своего поведения. — Сильнее, потому что понял простую истину: я действительно не во всём лучше тебя и имею право иногда делать что заблагорассудится. Но это наверняка не дастся мне просто.       Словно точная копия одноимённого пистолета в людском облачении Макаров дьявольски остервенело оберегает застоявшийся внутренний жар, не позволяя вырваться из плена совестных ограничений на покров кожи, чтобы тот не раззадорил, не ударил в сознание и не убедил превратить мечты в реальность самым непотребным способом. Он ощущает, как истомлённо-угрожающе греет оскаленные губы своим дыханием, и стоит податься чуть вперёд, соприкоснуться кончиками носов и охладить смыканием ладоней изогнутую из-за наклона головы шею, он сможет осязать пробующим, смазанным касанием языка их мягкий контур и давние мелкие раны не в подобии лёгкого, невинного поцелуя – жадной дегустации и соблазнения, тонкого полунамёка; опасливо следит мутным взглядом за ночными очертаниями эмоций и старательно разбирает малейшие сдвиги посветлевшей от скромного лунного света зелёной радужки. Осиротевшая толика самосохранения истошно кричит до звона в ушах, яростно добивается своего участия и осторожности в действиях, но Лёша больше её не слышит. Не хочет слышать. — Тебя научить личным границам? — Гречкин снисходит до глумливого шёпота и, фыркая, кротко выпускает опаляющий выдох через нос.       Подкрадывающаяся близость не целомудренного знака внимания порождает толпы поднимающихся со дна, с низа живота щекочущих пузырьков, издевательски тревожащих внутренности: нутро будоражит, вскипает, требовательно рвётся навстречу, но гораздо интереснее принять первый крохотный шаг от того, чьё имя выведал хамским запугиванием смирной хостес, а вопросом он лишь тешит испивающее замешательство эго: обоюдное согласие изводит в пепел скучные общепринятые порядки и возносит к управлению гедонизм. Не с проста Кирилл воображал соблазняющую его баталию истинного темперамента против заточения святыми заветами, которая достигнет кульминации, как только он обнажит художественность извивов тела и роскошь души, направит сгоряча выпаленную страсть в выгодное русло и вытащит затмевающие дымкой экстаза ощущения из клетки контроля; он развратит и распотрошит потаённое, непременно испортит, доиграется юношеским интересом до той грани, на которой должно вернуться обыденное отвращение. — Лучше плохому меня научи, псевдо-Джокер, ты же смыслишь в этом, как никто другой.       Обучением Гречкину заниматься не приходилось: жертвы всегда удачно млеют под гнётом силы похоти и инициативно подставляются по властному, таинственному природой проникновенному зову, самовольно сбрасывают со всех подноготных желаний рудную корку, становятся похожими на понятный алмаз в искусственно сотворённой им огранке, и стоит только верно навести свет, чуть повернуть, как слепящие блики разлетятся солнечными зайчиками и будут греть самолюбие. Однако в Макарове раскрепощение настолько крепко задавлено, что каждое его осторожничающее прикосновение, каждый неровный вздох воспринимается умилительно чутко и торжественно. Дёрганный, как скопление нервов, он одновременно и очевидный, и запутанный: вроде сам выложил, чего хочет, – бери и используй, но выработанная чуйка подсказывает об убегающих от поимки закоулках и прихотях. Строит теорию по жизненному знанию: когда мягкая натура вынуждена находиться в жестоком обществе слишком долго, она либо его покидает, либо закрывается, петляет, выстраивает мощные стены и тайники. И если он прав, разгадать живую загадку станет проще.       Шаги у Кирилла вальяжные, размашисто-хозяйские и странно бесшумные, в сумрачном кабинете ориентируется пугающе безошибочно и быстро находит нужное в ящике рабочего стола. Неужто его собственность? Признаться честно, в роли владельца выглядит он по-настоящему соблазнительно: вот сосредоточенно и с толком изучает документацию, грамотно ругается по телефону на выразительном и строгом из-за характерного акцента итальянском, а потом, заметив чужое появление и коварно ухмыльнувшись, сдвигает вмиг потерявшие ценность бумажки и усаживает на их место кого-нибудь, желательно, вроде Лёши и правит настроение в лучшую сторону не только себе пронырливой ощупью открывшихся участков. Несбыточное упование возбуждает и поддразнивает самоконтроль изрядно нагло: приходится свести колени и упереться в них локтями – скрыть от зоркого, считывающего мельчайшие изменения взгляда непобедимую тривиальную тягу к крышесносному ощущению превалирующей физической силы и не настолько значительной, но разнице параметров. Надо будет узнать, у всех ли психов необычные фетиши.       Глупо было полагать, что он не заметит пропажу манящей пустоты между узких бёдер и с неожиданной осведомлённостью не сложит два плюс два. Голодные глаза молчаливо насмехаются, увлечённо бегают по идеализированному в голове облику и, на долю секунды прикрыв веки, засматриваются на возникающее непозволительно близко воплощение холода, взахлёб улавливаемое кожей, и от нетерпеливого страха отрывистые движения, поддевающие золотую фигурную пряжку и дорогие ткани с алчным намерением вызволить из клетки одежды нужное, пламенное и живое – настоящий Эдемов сад, сочный и сладкий плод из которого наконец поведает вкус вседозволенной жизни с её взлётами и падениями, заливающими пряной пеленой рассудок, и неожиданными переменами. Он сидит, таится, смущается, мнётся и беззвучным языком с потрохами выдаёт ответы: да, согласен на всё; да, готов; да, хочет, безумно хочет, до оцепенения и страшной дрожи. Он наверняка думает, как аккуратно подобраться, и до сих пор, в нестабильном балансе с храбрящимися чертогами, жалко боится. — Бог поможет с большей отдачей верующему, чем атеисту. Таро вряд ли покажут тебе правду, если ты не веришь в их честность. Сечёшь, к чему клоню? — мельком метнув хитрый взгляд вверх-вниз, моментальным продолжением речи Гречкин даёт понять, что вопрос сугубо риторический. — Всё завязано на вере. Чем больше принимаешь всякий бред за истину, тем, типа, лучше. А вот мои карты работают для всех желающих одинаково, потому что такие же беспринципные, как и их создатель – я.       Растянувшись в глумливой ухмылке и по-барски в скрипящем тёмной обивкой из кожи кресле, ловкими движениями кисти тасует всего-навсего три карты. Не привычные двадцать четыре, тридцать шесть, пятьдесят две – три. Глянцевые, ловящие малейшие блики лунного света, тонкие настолько, что не педантичному обывателю порезаться о заточенный край не составит большого труда. Кто же там: короли, как обозначение своего статуса и достоинства, гарем из прекрасных дам или тройка непобедимых тузов? Нельзя оторваться от пластичных пальцев, резво скользящих меж тощих картонок, от чеширски разведённых в стороны уголков раненных губ, манящих сияющей влагой, и тянущих к центру Земли нитей возбуждения. Кажется, что реальность растекается в плоскостях подобно картам по поверхности стола, будто сам Кирилл овладел ею для помощи в похищении и терзании покалеченных душ и мнёт, как мягчайший пластилин, в угодных направлениях. Такая игра, признаться, интригует: позволить быть его затее не равно проиграть.       Макаров стягивает досаждающе короткий пиджак ниже, на что Гречкин колюче фыркает: не отпускающая стеснительность и непризнание желания идёт в контрасте с решительным толчком ему под дых мгновениями ранее, оттого ясно, что непозволительно строить окончательное мнение – парень оказывается чересчур разносторонним. Тот ёрзает на месте, мнётся, пытливость интереса смаргивает длинным изгибом ресниц и отваживается чуть подвинуться к столу, словно подступи дальше – мгновенно пристрелят из ниоткуда взявшимся пистолетом. Страшно ведь: бах, и всё, конец. Померкнет молодая звезда в пятне холодной крови, не познает желанное, а чужая ярче зажжётся и счастливо рассмеётся от безнаказанности и удовольствия. Несправедливо как-то, но, если подумать, весь мир сам по себе каверзный, в особенности участившиеся в эфемерные объятия похоти разложенных карт шаги. — Тянешь одну, и она решит твою судьбу на ближайшее время, — Кирилл предвкушающе указывает подбородком на богатую роспись карточной рубашки, хватает в боязни метнувшийся на себя взгляд своим и деловито откидывается на спинку кресла, скалится до треска щёк – грёбаный хозяин жизни.       Момент – дыхание обрывается, глаза жмурятся до боли, и от невесомой тяжести на кончиках дрожащих пальцев по телу бьёт вспышка всепоглощающего пожара. Стоит раскрыть свинцовые веки, как становится видным неясное очертание трагично багрового бутона заламинированной розы в обрамлении витиеватой рамки из тонкой-тонкой линии. Лишь бы фортуна улыбнулась и ещё раз спасла неудачливого Лёшу с непонятливо съехавшимися к переносице бровями, показывающего лицевую сторону красочной картонки и в самом деле не догоняющего поезд событий. А Убийца веселится, поднимает полупустой олд-фэшн с таящими кубиками льда и салютует остатками греющего горло виски в поздравляющем жесте: сегодня, на самом деле, он не имел намерения исполнить доверенную роль инквизитора и пристрелить глупо охотящегося за компроматом мальчишку даже с фиктивного приказа карты – действительно жалко заглянуть в миг ставшие безжизненными графитово-голубые глаза и пачкающим движением стереть свежий кровоподтёк с наивных веснушек на щеке, потускневших за амбиции хозяина. — Пустая – сразу пуля в голову или сердце, на выбор, — Гречкин переворачивает левую карту. — Череп в шутовском колпаке, — теперь ту, что справа, — значит опасность. Я буду развлекать чем душе угодно, а потом, когда жертва забудется, убью её, — заливисто издеваясь поясняет. — А цветок – это, как, типа, роза среди навоза: ты получишь лучший секс в своей жизни и останешься живым и настолько довольным, что сам захочешь сдохнуть. Представь, как тебе повезло! — То есть, выбери я другую карту, то, ну... я бы безоговорочно умер, да? — голос высится, ломается посередине предложения, и ком вязкой слюны перекрывает глотку. — Ты бы не выбрал их. — Почему ты так уверен в этом? — Макаров зло задирает одну бровь, откидывает глянцевый прямоугольник картона и осмеливается с вызовом взглянуть на расплывшегося по креслу парня. — Ещё скажи, что ты новая Ванга или сам Бог. — Я сам себе и Бог, и человеческий судья, и непосредственный каратель. А вот уверен я потому, что ты скорее выберешь что-то посередине, что-то нейтральное и серое, смежное с добрым, чем радикальное и броское. И знаешь, что за этим кроется? — Гречкин медленно тянется вперёд, привставая, упирается в дубовую гладь ладонями и провоцирующе укрепляет зрительный контакт. — Настоящий демон.       Выделяя каждое угрожающе тихое слово паузой, улыбкой вскрывает заледеневшие вены на запястьях, отголоском дуновения мятной жвачки – чертоги сознания. Лёша не на шутку пугается и отодвигается не от ширящихся и сверкнувших голодом зрачков, а тайной и самой что ни на есть запретной правды. Как же суккуб раскрыл двойное дно души? И ведь к нему вышагивает по призрачно устланному пути мерной поступью, одной лишь преступной аурой ужимает к бильярду и тесным приближением перематывает время вспять к ушедшему мгновению напряжения между губ. Подкрадывается сомнительное осознание лжи: наученный хитрости окружением чертовски точно предугадал выбор и наверняка подстроил расположение карт в свою пользу – не зря ведь ясно видится и помнится, как по-лисьи играет глазами. Был же предупреждён, что с ним правила, законы, запреты – такая ненужная херня, но приверженность к правде и установкам скребётся всё мучительнее. — Ты жульничал, неведомо как подкрался ко мне, пугал до смерти и угрожал оружием только для того, чтобы... — Макаров гулко набирает во вздымающуюся грудь сгорающий воздух, — разложить меня на столе? Серьёзно? — Слишком скептичный тон для истины, малой, однако выбора у тебя нет, — ведёт взглядом в сторону лежащего пистолета. — В качестве моральной компенсации могу предложить, ну, скажем, предоставление себя в полное распоряжение в рамках нашей игры: уж наверняка я обладаю тем, от чего ты не сможешь отказаться.       Нестерпимо представлять, скольких он грохнул замертво своей бесчестной игрой – множество главарей мафий, их подсосов и въедливых искателей правды покоятся в деревянных коробках в слоях холодной земли или расписных вазах, с большим или меньшим сопротивлением оказавшись под влиянием очаровательных чар. Понимание соотношения молодого возраста и немыслимого количества унесённых душ на счётчике людской популяции не отторгает, а неистово манит проверить, правда ли и цветочные везунчики покончили с собой от экстаза: Лёша не сказать что сильно желает пополнить ряды самолично прозванных сексуальных самоубийц, но ему не тая греха действительно хочется осязать всякое боязливое дрожание сердца, спровоцированное изящно скользящими движениями жарких ладоней и усилиями крепких мышц, держащих в узде испуганно покорившийся нрав. — То есть я могу на какое-то время забыть о неудавшемся убийстве и представить тебя в качестве личной временной игрушки для утех? — Не бери на себя слишком много, я не просто так ведь охотился за тобой, — Кирилл закатывает глаза. — Рассказать?       Озвученное согласие и призыв не нужны – он их получил заблаговременно, когда Макаров, озверев, поймал его в области ремня, проявил толику возбуждающей храбрости, когда осмелился грубо отчеканить недовольный взгляд и по-свойски мягко и законопослушно отчитать за игривую подлость, потому сейчас, в уже считанных миллиметрах друг от друга, можно ответно резко подчеркнуть суженность талии обхватом рук и выбить оставшийся баланс, заставив беззащитно ухватиться за чёрные лацканы в попытке уравновеситься. Лёша прижимается тесно, машинально утыкается в статную шею, и поверить не получается, что взаправду чувствует крепкое присвоение тяжёлых рук через сетчатую ткань; веснушками неуверенно ластится к оголённой ключице в росписи драгоценных камней, осязает неровность строгих выпуклостей, малость потираясь и пристраиваясь, и кончиком носа щекочет покрывшуюся мурашками кожу с примесью дурманящего кислинкой парфюма.       Отсутствие яркого света и в истоме прикрытые веки остро накалило органы чувств: обоняние чётко вылавливает бодрый цитрус, слух – тонкое, теряющееся в звенящей тишине шуршание ткани и дрожь выдыхаемого воздуха, а осязание считывает его летучее прикосновение и вытесняет неприятную липкость одежды. Чужеродный огонь ползёт всё ниже, и неожиданно для себя Макаров отрывисто льнёт вперёд в заискивающем покачивании, выхныкивает скромно от едва заметного импульса и смущённо прикусывает губу, прячась в ночном полумраке, сжимает лацкан в напряжённый кулак, звонко ломая кости и что-то моральное, более ценное, хрупкое и с трудом взращённое, и уже основательно припадает, поглаживающе вверх-вниз ласкается, отчего жутко слабеют и воедино съезжаются колени. Беглый, инстинктивный поступок выступает приоткрытием сущности, требующей аморальной и краткосрочной связи для утоления истинных потребностей в силе и нравственной отключке: хороший секс происходит лишь за запертыми от каждодневных проблем дверьми, он знает.       Гречкин самодовольно тешится молящим трением о вкушающий возбуждение бок, вскользь проявляющий отголоски мышц, и непреднамеренно высказанной тенью доверия: стремительно растаявший парень едва держится в вертикальном положении, беспомощно виснет, догадываясь, что его непременно выдержат, метафорично пьяно пристаёт и стремится получить тот самый оргазм, который в народе прозвали убийственным, и самозабвенно прилипает к открытой шее и раздражает нежную гладь щеки. Приходится напористо развести колыхнувшиеся бёдра в стороны, бескомпромиссно упёршись руками меж них, и в считанные секунды победить неравную дуэль мутных взглядов напомнившей о себе искрой безумства, чтобы не допустить проливание толики осознания в светлость радужек. Захватывает повинующееся скопление веснушек на лице в ладони, поражается абсолютной покорности и некой усталости и, надавив на норовящий упасть подбородок, задирает его голову, прислоняется губами к мочке и скорее в угол челюсти, чем в ухо, беззастенчиво настаивает: — Но сначала ты разденешь меня.       Лёша ошарашенно распахивает в миг взбушевавшийся танец фиалки в глазах: боги, любая каторга, только не собственными руками сорвать бесконечно дорогой пиджак и плетение Сваровски и самостоятельно не накинуться на оголившийся предел мечтаний – ни за что в жизни он не расплатится за порчу чужого труда царапинами и вмятинами от требовательных и ревнивых столкновений кожей о кожу. Не понимает, в будущем, когда возможно придёт раскаяние и спадёт извращённая нега, простит ли рьяное вгрызание в вверенное себе обезоруженное тело и дикое, лишённое отчёта извивание под ним; не понимает своего рассыпающегося в ласке притяжения к ранее сминаемым лакричным лацканам, тягуче и словно неохотно движущегося выше и выше, аккуратно захватывающего их верхушки и педантично тянущего вниз до тех пор, пока на пол тихо не ниспадёт чёрная материя, и как осторожно подцепляет золотую змею, выпускает снежно-белую рубашку, и, чуть толкнув в округлое плечо, вслед за корпусом отворачивает довольно просекающее каждое застенчивое движение лицо. Кирилл заводит руки назад, позволяет стянуть рукава, и свет, как поистине божественное благословение, бросает тени на выделившиеся мышцы, подсвечивая извилистость и деликатную сухость.       Макаров бездумно прижимает к носу белоснежный воротник и вслед снятый кристальный ажур, прячась в отголоске цитрусового парфюма от окончательного убеждения в своей нескончаемой любви к рельефности, а переливающийся под бьющим лунным светом аристократически чистый покров облегает её настолько уместно, что не коснуться, не ощутить упругую твёрдость и остроту выпуклых лопаток из запретных грёз кажется бо́льшим беззаконием по сравнению с приставленным к виску дулом. Когда притрагивается невесомо, он едва не отдёргивает кончики пальцев от секундного впечатления нарушения границ, но вовремя вспоминает, что раз согласился на «игру», то можно и нравами запрещённое: прикладывается потеплевшими ладонями к продолговатым трапециевидным, надавливает в мягком поручении гордо расправить спину и показать истинную ширь, ласкающе поглаживая спускается к широчайшим мышцам и нарочито садистически впивается до появления алеющих пятен на бледном холсте.       От пронзающей жадностью сладостной боли Гречкин польщённо-мученически мычит, выгибает позвоночник, сильнее натягивая кожу на спрятавшиеся лопатки, и внезапно чувствует, как между них на миг, стеснительно и сожалеюще, прислоняется сначала холодный отпечаток губ, а потом и сглаженный выступ скулы – Лёша ластится, ненасытно впитывает неровные очертания, теплит заводящую разницу размеров и сминает гибкую линию талии чуть выше ремня. И стоит перебору его ловких пальцев добраться пониже, к лёгшему на тазовую кость глубокому карману, натыкается на знакомую морозящую сталь, фигуру которой не распознал в скрывающей темноте. Выуживает, наводит находку на свет и несознательно обвивает изогнутый курок, выискивает забытый и опустошённый стакан с остатками льда, а в один момент – подавленная собственной силой отдача, оглушающий выстрел и звон бьющегося вдребезги стекла. Ухмыляется. Шире. И ещё шире. Теперь сам как Джокер.       Ах вот почему Подсосок нервозно натягивал правый борт пиджака.       Макаров придвигает мажорскую тушу так, чтобы чувствовать дыхательное расширение размашистой груди и соударения рёбер, легко, не удушающе, сжимает локтем свободной руки шею с показавшейся от напряжения веной в иносказательном объятии, приподнимает чужой подбородок мёрзлым дулом и им же оттягивает уголок искусанных губ, искривлённых в странный оскал, наседает на клыки, будучи совершенно уверенным в хитроумно подстроенном моменте обнаружения запасного огнестрела. Кирилл доверительно полагается, удивлённо и заинтригованно вручает уязвимую полость в свободное распоряжение, вобрав короткий ствол, – несмотря на противоречивость и хаотичность в юношеском поведении, он уж очень сомневается в гипотетически возможном решении прострелить ему глотку, потому с большой охотой вылизывает отдающий характерным привкусом металл и изучающе откровенно пялится на озарённое властью выражение лица, пока исследующие смятия украшают его непривычно поддающиеся контуры.       Впалые щёки внутренней стороной плотно прилипают к металлическому обрамлению, покорно огибают выпуклости, и выглядит всё так, словно во рту совсем не заряженный огнестрел, а тянущий лоск кожи член: конечно, в силу завышенной гордости, некой брезгливости и эгоизма Кирилл не овладел мастерством высококлассных минетов, но выработанная насмотренность помогает на лету схватывать азы и насытить часто сопровождающий сексуальный голод. На языке основательно осела чужеродная горечь, перебивающая пряный жар прохладной смеси виски и мятной жвачки, и призрак крови убитого этим пистолетом. По правде говоря, он очень хотел, чтобы Лёша раньше обратил внимание на в чём-то взволнованное натягивание борта пиджака или, подмяв к бильярду, всё же дотянулся до кармана и нащупал странный бугор, но спишет огорчающую рассеянность на стресс и отдачу большого внимания моральным сражениям.       В ушах звенит – не разобрать, с какой интонацией Гречкин сцеловывает с оружейного ствола своё недавнее присутствие и вплетает искусный язык в тугое дуло, и зайди кто посторонний на подозрительно скрытно нарушенную тишину кабинета, он бы увидел лишь призрачное эхо двух лавирующих в руках друг друга теней. Лёша только сейчас смекает, что Цирк дю Солей распластался перед ним не столько чтобы рассказать мотивы, сколько запланировано разыграть секс: простодушно полагать, что разложить игральные карты и выложить планы есть одно и то же, хотя проскальзывающие намёки похабных деяний нет-нет, а выдают полуправду о желаниях. И каково же оказаться на месте пистолета? Чтобы так же вонзились в контрастно жаркое нутро и привели к катарсису – долгожданному освобождению эмоций-пленников и снятию сросшегося с душой внутреннего напряжения. Блин, короче: к оргазму.       Кирилл пошло и грязно ласкает бесчувственное металлическое тело, ведь одушевлённое одновременно открыто и тайком самозабвенно реагирует именно на такой окрас: в голую поясницу скромно упирается беззастенчиво возбуждённый член в оковах плотной ткани брюк, и тихие-тихие, мятые и нетерпеливые вздохи цедятся сквозь зубы и приоткрытые набухшие губы в мучительном томлении. Как ни чертыхайся под гнётом благородного воспитания, заложенная извращённая истина сломает выстроенные стены любой ценой и при любой поддержке. Даже своеобразной, как у Гречкина. Например, он вскользь виляет тазом и, мазнув по взбудораженному волнению, вылавливает надрыв, бессилие, сахарное мычание в юношеском регистре. Он накрывает крепкой горячей ладонью ту, что чуть поменьше, тревожит удушающее сравнение размеров и напоминает об очернённой фетишем разнице, ведёт по известным чертам собственной плоти, позволяет забыться, раствориться в уникальном моменте и забирать, довольствоваться редкой и короткой возможностью стать ведущим.       У каждого большого и сложного механизма есть механизм поменьше, но не менее важный – спусковой: приведёшь его в действие, и единое целое пустится в работу. Хоть людей и не совсем корректно приравнивать даже к самым витиеватым машинам, принцип всё же вполне применим. У того же самого пистолета Макарова ударно-спусковая система состоит из шести наименований, а у Кирилла из одной, и, по ощущениям, именно она вместо мозга периодически осуществляет мыслительную деятельность: Лёша совершает ошибку, когда воздушно, едва заметно и не слишком осознанно накрывает ширинку, спускается пониже и бережно сжимает тонкий тканный шов между напрягшихся бёдер, пока затерявшийся в предвкушении Убийца буравил радостно-похотливым взглядом мутный напротив и немым способом объяснял затеянное, глубоко поглощая ствол и терзая неподдающееся дуло.       Холодная дрожь бьёт ослепляющей вспышкой: мельком узится глубина зрачков, вслед за чем мрачный силуэт, нависающий на плечи, жутко сливается с окружающим миром ночи – тут вспоминается, кто должен быть властью, кто есть дающая условия верхушка, и актуальный расклад уже не слишком радует эго. Гречкин резко откидывается назад, как темпераментный жеребец жестоко сбрасывая с себя незапланированно не покоряющуюся авторитаризму оппозицию, и, всмотревшись в напугано округлившиеся глаза, жалеет, что сказал про отсутствие правил и разрешил главенствовать: надо было лучше просчитать парнишку, догадаться, что хаотичность и тревожная любопытность приведёт к искромётному срыву, приврать, что полное их неимение дозволено только Кириллу-хозяину-своей-и-твоей-жизни, но нет, он разрешил творить с собой всё, что взбредёт в неизведанную голову лишь на одном условии, и начинает пожинать плоды спешного разрешения вседозволенности.       Макаров оторопело умолкает и таращится на подмявшего: жилистые плечи по сторонам, глубоко вздымающаяся широкая грудь, гневно сведённые брови и преломляющие лунный луч радужки со съёженными зрачками обязывают чувствовать себя непозволительно беззащитным и маленьким, безоружным даже с заряженным пистолетом в руке, отчего он вновь задумывается: неужели смог повластвовать? Вот в нирване ластился возбуждением к крепким формам, лениво прикладывался к спине и ключицам, заинтригованно стягивал рукава, а, вынужденно очнувшись, едва ли не лез раскрепощённо под ширинку – хотел быть под контролем, но сам стал парадоксальным влиянием. Спятил настолько, что краем уха слышит, как заброшенные остатки виски кидают свои терпкие капли на роскошный лакированный ламинат, усыпанный путаными осколками, и, зажмурившись, запретно самонадеянно льнёт вперёд.       Вкус губ скрежет между зубов как медовые песчинки, а сам поцелуй, жгучая сладость, сжигает, ощущается паприкой на губах, и из-за него внутри ломается то, что важнее костей – собственное «я». Нематериальное, ветреное, уязвимое. Жизнь душила, загнала в рамки, и, стоило только раз перешагнуть за их периметр, он возбудился агонией принципов рядом с тем, в ком явно орудует дьявол, невесть как попавший в людской мир: он многословно и выжидающе, с алчностью и фальшем, фривольно отыгрывающим макабр, смотрит строго в теперь расслабленно прикрытые глаза, он не отворачивается и не оборачивается – может, не хочет наткнуться на остатки люциферских крыльев за спиной. Лёша жмётся в тысячный для Кирилла и один из немногих для себя боёв, пока тот окончательно приминает покорного напором и шириной, грубо обхватывает тонкую, по сравнению со своей ладонью, кисть и под тихий рокот беспорядочных поцелуев утыкает дуло себе в висок, как в мишень, мол, раз храбрее стал – давай, стреляй не глядя, прикончи ненавистного.       Лёша жалок и безумен: он гнётся навстречу так, что рёбра вот-вот разорвут плавящуюся кожу и одежду, безмолвно умоляет не бросать за слабость и утешать быстро заболевший рассудок своей силой, статью и бескомпромиссностью, приобнимает талию трясущимися от накала ногами. Конкретно помнит в миг исчезнувшую шероховатость губ и едва ощутимые алкогольные отголоски, всё причитает в голове: «Больше тебя и меньше меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!», пока изламывает кончики бровей и томно выскуливает от обволакивающих движений горячего языка по мозаике веснушек, выпуклости скулы и мягкой точёности линии челюсти. Влажный след липнет к лицу то там, то здесь, морозит пуще прежнего в симбиозе с дулом близ чужого затылка на случай, если Гречкин посмеет остановиться и кинуть в общество толстосумов готового на все извращения тихоню, которого моментально растерзают хищные орлы. Нет, всё же он выстрелит не в него. В себя будет лучше и проще.       Кирилл и представлял его истинность именно такой: мягкой, отзывчивой и фанатичной, трепещущей от каждого издевательского дуновения на влажные участки. Он язвительно толкается под заряженный пистолет, напоминающе висящий над ним как дамоклов меч, гнусно оскаливается и подлезает под макаровский подбородок, открывает для себя сумбурно дёргающийся кадык и неуловимый табачный оттенок туалетной воды, въевшийся в мурашки, – он и предположить не смел, что призрачный сияж будет не нежным и фруктовым, а сладко-тяжёлым, оседающим на рецепторах и в прокуренных лёгких. Гречкин зыркает вверх, оттягивает высокий сетчатый ворот и пачкает сонную артерию расплывчатым и размашистым скольжением кончика носа и припухшей нижней губы, заманивая Лёшу в разгаданную загадку его мыслей, и, существуй лярвы за пределами христианских учений, они бы явно распознали знакомую им жажду к порочности в притворно нежничающих ласках и вытекающую из этого деланность деликатности, цель которой – разжать перманентные оковы.       Макаров слаб, но в диковинку открыт к блаженным пыткам, заветно поддаётся и не более чем фиктивно угрожает оружейным стволом. Сокровенно полагаясь на подхватившие руки, полные всесилия, гибко выгибается дугой, приподнимая таз навстречу, заискивает негу в склонённом к нему рельефу пресса: капризно жмётся ширинкой и вымогает милость, раздражает породистую кожу тончайшей сетчатой тканью на ладони, дрожаще вцепившейся в обмускуленное предплечье требовательным хватом пальцев, сладко-сладко лелеет в груди рвущиеся лёгкие стоны и отдаёт лишь малость из них, лишь самые кроткие и приглушённые, будто боится порицания за несдержанность. И уж никак он не ожидает, что подламывающееся колено со знанием дела закинут на плечо, а его самого резко придвинут и вдавят ягодицами в такое же выделяющееся возбуждение в имитации безжалостной фрикции. А потом ещё раз, снова животно и нещадно, выгоняя прячущихся демонов из горла, и ещё, и ещё, чтобы гласные становились всё размашистее и протяжнее, а незаметные в темени узоры на стенах начали отходить от них.       Вот они, задушевные реакции – смелые, порочные, нужные. Добиться было в новинку трудно, оттого гораздо приятнее пожинать тяжёлые выстанывания, рваные вздохи и тёплые соприкосновения бёдер. Картина немного отличается от придуманной Лёшей: Гречкин смотрит не заинтересованно исподлобья, а сверху, насмешливо, ликующе и несколько унижающе, зато двигается и играет фетишизированными мышцами лучше, чем в самых грязных мечтах. Может, не впервой попадается жертва с кинком на силу, что укалывает иглой неуместной ревности, моментально исчезающей в растворившемся скулёже от самоуверенного толчка. Отвести прикрытый взгляд от испепеляющих глаз казалось едва возможным, но динамика плеч и сумбурно вздымающейся груди отвлекает, манит к себе на оценку, мол, наслаждайся до отказа вожделенными контурами, а красота эта видится неисчерпаемой, не получается найти ни одного не притягательного миллиметра – затемнённые скулы, грациозная шея и переход в ключицы, мощный хват ладоней и отражение оскала.       Кирилл весь как венец творения, как алтарь, которому надо доверительно преподносить всего себя вместе с превеликим множеством тайн, чтобы он удостоил тебя лучшим моментом жизни. Он, должно быть, знает, как щемит и скребёт в груди даже у зверя, что ориентирует и в самых закоулистых душах, стоит только сделать шаг ему навстречу, потому сейчас, развратно изнывая, крутясь, изгибаясь во власти, Макаров осознал, что и на толику не сожалеет о самоотверженном риске и отдаче целиком и полностью. Последствия ли нирваны или стресса – неважно: он исчез в моменте и бескорыстно раскрылся с забитой стороны. На каждый вздох тот оставляет всё более летальные касания на его болящих от небрежности бёдрах и ягодицах, толкается всё грубее, и становится одновременно завидно и боязно за тех, кто испытал не жалеющую грубость в полной мере. Насколько сильно ему может снести башню, насколько глубоко он войдёт? Представить, как над его собственным низом живота возвысится бугорок головки, значит по полной облажаться.       Лёша непреднамеренно обволакивает взглядом полумрачную точёную фигуру, содрогаясь от дозволенной бесцеремонности съезжает взглядом от рисунка сердцебиения до нижней части атлетичного корпуса и в мимолётном перерыве замечает слабо различимые очертания выступающих вен, тянущихся вверх и плавно исчезающих под горячей кожей. Он жмурится, закрывает полыхающее лицо ладонями, оставив пистолет возле уха, поглощает мнимое проникновение и позорно хнычет, как разбивший коленку ребёнок, от эмоциональной перегрузки – расшатанная нервная система устала выдавать чувство за чувством и не привыкла так скоро раскрывать себя.       Гречкин мысленно глумится над парнем, дерзко воплощает обоюдные заскоки, стряхивая с сущности закаменелую оболочку как утреннюю росу с лепестков розы. Ему неописуемо нравится быть садистом над едва тронутым, совращать, видеть наворачивающиеся слёзы удовольствия и истерику, а как он гнётся, тянется и подвиливает навстречу... явно не свято – эпатажно. Он, конечно, подмечает лестное любование собой и шальные перескоки взгляда и хочет проверить выносливость и пиковое состояние, насколько громким и раскрепощённым может стать сдерживавшийся долгое время. Останавливается и ловит вылетевший огорчённый вздох, подхватывает длинную ногу под голенью, распрямляя, воздушно прикладывается губами к сгибу колена и тянет поцелуйный путь до самого паха, мокрыми прикосновениями помечает, обхватывает недоступный член, невесть как догадавшись о вожделенных мотивах.       Имитация полноценной стимуляции только досаждает, ведь Макаров отчаянно желает почувствовать ту зыбкую грань реальности и действительно происходящего сна, описанную исключительными везунчиками, вернуться в которую ни у кого – парадоксально – не выходило, и морально остаться там, лишь бы увильнуть от перекошенных рож зажравшихся толстосумов. Чуть качнувшись бёдрами, он не получает и крохи требуемого, и вместо любовного, мягкого укуса или хотя бы следа поцелуя ощущает, как что-то холодное раздвигает трясущиеся пальцы, скрывающие готовность разрыдаться, и встречает вновь направленное на него дуло, но теперь в лоб. Неужели его убьют за несдержанность и обыкновенную потребность в большем? — Быть с бесхозным оружием значит набиваться, чтобы в тебя стреляли.       Кирилл бесцеремонно суёт ствол между разомкнувшихся губ и возобновляет раскованные движения, повторяющие бешеный стук сердец, наклоняется к послушно вобравшему огнестрел близко-близко и едко, опасно ухмыляется, влюблённо оглядывая своё прелестное отражение в стеклянных глазах. Так он одарил Лёшу вторым поцелуем: пару долгих мгновений назад он ведь сам облюбовал пистолет и оставил на нём крохотную часть себя, ведь нет намерения загнать металл дальше и сделать больно, только иносказательно поблагодарить за пополнение копилки воспоминаний лучших сексов, если это вообще возможно назвать таковым, а то все проделанные извращения странно чувствуются так... нетипично?       Макаров сквозь пелену вымотанного животного кайфа едва различает очертания партнёра и просто, как бесправный и лояльный ко всему, доверяет мгновению и ласкающим его секундам. С киношно растрепавшимися волосами, от своеобразных проникновений в тело и душу елозящей по шероховатой поверхности спине и истомно прикрывшимися вéками он не помня себя вдыхает наяву происходящее каждой взбудораженной клеткой, и с каждым новым порывистым отпечатком на теле голова кружится только сильнее и больнее, а смысл дышать и вовсе теряется в бездне чувств. Рывок, ещё, ещё – Лёша инстинктивно задерживает дыхание, сжимается и хватается за чужие проступившие лопатки с пятнами испарины, перескакивает на шею, неожиданно подаваясь вперёд, и разве что отточенная чуйка Гречкина спасает его от удара дулом в глубину глотки. Третий, чёртов третий раз.       Самый жадный, чувственный и спонтанный, проникающий в бесконечное множество язв сердечного одиночества. Парень давится им, заглушающим надрывное выстанывание поцелуем, сбито уводит отрезвляющий воздух прямо перед досадно-радостным лицом и прижимает к себе объятием рук, ног и открывшейся подноготной. Он не хочет просыпаться в жестокий мир олигархов, коррупции и болтовни ни о чём, он хочет, чтобы только один единственный из них подсовывал ему грёбаные карточные розы и каждую случайную встречу в разных концах света блядски вытрахивал накопленную затерянность, настрого запретив в него влюбляться, – он знает, какая болезненная тема эта ваша любовь, и не понимает надобность подобной бессмысленной жертвы ради хрупкого ощущения чего-то якобы возвышенного. Типа «никакой love не будет, бейби, ведь любовь – развлечение бедных, а оргия – богов».