отбросы

Людей в Доме было больше обычного. Луффи понял это, когда, едва успев повязать длинный чёрный фартук, достававший почти до самых щиколоток и делавший его больше похожим на священника в рясе, нежели бармена, наткнулся на взволнованную и слегка раздосадованную госпожу Жуль, от которой за километр несло знакомым жасминовым маслом, чем-то сладковато-терпким и слегка перечным. Он скривил губы, бросив на неё хмурый взгляд и сдавленно поприветствовав. «Ведьма». Луффи не уставал говорить себе каждый день, что, будь у него другие варианты, он бы ни за что не переступил порог Дома после того случая восьмилетней давности, но, к несчастью, выбора как обычно не было, и он, чтобы накопить хоть немного денег, скрипя зубами отправлялся на подработку каждый вечер, — не просить же денег у Дадан, Макино или дедушки, чёрт побери! — У нас сегодня полный аншлаг! — голос госпожи Жуль звучал хрипло из-за осевшего в лёгких сигаретного дыма, надсадно и в то же время слегка визгливо от возбуждения — её маслянистые глазки блестели в свете неоновых ламп и свечей, и Луффи был готов поклясться, что видел там крутящиеся, словно на экранах автоматов казино, белли. — Ты справишься? Карен как назло слегла с инфлюэнцей этой, тьфу, морской дьявол бы её побрал, — на секунду лицо госпожи Жуль сморщилось, напомнив Луффи сушёную грушу, и он, проглотив смешок, холодно проронил: — Без проблем. Ставка же будет двойной? Госпожа Жуль осклабилась, уперев руки в бока. — Ты… — Тройной, — Луффи посмотрел на неё исподлобья, недобро сощурив глаза, и та тотчас заворчала, причитая и сдавая позиции — другая, вероятно, уже вышвырнула бы наглеца вон, но в Сером Терминале и на окраинах Гоа не то чтобы было много действительно готовых работать: сплошные жулики, больные, доживающие последние дни, убийцы, наркоторговцы, пьяницы и просто тунеядцы. — Двойная, двойная ставка, мальчишка, хорошо? И, уж будь добр, не проси больше — иначе я не смогу расплатиться по счетам в этом месяце, — госпожа Жуль раздражённо одёрнула цветастое платье странного пошива и натянуто улыбнулась, прежде чем упорхнуть встречать новых клиентов. «И откуда столько понаехало?» — пронеслось в голове у Луффи, прежде чем он, тихо вздохнув, занял своё место за барной стойкой: если не считать просто какого-то огромного наплыва гостей, то всё как обычно; в толпах людей чётко различались редкие залётные молодые пацаны, тайком пришедшие поглазеть на местных красавиц, сами красавицы, «цветочки», благоухающие розами и ванилью, нежные, разодетые в искусно расписанные шелка и бархат, улыбающиеся загадочно, а двигающиеся — танцующие — плавно, и, конечно, мужчины, — «Господа», как их называла Жуль, — носящие строгие костюмы-тройки с идеально выглаженными галстуками; к этим Луффи присматривался особенно тщательно: впивался злым взглядом, щурился от бликов, отскакивающих от идеально начищенных ботинок и зеркальных стёкол огромных очков — так ублюдки прятали свои похотливые взоры и личность; Луффи видел это хорошо, очень хорошо, а ещё знал, что холёные руки всегда скрыты тонкими кожаными перчаткам, потому что они не хотели пачкаться о шлюх, а белоснежные рубашки пахнут дорогим коньяком, мускатным орехом и сандалом. И чертовски ненавидел всё это. — Один Кайзокуполитен и две Акации, пожалуйста! Проститутка — кажется, это новенькая, Джейд говорила — и два пьяных спутника, раскрасневшихся и глупо улыбающихся, но по-прежнему старающихся держаться с достоинством. Они засмеялись: низкие хрипловатые голоса переплелись с наигранным женским хихиканьем, — и Луффи, усмехнувшись про себя и коротко кивнув, прежде чем начать мешать коктейли, почувствовал себя до омерзительного спокойно — всё это было слишком привычно, настолько, что он ощущал себя здесь почти как дома, несмотря на всё отвращение и воспоминания о прошлом. Люди, алкоголь, музыка, знакомые лица, мелькающие среди других на сцене, здесь, за стойкой, в курилке на заднем дворе, в гримёрках и приватных комнатах — а ему остаётся только растягивать губы из вежливости, с понимающим видом выслушивать похожие как две капли воды истории про «грёбанных бывших», неудавшийся бизнес, нудных и раздражающих дозорных, которые опять накрыли очередную сделку, и мешать, мешать напитки, подавая их быстро и изящно, чтобы довольные гости оставались в Доме как можно дольше на радость госпоже Жуль. Сегодня четверг — а значит, задачей было задержать клиентов до утра пятницы; часто в таких случаях трудились несколько барменов и бесчисленное количество проституток, но в этот раз за стойкой Луффи предстояло отдуваться в одиночку. Впрочем, справился он, хоть и с трудом, но на ура — в половине пятого, прибравшись на рабочем месте и с удовлетворением оглядев валяющихся повсюду гостей, тонко намекнул госпоже Жуль, что его смена закончилась, и, получив свою пачку хрустящих купюр, выскочил за дверь, уже не слушая бормотание про «несносную Карен», и в полумраке, прекрасно помня дорогу, побежал к знакомой лачуге на северо-востоке, располагающейся недалеко от окраин Гоа. С тех пор, как уплыл Эйс, Луффи стал захаживать к доктору Йоппараю с завидной регулярностью, и тот практически всегда принимал его: они усаживались в насквозь пропахшим перитонитом и текилой кабинете или на старых, чуть подгнивших ступеньках у крыльца, подставляя лицо алым лучам закатного либо рассветного солнца; доктор разливал алкоголь по пыльным пузатым стаканам, слышались лёгкий звон стекла от чоканья, сиплые смешки. Иногда они курили. Йоппарай любил смятые пачки «Смерти», которые покупал в сомнительных лавочках, но по просьбе Луффи всегда брал ещё рассыпной табак по дешёвке — ему нравились эти небольшие бумажные пакетики, нравилось вдыхать запах сухих овальных листиков бледно-жёлтого цвета, а затем набивать ими мундштук; поджигать, чиркая спичкой по замызганному коробку, подпаливая кончики пальцев, и неторопливо вдыхать сладкий аромат, выпуская тонкие струйки дыма, пробуя языком пыльный кисловатый вкус. Курить — это забавно; он помнил, как однажды дедушка нашёл его запасы вместе с пиратскими листовками, оставленными Шанксом, и косметикой, подаренной проститутками, — орал страшно, но Луффи быстро ретировался, укрывшись в Доме. Он вообще в последнее время часто занимался этим: сбегал от других и больше всего — от самого себя. — …Эй, не хочешь попробовать? Йоппарай несколько раз щёлкнул пальцами перед носом Луффи, будто выводя из транса, — тот вздрогнул, от неожиданности закашлявшись, и посмотрел на зеленоватый бумажный кулёк, зажатый между худыми крепкими пальцами; покачал головой — такую же дрянь нашли у недавно откинувшейся девчонки Сары, до этого полгода проработавшей в Доме. — Не сегодня. Может, в следующий раз. Йоппарай только пожал плечами, кивая, и полностью высыпал содержимое себе в рот, слизав с сухих губ остатки белого порошка — а Луффи вновь закашлялся, но на этот раз уже совсем не от внезапности или дыма: раскрыв глаза чуть шире, он жадно скользнул взглядом по вытянутому, с заострёнными чертами лицу, обрамлённому чёрными, неровно постриженными кусачками прядями, длинным стройным ногам, обтянутым потрёпанными джинсами, оголённым ключицам и почувствовал резкий прилив жара, обдавшего всё тело. «Похожи». — Какой-то сегодня дерьмовый денёк, — Йоппарай фыркнул, смяв свежий выпуск «Новостей Гоа», и потянулся к древнему радио-денденмуши, намереваясь поймать другую волну: гнусавые стенания политиков и электронное воркование ведущих сменяется надтреснутыми мелодиями знакомого кантри, — Луффи улыбается. Так действительно гораздо лучше. Музыка наполняла прохладный утренний воздух, он придвинулся к Йоппараю ближе, упираясь спиной в острое плечо — от доктора пахло изюмом, лакрицей и этиловым спиртом: родно, отдалённо напоминая Эйса. В такие мгновения тревоги почти отпускали Луффи, словно он как детстве, прячась от таинственных монстров под кроватью, укрывался одеялом, ища спасение, — только в этот раз были не монстры, а тошнотворные будни, календарные строчки на посеревших листах, раздражающие голоса людей, которые вечно чего-то от него требуют и ждут. — Ты должен начать обучение дозорного! — Ты должен работать лучше, мальчишка! — Ты должен продолжать тренироваться! В конце концов, что сказал бы Эйс? А Шанкс? — Ты должен остаться! — Ты не должен закрываться ото всех, чёрт возьми!.. …Луффи знал, что многое должен, но ему хотелось только пить и тосковать; и умереть — временами. От кошмаров, настигающих ночами, истязающих и убивающих медленно, но неотвратимо, или от тёплых воспоминаний, душащих своей нежностью и слезами, наворачивающимися от одной лишь мысли: вот Эйс держит его за руку, вот обнимает, так трепетно, что у Луффи порхают бабочки в животе, вот согревает зимними вечерами, распивая с ним одну бутылку рома на двоих, вот касается — так незаметно, так осторожно, что Луффи до сих пор не уверен, был ли это горячий, взметнувшийся от порыва ветра песок или сухие, немного колючие, обжигающе тёплые губы его дорогого брата. Эйс красивый. Луффи помнил, как он любил дурачиться, корча смешные рожицы, пританцовывал и вечно что-то напевал, когда они убирались вдвоём, — всегда двигался изящно, несмотря на то, что был груб практически во всём остальном, прикрывал глаза, улыбаясь, так мягко, так по-особеннному, что Луффи замирал, а глаза его темнели от восторга и чего-то ещё, о чём он предпочитал думать как можно меньше. Прикосновения сильных рук, задорный смех, волосы, которые он, ворча, позволял иногда расчёсывать, горящие жаждой приключений, живые и полные интереса к окружающему миру глаза — это было таким близким и доступным, а потом утекло, как песок сквозь пальцы: быстро и бесшумно; остались только фантомные, тающие с каждым днём ощущения. Эйс — его солнце, сияющее от ярких лучей и чистоты окно с видом на море. Но он уплыл. И теперь у Луффи лишь старое зеркало с собственными отражением, наполняющим сердце печалью. — Боже мой, они крутят Хуана Идрапа, — восторженно пропыхтел сигаретой Йоппарай, делая громче. — Послушай-ка, Луффи, оно стоит того! — Правда? — Ну, конечно! Ты за кого меня принимаешь, малец? Они вновь засмеялись — одновременно, — и Луффи натянул шляпу пониже, прикуривая и расслабляясь, вслушиваясь в чужое дыхание, чириканье птиц и ловя приятные звуки кантри, ласкающие слух и позволяющие ненадолго отключиться, окунувшись в вечные мгновения.

***

Ах, и вот я снова, я пью один, я пью два, Я получил лекарство от душевной боли — какая самоотверженность! Чтобы преодолеть тебя, освободи меня, да. На этом музыкальном автомате из твёрдого дерева, потерянный в неоновое время — Лекарство от душевной боли мне подходит, И я пью достаточно, чтобы выкинуть тебя из головы. Я получил лекарство от душевной боли!

***

— Равняйсь! Смир-р-но! Здравия желаю, солдаты! На одной из баз дозорных в Ист-Блю снова проводили тренировки для молодняка. Луффи поёрзал, устраиваясь на широкой раскидистой ветке дуба поудобнее, и чиркнул спичкой о коробок — наблюдать за этим всегда было забавно. Сегодня у него выходной: Карен наконец-то вышла после двухнедельного отсутствия, получила нагоняй от госпожи Жуль — «Нашла время болеть!» — и отправилась отрабатывать пропущенное. Луффи же приказали отдохнуть, аргументировав это тем, что скоро начнутся праздники, для него будет много работы, так что «иди и набирайся сил». Он был совершенно не против. Отоспался, выпил с доком, разгадывая кроссворд в газете и старательно избегая колонки с новостями, забежал к Макино, получив порцию волнений, вкуснейшего обеда и объятий, а после помчался к причалу: там очень кстати болтались несколько старых рыбацких лодок, а соседний остров, куда Луффи время от времени наведывался, был всего в паре-тройке морских миль, так что недолго думая он решил отправиться именно на него: походить по старым улочкам, облазать все скалы на пирсе, возможно, увидеть мельком дедушку — ну, или поглазеть на других дозорных. Несмотря на то, что от тренировок с ними Луффи уклонялся принципиально, а при любых словах Гарпа о морской академии убегал как можно быстрее и дальше, смотреть ему нравилось: в солнечные деньки он, разморённый, хлебающий воду из фляги и обмахивающийся своей шляпой, завороженно следил за отточенными движениями и невольно облизывался, видя перекатывающиеся под бронзовой от палящих лучей кожей мышцы, а в пасмурные, то удушливо-жаркие, то слегка прохладные прямо как сейчас, — чуть склонял голову и неотрывно глядел, вдыхая влажный воздух, вслушиваясь в шум волн и шелест крон, перемешивающихся с криками-приказами капитанов; иногда Луффи дремал — широко зевал, сладко потягиваясь, цеплялся за дерево как следует и ненадолго засыпал, убаюкиваемый музыкой ветра и отдалённым чириканьем птиц. — Фарринг! Не сметь отвлекаться! Долговязый парнишка со всклокоченными волосами споткнулся, грустно покраснев от смущения, и скомканно извинился, после чего продолжил бежать вместе с товарищами по кругу, теперь держа рот на замке. Луффи же только расссмеялся, закинув ногу на ногу, машинально прокрутил мундштук между пальцами, прежде чем закурить, и вытянул шею, с интересом высматривая ещё что-нибудь забавное — благо, зрение у него острое, а с новенькими всегда случались курьёзы. В голове невольно всплыли картины их тренировок с Эйсом: зимой, когда снег обжигал кожу, искрился, дыхание сбивалось, а щёки краснели, в дождь осенью или весной, когда они шлёпали босыми пятками по лужам, спотыкались о влажные корни деревьев в Мидвэе, но продолжали соревноваться, летом — Луффи помнил, как горячий песок подстёгивал не останавливаться, как водная гладь блестела в свете огромного сияющего солнца, возвышающегося над ними среди густых белоснежных облаков в синем-синем небе, которое было словно отражением бескрайнего моря; как было хорошо и спокойно: казалось, они вне времени, могут просто смеяться и бежать, бежать — лететь… — Йокина, пятьдесят отжиманий! А в следующий раз пулей вылетишь отсюда! На площадке послышался взрыв смеха — и тут же стих; Луффи был готов поклясться, что капитану был достаточно окинуть их грозным взглядом — в конце концов дедушка частенько поступал так же, когда муштровал его с Эйсом и Сабо. — …А теперь переходим к основной части!.. Наверное, Луффи никогда не сможет признаться себе в этом, но редко-редко, перед тем, как провалиться в очередной кошмар, в воспалённом сознании мелькали безумные мысли о том, что, возможно, он всё-таки мог бы стать дозорным: носить блёклую, ничем не выделяющуюся форму, слиться со скандирующей «Спра-вед-ли-вость!» толпой, потеряться в серых коридорах баз, полумраке трюмов и казарм, отказаться от мечт и желаний, окончательно закопать и загубить себя, лишив всего, — как будто бы это могло помочь, как будто бы это действительно могло заглушить боль и затягивающую в трясину беспросветного уныния тоску. …Он стыдился. До того, как окончательно уснуть, Луффи отстранённо думал, что же скажет Шанкс, и был рад, когда погружался в сон — когда разум занят жуткими воспоминаниями о прошлом, настоящее временно отступается, давая передышку. «Слабак. Слабак, слабак, слабак…» …А затем возвращается, ударяя во сто крат больнее. Схватившись за голову и едва не упав вниз из-за резкого движения, Луффи, судорожно тихо всхлипнув, вцепился пальцами в волосы, борясь с желанием начать остервенело рвать их. Впервые за долгое время кошмары стали казаться ему спасением, а не проклятием.

***

— Я знаю, что ты скучаешь. Йоппарай сказал это, когда они, решив немного разнообразить совместные пятничные вечера, выбрались к морю, на дикий пляж, где когда-то Луффи носился с братьями, играя в догонялки, любовался закатом с Эйсом — и там же прощался с ним. Ветер, пропитанный солью, трепал их одежду, берег размеренно омывали плавно приходящие и уходящие волны, оставляя россыпь ракушек и спутанных водорослей. Где-то наверху горланили чайки — кружили, взмывая ввысь, а затем пролетали над морем, стараясь выловить рыбу покрупнее и, к облегчению Луффи и Йоппарая, не покушаясь на их скромный ужин, который они разложили на старом клетчатом пледе: здесь устроились бутерброды и сыр, а в стоящей рядом корзинке обёрнутые бумажными салфетками теснились вино и фрукты. «Почти свидание», — со смешком заметил Йоппарай, когда Макино попыталась вручить им ещё и свечи, и тотчас получил лёгкий щелбан. — Поразительная наблюдательность, — усмехнулся Луффи, легко выпуская дымное облачко и задумчиво смотря, как оно растворяется в розовеющем небе; он поправил соломенную шляпу, чуть съехавшую на лоб, и добавил: — И можешь не стараться с речью, если ты вдруг её подготовил. Скука… Нет, тоска не пройдёт. Всё, что я могу сделать, — смириться, надеясь, что когда-нибудь она перестанет быть настолько изматывающей, — Луффи покачал головой, вдыхая побольше никотина, будто стараясь заполнить сияющую пустоту внутри. — И, да, я знаю, док. Я обещал, что не опущу руки, стану сильнее, что вырасту и отправлюсь в море. Что встречусь с ним. Но… — Но? — Но я даже представить не мог, как сильно мне будет его не хватать. После этих слов оба замолчали, вслушиваясь в шум прибоя: Луффи не знал, как ещё сказать, а Йоппарай не мог придумать, что именно — однако спустя почти с десяток минут, потушив сигарету о подошву валяющихся на песке старых изношенных туфель, он решительно посмотрел на Луффи, чуть поджав губы и прищурив свои поблёскивающие в свете закатных лучей глаза: — Скажи, о чём ты мечтаешь? Луффи ненадолго замер — на его лице даже промелькнуло что-то вроде удивления, — после чего тихо рассмеялся, произнеся: — Какой странный вопрос — ты же прекрасно знаешь, док, — он слабо улыбнулся, подняв руки вверх и взмахнув ими, словно пытался обхватить весь мир. — Я хочу стать королём пиратов. Ветер с моря подул сильнее, гоня мелкие волны к пляжу, а губы Йоппарая превратились в полоску — следующий его вопрос прозвучал гораздо резче: — Зачем? Тонкие брови сдвинулись вместе: Луффи выглядел недоумённо, даже… растерянно. Слишком растерянно — в глазах буквально читалось: «К чему ты ведёшь, док?»; Йоппарай тяжело вздохнул. — Чтобы быть самым свободным человеком на Земле, разумеется. На некоторое время между ними вновь повисла тишина — но ровно до тех пор, пока Йоппарай с горькой насмешкой не проговорил, с раздражением поджигая новую сигарету: — Тогда ни черта у тебя не выйдет, малец. — Что? — впервые за всё время голос Луффи прозвучал не отстранённо — Йоппарай невольно ухмыльнулся, чуть отвернувшись. — Почему это?! Непонимание. Невольно возникшая злость, отчаяние, страх — его Йоппарай уловил особенно чётко, крупно вздрогнув. Луффи боялся потерять, не смочь, хоть и выглядел так, как будто ему уже было совершенно наплевать на прежние мечты. Доктор слабо улыбнулся — что ж, значит, ещё не всё потеряно. — Потому что, — он посмотрел на Луффи серьёзно, стараясь звучать как можно внушительнее, — для того, чтобы стать королём пиратов, тебе нужно стать самым свободным человеком на Земле. «Что?..» Зашелестели кроны деревьев и песок, бриз растрепал волосы двух замерших на несколько мгновений людей, развеял горький сигаретный дым, принеся взамен запах моря. Надрывно закричали чайки, стремглав пролетев над пляжем и, устремившись к алеющей линии горизонта, растворились в постепенно темнеющем небе. — А свобода, — уже гораздо тише произнёс Йоппарай, дёрнув уголком губ, — это умение отпускать. Временно, — он смял сигарету, туша, и коротко хохотнул, впрочем, глазами ничуть не смеясь. — А порой навсегда. Зрачки Луффи слегка расширились, затопив радужку: он дышал часто, но практически бесшумно, тонкие пальцы впились в песок, белея, тряслись, а на губах застыли слова, которые Луффи хотел, но отчего-то не мог сказать. Йоппарай же только негромко выдохнул, качая головой и странно улыбаясь чему-то своему, после чего поднялся на ноги, отряхивая песок с брюк и, прежде чем уйти с пляжа, произнёс, внимательно, изучающе и с какой-то скрытой надеждой смотря на него: — Просто подумай над этим, Луффи. Просто подумай.

***

Безмятежность и тишина, нарушаемая лишь тихим стрекотом только просыпающихся цикад и слабым пением птиц, окутывала деревню Фууся. Деревья шумели влажными листьями: в округе по-прежнему слышался шёпот ночи, однако темнота постепенно отступала — среди постепенно розовеющих облаков дребезжал рассвет. Доктор Эенеи Йоппарай стоял, облокотившись на прохладный ствол дерева, стоял, медленно-медленно затягиваясь сигаретой: глубоко вдыхая никотин, он выпускал кольца дыма, растворяющиеся в разряженном утреннем воздухе, и щурился, вглядываясь вдаль — там, на тянущемся вдоль всего побережья пляже виднелась знакомая фигурка в соломенной шляпе, бодро размахивающая вытягивающимися поразительно сильно руками и ногами. На губах доктора промелькнула лёгкая улыбка, и он ненадолго прикрыл глаза, позволяя себе усмехнуться. «Значит, ты всё-таки услышал меня». Солнце, неизменно величественное и прекрасное, всходило быстро: лучи скользили по песку и остывшей земле, солнечные зайчики отпрыгивали от капель росы, отражаясь и сталкиваясь друг с другом; пахло теплом и смолой, нос щекотал резкий запах травы: такой здесь всегда был после грозы и дождя. Небо сияло, но доктор Йоппарай, неотрывно следящий за происходящим на пляже, видел нечто гораздо более яркое, чем поражающий воображение рассвет — энергию, жизнь, бьющую ключом, как родник, чистый и прозрачный, устремляющийся сначала в реку, а после — в открытое море, переходящее в необъятный океан. Он блистал — его движения были уверенными, брови были чуть сдвинуты вместе, а глаза, долгое время оставшиеся потухшими и бесцветными, полнились решимостью — Волей. Йоппарай ухмыльнулся, посмотрев чуть в сторону: у подножья, среди маленьких домиков и сосен, проглядывались стоящие рядом Гарп, Дадан и Макино-сан, которые — он был готов поклясться — широко улыбались, наблюдая за тем же, что и сам Йоппарай. Подумав, что старик задолжал ему как минимум благодарность, он довольно усмехнулся и вновь обратил взгляд в сторону пляжа, чуть опустив ресницы и с наслаждением втянув в себя воздух. Сегодняшний рассвет был действительно невероятным.