Череватый

Где стол был яств, там гроб стоит.

Несколько дней спустя после своего приезда молодой Череватый хотел заняться делами, но отец его был не в состоянии дать ему нужные объяснения — у Константина Константиновича не было поверенного. Разбирая его бумаги, нашел он только первое письмо заседателя и черновой ответ на оное; из того не мог он получить ясное понятие о тяжбе и решился ожидать последствий, надеясь на правоту самого дела. Меж тем, здоровье Константина Константиновича час от часу становилось хуже. Владислав предвидел его скорое разрушение и не отходил от старика, впадшего в совершенное детство. Между тем положенный срок прошел, и апелляция не была подана. Кистенёвка принадлежала Башарову. Шабашкин явился к нему с поклонами и поздравлениями и просьбою назначить, когда угодно будет его высокопревосходительству вступить во владение новоприобретенным имением —самому или кому изволит он дать на то доверенность. Марат Алимжанович смутился. От природы не был он корыстолюбив, желание мести завлекло его слишком далеко, совесть его роптала. Он знал, в каком состоянии находился его противник, старый товарищ его молодости, — и победа не радовала его сердце. Он грозно взглянул на Шабашкина, ища к чему привязаться, чтоб его выбранить, но не нашед достаточного к тому предлога, сказал ему сердито: «Пошел вон, не до тебя». Шабашкин, видя, что он не в духе, поклонился и спешил удалиться. А Марат Алимжанович, оставшись наедине, стал расхаживать взад и вперед, насвистывая: «Гром победы раздавайся», что всегда означало в нем необыкновенное волнение мыслей. Наконец он велел запрячь себе беговые дорожки, оделся потеплее(это было уже в конце сентября) и, сам правя, выехал со двора. Вскоре завидел он домик Константина Константиновича, и противоположные чувства наполнили душу его. Удовлетворенное мщение и властолюбие заглушали до некоторой степени чувства более благородные, но последние наконец восторжествовали. Он решился помириться с старым своим соседом, уничтожить и следы ссоры, возвратив ему его достояние. Облегчив душу сим благим намерением, Марат Алимжанович пустился рысью к усадьбе своего соседа — и въехал прямо на двор. В это время, больной сидел в спальне у окна. Он узнал Кирила Петровича, и ужасное смятение изобразилось на лице его: багровый румянец заступил место обыкновенной бледности, глаза засверкали, он произносил невнятные звуки. Сын его, сидевший тут же за хозяйственными книгами, поднял голову и поражен был его состоянием. Больной указывал пальцем на двор с видом ужаса и гнева. Он торопливо подбирал полы своего халата, собираясь встать с креслел, приподнялся... и вдруг упал. Сын бросился к нему, старик лежал без чувств и без дыхания, паралич его ударил. - Скорей, скорей в город за лекарем! - кричал Владислав. - Марат Алимжанович спрашивает вас- сказал вошедший слуга. Владислав бросил на него ужасный взгляд. - Скажи Марату Алимжановичу, чтобы он скорее убирался, пока я не велел его выгнать со двора... Пошёл! Слуга радосно побежал исполнить приказание своего барина; Виктория всплеснула руками. - Батюшка ты наш, - сказала она писклявым голосом, - погубишь ты свою головушку! Марат Алимжанович съест нас. - Молчи, няня, - сказал с сердцем Владислав, - сейчас пошли Илью в город за лекарем. Райдос вышла. В передней никого не было, все сбежались посмотреть на Марата Алимжановича. Она вышла на крыльцо и услышала ответ слуги, доносящийся от имени молодого барина. Марат Алимжанович выслушал его сидя на дорожках. Лицо его стало мрачнее ночи, он с презрением улыбнулся, грозно взглянул на дворню и поехал шагом около двора. Он взглянул и в окошко, где за минуту перед сим сидел Константин Константинович, но где уж его не было. Няня стояла на крыльце, забыв о приказании барина. Дворня с шумом толковала о сем происшествии. Вдруг Владислав явился между людьми и отрывисто сказал: - Не надобно лекаря, батюшка скончался.. Сделалось смятение. Люди бросились в комнату старого барина. Он лежал в креслах, на которые перенес его Владислав; правая рука его висела до полу, голова опущена была на грудь — не было уж и признака жизни в сем теле, еще не охладелом, но уже обезображенном кончиною. Райдос взвыла, слуги окружили труп, оставленный на их попечение, — вымыли его, одели в мундир, сшитый еще в 1797 году, и положили на тот самый стол, за которым столько лет они служили своему господину.