Две правды и одна ложь

***

— Прекрати, я не трясусь, — не знаю, в который раз, но я продолжаю упорно отпираться от твоего акцентирования внимания на моём волнении. Я не волнуюсь. Просто последние несколько минут скулы сводит от фальшивой улыбки. — Всё будет нормально, — ты находишь мою ладонь, чтобы её холод без утайки поведал тебе всё, что осело на моём сердце, и прячешь её в своих руках. Тепло. Как будто через это прикосновение по венам-проводам побежало электричество, чтобы хотя бы на мгновение осветить разъедающий меня изнутри мрак. Я почти верю тебе, да только ты так и не научился правдоподобно лгать. — Откуда знаешь? — интересуюсь с глупой банальностью и думаю о том, какие мы слабаки. Я бездарная актриса, а ты, милый, без конца твердишь мне про тремор, когда сам ничем не отличаешься от осинового листа, что дрожит на холодном ветру недобрых перемен. Я вижу. Я чувствую. — Знаю. У меня под подушкой магический шар, — оглядываешься по сторонам и говоришь так тихо, будто приоткрываешь завесу тайны. — Смешно… — твоя наивная шутка пришлась мне по душе, так что на какую-то секунду я отпускаю тяжёлые мысли и предаюсь почти искреннему веселью. Значит ли твоё признание, что твой магический шар наверняка рассказал тебе и более прозаичные подробности? Как боль сковывает спину при каждом неловком движении, как я боюсь однажды снова не подняться, не почувствовать половины своего тела, и как безбожно, разбрасываясь картинными усмешками и отвлекая нежностью рук при малейшем подозрении, я обманываю тебя и твою веру в мою честность. Но я люблю тебя, понимаешь ли, ощущаешь ли, так сильно, что честность кажется мне невозможной дорогой. Ты сгоришь в беспокойстве, а я останусь без этих наивных, добрых шуток. Позволь мне продлить наш хрупкий мир без подготовки к той безжалостной войне, в которой шанс выйти победителями дважды будет минимальным. — Да, пытаюсь тебя развеселить, — ты соглашается, даже не догадываясь, что подписываешься больше под монологом в моей голове, нежели под моей оценкой твоему оригинальному юмору. — Не надо меня веселить, — я решительна, убедительна и почти одурачена собственным, не более искусным и филигранным обманом. — Мне просто нужно узнать, что у меня с позвоночником всё в порядке. Вот и всё. — Всё в порядке. Плановое обследование, — ты ещё крепче сжимаешь мою ладонь. Может, нельзя отпускать, разжимать? Может, отпустишь — и пелена обмана мигом развеется обесцвеченной дымкой? Со мной останется твой страх под оголёнными нервами, с тобой — моя кипящая паника, стиснутая остатками самообладания… Не отпускай, пожалуйста. Пока это ещё возможно. Но я, наконец, вижу своего врача, и он невольно оказывается моим спасителем от неловкости нашего разговора. Хотя едва ли спасением можно назвать путешествие к вынесению приговора. Замешкавшись, я отдаю тебе сумку, хотя на самом деле мечтаю, чтобы вместо неё ты ухватился за мою руку, чтобы удержал меня в этом коридоре, чтобы мы навсегда остались в этом мгновении, когда мои догадки ещё не обрели форму медицинского вердикта, а твои переживания ещё не выросли до масштаба предчувствуемой трагедии. Но я снова глупо смеюсь и, оставив тебя за спиной, ухожу. Постарайся не сойти с ума в ожидании. Постарайся обмануть свою чёртову эмпатию. Пытка этого обследования кажется мне вечностью. Я оступилась. Не удержалась. Соскочила. Я выполню каждую задачу, мне нужна лишь секунда, чтобы собраться, но… Действия оказываются всё элементарнее, а влажная пелена, затуманивающая взгляд, — всё отчётливее. Непонимание и неприятие щиплют и жгут глаза, вынуждают нервную улыбку дрожать и складываться в гримасу отчаяния, а сердцу приказывают биться так неистово, что его удары отдают в виски, пронзая их адовой мукой. Я не справилась. У меня не получается прожить хотя бы одно движение в стойком спокойствии — боль идёт на шаг впереди. Мне так и не удалось собрать жизнь, разделённую на «до» и «после», воедино, чтобы оставить свой кошмар позади, в прошлом. — Учитывая наличие металлоконструкции, вопрос сложный. Поэтому его лучше решить с опытными хирургами. Евгений Борисович дублирует мысли, с которыми я сосуществую задолго до твоих напоминай о необходимости записаться на это обследование. Он не поведал мне ничего нового, но вместе с тем лишил спутанные сети моего самообмана прочности. Я не знаю, что мне делать дальше. Но твёрдо знаю одно: — А вот этого как раз мы и не будем делать, — ненавязчиво намекаю, что эта тема не покинет пределов этого кабинета. И ни мои опытные хирурги, ни мой опытный муж не коснутся решения этого вопроса, не узнают ничего, что могло бы возвратить нас к событиям, память о которых ещё жива и остра, ещё не присыпана пылью забвения, а скоро и вовсе будет разворошённой. — Как скажете, — он разводит руками, не собираясь предлагать непрошенные советы, чем только взращивает в моих глазах уважение. — Спасибо, — я выдыхаю и разворачиваюсь. Спасибо, жизнь. Я снова стою у кромки пропасти, и тебе достаточно лишь тронуть мою спину лёгким дыханием — я ведь не удержусь, и теперь тебе это известно достоверно. Мир кабинета меркнет — что-то выключает свет, заженный тобой тогда, когда мы стояли в коридоре и ты без устали твердил, что всё пройдёт под девизом «хорошо». У меня не получилось. Не получилось, как не получится и удержать внутри цунами из безнадежности, обиды и страха: слёзы, наконец, проливаются через край, обжигая щёки первыми пламенными прикосновениями, и, потянувшись поправить чёлку, я останавливаю руку на губах, зажмуривая глаза и сжимая рот так ненавистно, чтобы ни один звук не вырвался из мира моей растоптанной души в мир холодной реальности, которому чужды сострадание и справедливость. За дверями, опёршись на подоконник и волнуясь каждой клеткой тела, стоишь ты. А какую весть вынести тебе моим красным, влажным, потерянным глазам и не смеющим подняться в убедительной улыбке губам? Какой деталью своего разбитого вида мне солгать тебе теперь? Я не спешу — может, зимнее солнце, пробивающееся через больничные окна, придаст мне немного сияния счастливых, беззаботных людей, — но вижу тебя издалека. Без маски уверенного провидца ты выглядишь ничем не лучше меня. Вдохновившись солнцем, я призываю все силы обаяния, когда надеваю на лицо слабую, но лучистую полуулыбку, прежде чем ты замечаешь моё приближение. — Ну что, всё в порядке? — ты срываешься с нагретого места, надеясь уловить мои эмоции, но я без промедления подтверждаю твои слова. У тебя не получится поймать какую-то паузу, в которой ты мог бы увидеть моё сомнение. — Да, — прячу глаза в пол, в подоконник, в сумку, будто они мне важнее тебя, но единственное, чего без зазрения хочу, — вжаться в твою грудь, оставив лишние слова, и укрыться под твоими руками, отогнав весь враждебный мир. — Правда? — не веришь, переспрашиваешь, боишься. И правильно делаешь. — Правда, — остаюсь непоколебимой, стараясь не думать о том, как скоро ещё один подобный уточняющий вопрос окажется способен разметать склеенные скотчем осколки моей хладнокровной воли. — Не обманываешь? — издеваешься, нахмурив брови. Натурально издеваешься, словно я — твой Лёшка, которого ты, очевидно, так же пытал тридцать лет назад на предмет бытовой лжи. Эта ассоциация позабавила меня, а потому я мужественно выдерживаю, надеюсь, последний в ряду вопрос. — Вечером спросишь у своего магического шара! — вложив в иронию намёк на нежелание расширять масштабы обсуждения, я смеюсь. — Пойдём. А ты не смеёшься — только кривовато усмехаешься, выдыхаешь и не торопишься идти за мной, упорхнувшей вперёд, стремящейся как можно скорее вылететь из этих стен на свободу морозного января. Ты не веришь мне. Я чувствую это интуитивно, но мысленно благодарю тебя за внешнее спокойствие, за единственную в нашей семье холодную голову и за безумие быть со мной. Денно и нощно, и в горе, и в радости, и в буйном сумасшествии, и в незаслуживающем твоей трепетной заботы молчании. — Ира, подожди! — ты догоняешь меня на лестнице, и на твоём лице горит намерение срочно что-то высказать. — Я старый и больной человек, забыла? Куда летишь? Мне искренне не хочется огорчать тебя тем, что «молодая и красивая», дожидающаяся тебя между лестничными пролётами, давно обосновалась в другой категории — с тобой. Не буду огорчать. Но каким очередным словом или вопросом хочешь добить меня ты? — Жду. — Ир, пожалуйста, — ты подходишь ко мне, не оставляя никакого расстояния, и снующие вверх-вниз по ступеням люди превращаются в не заслуживающий внимания фон. У меня вообще не остаётся фона — твоя фигура заслоняет всё пространство. Ты обхватываешь мои плечи и склоняешься к самому лицу, чтобы продолжить. — Если тебе есть что рассказать — расскажи. Если тебя что-то тревожит — поделись, не держи в себе. Не молчи, не прячься, не убегай, не закрывайся от меня. Мы обсудим любую ситуацию, мы решим любую проблему. Вместе, слышишь? Если бы я не избавилась от части солёных эмоций, когда переодевалась — если бы сохранила, удержала их до закрытых дверей нашей ванной комнаты, — мне было бы трудно выдержать твою тираду. Однако я выдержала. Суетливо скользящие по твоим чертам, но всё же сухие глаза остаются непреклонными к словам, выворачивающим душу. Потом… Когда-нибудь потом я обязательно расскажу тебе, что ты — талант. Невиданный талант попадать в самую суть, читать оттенки моих чувств, как раскрытую книгу, и любить так самозабвенно, что я ни за что не стала бы признаваться тебе в том, как велика вероятность вновь столкнуться с нашим кошмаром: с моим бессилием встать, подняться — во всех смыслах этого слова, — с твоей жертвенностью, с твоим унизительным служением моим простейшим нуждам. С нашим самым жутким сном. Я не хочу, чтобы ты переживал, тревожился, волновался. Не хочу, чтобы тебе было плохо, тяжело или больно напополам со мной. Известная неизбежность уже нависла над нами, и потому я желаю лишь продлить тихие, мирные дни настолько, насколько у меня получится. Я желаю держать тебя в неведении и надеюсь, что, рано или поздно узнав мои тайны, ты меня простишь. А сейчас я не знаю, как иначе. — Хорошо, — медленно закрываю глаза и киваю, не найдя более объёмного комментария для сказанного тобой. — Вместе, — я инстинктивно поднимаю руку, чтобы тыльной стороной ладони огладить твою щёку, как и инстинктивно цепляюсь за самое дорогое слово, хотя в это же мгновение противоречу ему каждой своей мыслью. Пока ты вместе со мной, я умалчиваю что-то важное, главное и снова обманываю тебя. Паршиво. Но я не знаю, как иначе. Я приглашу тебя на танец или снова позову в ресторан, я укрою тебя пледом, когда ты будешь отмокать в моём кабинете после ночной, или принесу тебе любимый кофе, я приготовлю ужин сама или просто отберу у тебя, уставшего, перед сном книгу — я непременно признаюсь тебе в какой-нибудь обыденный, случайный момент, признаюсь непринуждённо и между дел. Но только не вот так, только не сегодня — не в лоб, когда ты и без того готов читать в моих глазах крик кромешной безысходности. И чтобы ты ничего не прочитал, чтобы глаза сощурились, не давая тебе заглянуть в свою глубину, я в который раз тепло улыбаюсь, пока ты прижимаешься к моей руке, оставляя на запястье смазанный поцелуй. Я тебя люблю. Ты любишь меня. Со мной всё в порядке. И пока тебе совсем не обязательно знать название той игры, которую мы снова ведём. — Поцелуемся? — твой краткий и неожиданный вопрос вклинивается в череду моих мучительных мыслей. — Поцелуйся, — целый день отвечая тебе теми же формами слов, из которых лепишь предложения ты, я и не замечаю, как и на что покорно соглашаюсь. Только прошедший мимо, провожающий пациента администратор напоминает мне о том, что мы стоим посреди лестницы огромного медицинского центра, но этого оказывается слишком мало, чтобы я забрала свои слова, прозвучавшие излишне решительно и лукаво, обратно, но моё лицо уже укрыто твоими ладонями, а губы заняты трепетным, сладким, искренним, почти целомудренным поцелуем. Когда-нибудь потом я обязательно расскажу тебе, что ты — моя панацея. Совсем не долгое прикосновение. Только несколько взволнованных ударов гремящих в унисон сердец. Но на какие-то секунды целый мир услужливо растворяется в неге нахлынувшей, чувственной нежности, чтобы мы остались вдвоём. Будто бы понимая, какое наслаждение, какая ценность сокрыты в этом миге перед надвигающейся бурей. Кто-то всё-таки ещё прошагал мимо, а мне вдруг стало безразлично всё, кроме твоей ласки и того солнечного света, вновь разлившегося по венам, чтобы в бездне моей души горела и теплилась надежда. Благодаря тебе. Благодаря тебе у меня есть каждое счастливое чувство этого мира. Какая сладость у взаимной любви, какая чистота и лёгкость у прощения, какая значимость у надежды, в которую верят, — кажется, я по-настоящему узнала это лишь тогда, когда моя судьба озарилась твоим возвращением в неё. Благодаря тебе я забываю о боли — будь она физической, будь душевной, будь самой невыносимой. Мне незнаком ледяной холод одиночества. Я дышу, я стою и держусь, я живу, пока ты держишь меня за руку. Не отпускай. И когда-нибудь потом я обязательно расскажу тебе, что ты спас меня снова. Спасал всякий раз, когда я выбирала молчать. Спасёшь ещё.