карты времени.

      Солнце неумолимо пекло, песчаные горы изредка дрожали от накопившегося раздражения, несколько пустующих лачуг ютились как можно ближе друг к другу, как бы стараясь от этого недуга скрыться. Тут все — пол, стол посреди гостиной, проваливающиеся крыши, — пропахло размеренной, но невероятно тяжелой долгой жизнью старательных и терпеливых людей. Из комнат в открытые окна, ставшие теперь обычными непропорциональными дырами в стенах, выдуло не только все кости, измельченные в горячий прах, но и их загробное присутствие. Только запах остался. И то, с перчинкой, отравленный.       Итэр туда-сюда зеркальце свое волшебное повертит, обожжется чуть-чуть о мелкую утварь, ничего не найдет, но все равно что-то в дневник запишет — мол, непонятно, конечно, когда построено было, да и кем, но главное, что дышит. Дом дышит.       — Паймон, — говорит, как только ставит в дневнике последнюю точку, — Ты здесь? Я хочу посмотреть на них.       Закладка тетради, находящаяся до этого в середине, светится ярко-ярко, подражая самому солнцу, и пульсирующим объектом, выбирая форму, кружит над скрипучим столом. С несколько секунд она изучает точеный профиль Итэра, придумывая себе похожий.       — Разве ты не записал что-то? Почему бы нам не отправиться уже дальше? — раздраженная, но слишком смиренная в воспоминании нескольких лет безумных скитаний, фея лишь закусила губу, подражая людским привычкам, — Тебе не жарко?       Исцарапанными руками Итэр поправляет шляпу на голове, неспешно перевязывая узелок на подбородке. Его улыбка, вечно расслабленная и отрешенная, превратилась сейчас в зеркало целого спектра человеческих эмоций — от незнания и перепутать можно.       — Кто-то мне говорит, что твоя высшая красота, малышка Паймон, в терпении, — Итэр стягивает ботинки и, босой, забирается с ногами на стул, сворачиваясь клубком, — Мы не можем идти на рожон, не имея дополнительных карт.       — Дополнительные карты — жульничество, а голоса в твоей голове — ты сам.       Паймон спокойна, даже холодна, но глаза ее едва зажигаются, стоит Итэру взглянуть на нее. Изначально новый компаньон ее пугал — непостоянный такой, да и сумасшедший, кажется, но уже как с несколько сотен лет они совсем примирились и нимфа, как существо в принципе бессмертное, душа которого несокрушима, за неимением собственных недостатков, стала этому человеку вечным помощником и, к удивлению, твердой опорой.       — Возможно, мы говорим о разном, — Итэр пожимает плечами, лениво перебирая выбившиеся из косы золотистые пряди, подушечками пальцев растирая ломкие кончики. Подняв с пола запылившуюся неопрятную сумку, достает несколько игральных расписных карт, в определенном порядке раскладывая их на столе, — Смерть одного всегда влечет другую смерть, и я уже научился чуять ее запах.       Паймон громко выдохнула, демонстративно неприятно поведя носом. Этот человек для нее не то чтобы непонятный, скорее удивительно-причудливый, со своими тараканами в голове. Единственная загадка в нем — как с роем кровожадных пчел в своем разуме он может поддерживать баланс во времени?       — После смерти Чжун Ли прошло, кажется… — продолжает, водя длинными изящными пальцами по аккуратным гладким рисункам, — сотен пять-семь? Или уже тысяча? Неважно. Значит скоро придет пора сдавать места и другим богам, не думаешь? И не смотри на меня так… мой компаньон считает меня сумасшедшим с самого рождения, хотя я лишь выполняю свое поручение.       Парень драматично развел руки в стороны, покачиваясь на стуле. На самом деле, лишь его прямолинейность делает его неуравновешенным и невменяемым в глазах окружающих, а так в своей обыденности он не отличается от деревенского подростка с горящими глазами и пылким сердцем. Итэр щелкнул — и пропал, всего на несколько секунд, вернувшись вскоре на то же место, но уже стоя и опираясь руками в столешницу, которая, казалось бы, только что давила ему на грудь.       — Прекращать бы тебе так путешествовать, — Паймон неторопливо облетела парня несколько раз, растрепав ветром его волосы, и снова замерла на расстоянии, — Все таки способность не бесконечна.       После появления Итэр словно был отрешен от реальности, смотрел в одну точку пустым и задумчивым взглядом, и, стоило проснуться, ему хватило всего минуты, чтобы снова продолжать улыбаться. Аккуратно собирая карты, на оборотной стороне которых размашистым почерком написаны были греческие цифры от одного до миллионов, парень несколько раз пытался начать предложение, но ошибался в слове и отмалчивался, скрывая неловкость.       — Ты права, около двенадцати нулей осталось, совсем немного, — приободряюще улыбаясь, он закрепил ремешок сумки на плече и потянулся к ботинкам, — Не волнуйся, все под контролем, я не чувствую себя умирающим. У нас еще много работы.       — Как знаешь. Что ты увидел? — звякнув золотом на одежде, нимфа от скуки подлетела к провалу в крыше, заглядывая на окружающую их пустыню.       — Ничего особенного: люди жили здесь около… не знаю. Совсем недавно, в общем. Это дом старосты, поэтому-то он так хорошо и сохранился.       Закончив с обувью, Итэр, потягиваясь и сбрасывая с себя подступающую дремоту, подходит сначала к одному углу комнаты, потом — прямо вдоль стены — останавливается у другого. Несколько ленивых гребков песка ладонью, и на свету палящего солнца появляется небольшая расписная коробочка.       — Глянь-ка! Так и думал. Этот зазнавшийся идиот был так зациклен на своих богатствах, что даже не оглядел комнату! — потряс на пробу, прислушиваясь к шороху внутри, — А мог бы увидеть меня и все-е… Странно, на самом деле, что все это здесь осталось.       Паймон подняла бровь, в голове придумывая сотни сюжетов, в которых человек высокой должности, живущий здесь раньше, просто не мог бы забрать спрятанные сокровища, но промолчала.       — Нам лучше отойти подальше, к тому пригорку, помнишь? А то дома меня задушат.       Итэр нетерпеливо пересек большую комнату, бывшую, вероятнее всего, подобием столовой, и положил руки на подоконник, заранее проверив на наличие остатков стекла. Ничего — как ураган пронесся, все из дома нетерпеливо и неаккуратно выметая. Причем со всеми воспоминаниями и привидениями жизни, более трепетно и любовно сложенными в маленький мешочек с толстой золотой нитью.       Вдали, даже более фантастическое порождение усталого разума, чем оазис посреди пустыни, песчаный зверь играючи сваливал любую растительность и длинными когтями зарывался в обжигающий песок, нежась под солнечными лучами. Он был похож на кота — грациозный, ловкий и аккуратный, когда молниеносными движениями вгрызался в стволы сухих погибших деревьев.       В этом завороженном наблюдении Итэр и остался — смиренный и тихий, даже на осколок собственной души, еще не тронутой проклятьем, не похожий. В глазах чистых по особенности своей отразились его мысли — тоже чистые, как воды Алфея — и, не обращая более внимания на спутницу, обратился он этим мыслям лицом, безоружный внешне, но внутренне уже тысячи лет готовый.       Воспоминания — больная тема многих долгожителей мира в его нынешнем обличии. Когда ты бессмертен, когда ты тяжело болен, когда ты из мира в мир прыгаешь, выискивая дом, в котором ты рожден — все это сплетается стальной паучьей сетью, а ты мотыльком с крыльями из утренней росы в ней путаешься. Изображая внимательного к мелочам мечтателя, отрешенного от мира сего, Итэр скрывает страх — не простой страх перед неизвестностью, а поистине животный страх добычи перед хищником-прошлым. Лишь однажды пересекнув границу своего времени, он больше не смог найти обратной дороги и лица, вроде бы знакомые, и нравы полюбившиеся встречает теперь как незнакомцев, принимая на грудь нашивку главного злодея всей поднебесной.       В одном из миров ему хватило лишь взмахнуть мечом от неловкости, от банального незнания языка собственного тела, чтобы в их умах, прожженных ненавистью и обидой, остаться без вести пропавшим другом — и что такого в том, что ты сейчас на колени перед ними встанешь? помолишься, хоть и не умеешь? Да хоть колыбельную детскую спой — все напрасно будет.       Паймон взглянула в глаза своего друга-товарища-подопечного, на мгновение струсив, а от этого и теряя человеческие очертания пухлого девичьего лица, но увидела в них не бушующего зверя, а морской штиль. Вскоре он проснулся — внезапно, без предупреждения, — проснулся будто бы другим существом, глядящим на хаос не с детским любопытством и игривостью, а с присущей людям осторожностью и опаской.       — Паймон, а помнишь… — тянет задумчиво и тихо, будто бы боясь перебить отдаленный гул от играющего зверя. Смотрит многозначительно и вновь отворачивается к полюбившемуся зрелищу, решив, что этого хватит для логического умозаключения.       Нимфа все помнит. Хмурится, руками трет виски и щеки в действии подражания деревенским поселенцам, и, обычно отданная только позитивным эмоциям, она решается скинуть всю вину на удачу и тыкает в первую попавшуюся тему. В любом случае, уследить за мыслительным процессом такого существа, как Итэр, невозможно — песчаного зверя, созданного тяжелой рукой от скуки, нельзя напрямую связать ни с чем, встречающимся во всех их путешествиях.       — Помню…

I

      С земли не понаблюдаешь за пересудами и войнами высших богов, как люди привыкли наблюдать за сменой погоды или за птицами — скрытые за облаками, они гулом своим едва сотрясали землю раз в несколько дней. Позже жители деревень знака этого не страшились, считая, что значение у него совсем другое, что не кровью в вышине окроплены облака, а кристально чистыми слезами поникшей матери.       Итэр делал вид, что считает облака — раз, два, десять, сотня — а сам погрузился в ленивую дремоту, на несколько минут оказавшись в приятном одиночестве. Медленные тягостные разговоры о покровителях, об их сладостных речах на ухо — не для него. И не только потому, что судьба слегка ограничила возможности, которые принадлежат ему по праву, но еще и из-за полного отсутствия любопытства к чужим испытаниям.       Был, правда, парень интересный, единственный, кто в философию бога своего открыто не верил, молчаливо винил в порочности и извращении простых фактов. Сяо — сын самого Хаоса, но, говоря проще и подстраиваясь под нынешнюю цензуру — посланник богини Аты. Буквально палач с косой, спустившийся на землю по воле повелителя.       И сон не подвел его усталого разума: розовощекие девушки с длинными косами в непонятной и ненормальной по сути своей игре бросались вниз в самую бездну, над туманом, окутывающим или дно ее, или лишь середину, превращаясь в белокрылых птиц и взлетая на другой край ямы. А там, вернув свой человеческий облик, они переливами смеха заманивали восторженную и изнеженную душу, краснея в смятении еще сильнее, а в глубине души посмеиваясь злобно. Одна птица — златокрылая среди бледных журавлей — вместо становления красавицей села Итэру на плечо, то ли стараясь игриво клюнуть парня в щеку, то ли мечтая поранить.       Итэр согнал неприятную затейницу и потер плечо, стараясь избавиться от пыли-пепла, оставленного ее когтями. Эти соблазнительницы в длинных халатах, украшенных нелепой нитью, не к добру, появляются в его сне уже третий день подряд, досаждая. Он уже перестал любить каждую из них, питая к их красным молодым лицам лишь отвращение и холодную ненависть — почему он сам не может прыгнуть в эту бездну и попасть в пустое тупиковое сновидение, рассказывающее ни о чем?       Поэтому, слушая их отдаляющееся пение, парень смотрит на свои ноги: босые, хлюпающие по недвижимой поверхности прозрачного озера. Под ним, казалось бы, раскинулось самое настоящее дно любого водоема — вверх тянулись обедневшие водоросли, а запуганные рыбки метались тут и там в поисках любого, даже мнимого укрытия.       Сон заканчивается и утренней дымкой растворяется только тогда, когда вода нагревается, волнуется, но Итэра трогать побаивается — круги возбуждения специально обходят его. Вскоре он остается на единственном островке, окруженный кипящим зельем, смешанным как со смертельным ядом, так и с противоядием. Впереди зарастает, словно рана, бездонная пропасть, туман в ней неприятно и обиженно хлюпает, живым прикидываясь.       Над головой нет уже облаков, а любые птицы кажутся черными прожорливыми воронами, прилетевшими лишь на запах падали.       — Итэр, — девушка миловидной внешности, которая, как оказалось, и создала это кипящее варево в его голове, просто стояла и наблюдала за ним спящим, — Чего же ты на улице-то спишь? Печет же!       К удивлению, парень внезапно шмыгает носом, словно от болезни.       — Ну, в любом случае, — девушка теряется в мыслях, поэтому более не волнуется о чужом самочувствии, а просто садится на корточки и протягивает пареньку бокал, который он видел до этого только за плотным стеклом, — Я принесла тебе это!       «Неужто любовное зелье?» — улыбнулся слегка своим мыслям, слыша разноголосую поддержку и поддакивание, но бокал принял.       Итэр не то чтобы не хотел верить этой девушке, просто само по себе варево выглядело весьма и весьма неблагоприятно, словно несколько ядовитых трав растолкли и залили водой. Выпрямившись, он все же пригубил напиток, преисполнившись и к нему, и к знакомой, чье имя забывается, не успев и на мгновение отпечататься в голове, самого настоящего детского любопытства.       И оно же его и погубило — не в этом случае, конечно, сейчас лишь немного побеспокоило, но доказано, что Итэр на своих ошибках не учится, — парню едва хватило сил, чтобы не закашляться. Или это был один из тех дорогих ядов, или и правда глупое подобие на целительские снадобья. Не удержавшись, он высунул язык, желая избавиться от горького привкуса.       Девочка засмеялась, умиленная картиной. Она не бежала и не скрывала лица, значит, что и зла ему не хотела, так? Но, в любом случае, сама-то она пробовала, что приготовила?       — Учитель сказал мне, что отвар должен получиться вкусным. Как тебе?       Кажется, эту девушку звали Эмбер, но уверенности в этом не может быть никакой — скрывая за плохой памятью банальное нежелания запоминать чужие вечно меняющиеся имена, Итэр просил новых знакомых и те единицы, что становились ему близки, их не упоминать за исключением самого знакомства. Изначально, конечно, совесть мучила, что они могли среди любой, даже тысячеголовой толпы найти его, только позвав, а он сам только несколько минут будет смотреть в спину человеку, гадая, как же его зовут в этом мире.       — Горьковато, — возвращая бокал, наполовину пустой, Итэр положил руки за голову и снова лег на придавленную траву, только смотря уже не в небо, а на склонившееся над ним, как врач над трупом, девичье лицо, — Целительский отвар что-ли?       Ничуть не смутившись оценки, Эмбер сама сделала глоток — и даже не изменилась в лице!       — Ага, по рецепту только успокаивающий эффект и быстрое залечивание всех ран, — несколько раз она взболтнула жидкость в бокале и внезапно призналась, — Это не я готовила… Просто она попросила меня дать вам всем попробовать, а сама стесняется… Но я ее не понимаю!       Парень прикрыл глаза, снова сморенный теплотой воздуха, но с опаской, так как не хотел возвращаться с девушкам в халатах второй раз за день. И он правда внимательно слушал.       — То есть, стараться, ради того, чтобы никто потом не узнал твоего имени..?       — Когда ты делаешь что-то анонимно, то морально тебе становится легче, нет груза от итога этого действия, во-от…       Итэр и сам не заметил странного слова, затесавшегося в собственное предложение — он чаще всего даже не успевал обдумать свой ответ, когда он уже был на его устах.       — Как-как? — хоть он и не видел ее лица за дымкой, было понятно, что девочка в растерянности.       Итэр неловко улыбнулся, как если бы разговаривал сейчас с несмышленым ребенком и задумчиво почесал щеку. Он часто так проговаривался, но все с чистой душой называли его начитанным и разносторонним человеком с очень интересным запасом слов. Буквально, “новым”.       — Какой сейчас год? — хмыкнув едва слышно, парень все же не дал собеседнице ответить и продолжил, — А то слово даже и запоминать не стоит. Оно, знаешь, устаревшее… В какой-то книге прочитал, что оно означает, что человек не желает раскрывать свою истинную личность.       Эмбер кивнула, сделав как можно более серьезное лицо — но вскоре снова вернулась в свое обычное беззаботно-веселое состояние обычного ребенка. Она одна из единственных, кто бредни Итэра воспринимали не как предсказания сумасшедшей гадалки, а за самую настоящую и бесповоротную правду — раз он сказал, что тысячи-тысячи лет назад так говорили, значит так и было!       — И прекрати со своими вопросами про год! Я уже говорила, что в эту игру я тебе не проиграю! — стряхивая пыль с покрасневших коленей и ткани длинных шорт со вставками, словно бы сделанными из чистого переливающегося на солнце золота, — У меня к тебе просьба, поможешь?       Итэр вопросительно-утвердительно промычал, переворачиваясь на бок в поисках более удобного положения. Его невероятно трогало желание девочки искать его под всеми деревьями на территории замка, но сейчас он был слишком рассеян, чтобы показывать искренность своей привязанности непринужденным разговором — если к вечеру он таки найдет силы вернуться в свою комнату, то они просто должны пересечься, допустим, за ужином.       — Она упоминала, что те дети… ну знаешь, из-за границы? ей нравится кто-то из них, поэтому просила дать попробовать и им тоже. Но, честно, они не то чтобы не нравятся мне, просто… Ты видел, как сгущается аура вокруг них? — Эмбер поставила бокал на землю и заходила кругами по маленькой полянке, скрытой тенью деревьев, выискивая в низкой траве цветы, — А ты — я видела — уже общался с ними, так? Можешь передать им?       Занимая сейчас тело обычного ребенка, Итэр уже свыкся опускать в голове большую часть тяжелых и неприятных мыслей, отдаваясь дням расслабления, отчего и начал впитывать в себя повадки настоящих, не замаскированных, как он, детей. В этот самый момент прямо перед глазами, словно мимолетная искра, проскочила идея безобидной шутки, но стоило ему открыть рот, как Эмбер, сложив руки на груди и смотря ему прямо в глаза, громко шикнула, как будто спугивая шелудивого кота со стола.       И Итэр промолчал. Кивнул только, поставил бокал туда, где будет точно уверен в его сохранности и снова стал нежиться в солнечных лучах, при этом выглядя так бесстыдно правильно, что девочка несколько мгновений раздумывала — не стоит ли ей пропустить немного начало занятий, чтобы и самой прочувствовать эти прикосновения солнца к коже? В итоге она все же ушла, медленно и неуверенно, но скрылась за открытыми каменными воротами на территории замка.       А замок этот кстати, величественными башнями разрезающий облака, и правда совсем недавно принял радушно гостей из-за границы, большинство из которых являлись знатными семействами с высоким положением в тамошней политике. Используя по максимуму каждый день, главы обычно с самого утра покидали свои комнаты и отправлялись по балам и к новым знакомствам, а их детям приходилось скучающе болтаться по замку.       Тот самый Сяо, о котором нет-нет да выскочит навязчивая мысля, был одним из них, но даже в этой скуке сумел отличиться — проводил он это свое свободное время от самого восхода до поздней ночи (а иногда и не возвращаясь вовсе в комнату) в здешней библиотеке, то ли и вправду заинтересованный их литературой, то ли обыкновенно не знающий, как провести день.       Смотря сейчас на бокал, оставленный Эмбер, парень наполнил свой разум противоречивыми мыслями. С одной стороны, тем самым неизвестным получателем этого шанса на бесплатную дегустацию точно не был этот отстраненный и скрытный ребенок, о существовании которого в замке, вероятно, из учеников знает лишь он сам; но при этом, принеся отвар ему, Итэр не нарушит условия просьбы и сможет еще немного сблизиться с этой интересной личностью, скрытой дымкой неизвестности и предрассудков о происхождении.       Хотя, стоит признаться — в этом не было и доли интереса. Он совсем недавно был рожден и, казалось бы, только неделю назад впервые попробовал пересечь границы своего родного мира, чтобы попасть в другой, совершенно ему неизвестный; но имел опыт уже не просто мудрого видавшего старца, а самого настоящего полубога, наблюдающего скучающе за сменой нескольких поколений. Конечно, каждый из этих Сяо был по-своему скучен, по-своему привлекателен, по-своему скрытен, но его также, как и всех других персонажей с ореолом главных, Итэр уже может прочитать с первого взгляда.       И все же, от одной только идеи сходить в пыльную библиотеку, в это время по обычаю своему находящуюся в запустении и тишине, в теле появилась какая-то легкость, и вся нежная дремота аккуратно выпустила его из своих объятий.       — Доброе утро! — Итэр, толкая тяжелую дверь, привычно взглянул на пустующее место за стойкой у входа, даже вытянулся, встав на носочки, чтобы проверить, нет ли работника где-то в глубине высоких стеллажей, — Сяо! Не в обиду, но это первое и единственное место, где я бы искал тебя!       Ребенок, спрятавшийся в самом отдаленном от входа закоулке, съежившись на стуле, как бы стараясь стать еще меньше, изначально даже не поднял головы, совсем не заинтересованный внезапным посетителем этого забытого места. Но ставший уже привычным голос призрачными руками поднял его подбородок, холодными пальцами скользя по шее. В его чистом взгляде, казалось бы, все еще отражались стройные ряды слов на странице книги.       Он не признается не только губами, но и глазами, что сидит здесь в ожидании совсем не своих родственников, а чего-то такого живого, взрывного, настоящего урагана.       Итэр между тем отодвигает стул напротив и аккуратно заглядывает на обложку книги, оказавшейся сегодня в руках его маленького друга.       — О, а я читал ее! — даже больше, из детского интереса он отправлялся единожды во времена, описанные автором только спустя сотни лет под впечатлением от холодных и отдаленных документов; версия этого мира показалась ему самой приближенной, отчего и вышла в первые места его своеобразного рейтинга в голове, — Очень интересная, так? Мне нравится, что самого обычного жителя так гармонично и красиво добавили в историю про дворцовые перевороты.       Сяо неуверенно пожал плечами — он был еще на половине, поэтому не мог точно сказать, нравится ли ему.       — Кстати, — решив не ждать, Итэр со стуком поставил мешающий ему бокал на стол, — Хочешь, покажу тебе город?       Признаться, Сяо опешил. Он наблюдал, как неспокойная жидкость в бокале бьется о стенки, когда легко согласился одним лишь молчаливым кивком. Книгу, не вложив даже закладки, он вернул на ее законное место.       Итэру хотелось показать в своем городе все: от пыльных переулков, заполненных лишь вонью отходов и тихим гомоном брошенных животных, до фонтана перед графской усадьбой. Вода в нем чистая, а на дне в солнечных лучах переливаются золотом сотни монет — откровенных желаний, скрытых за смущением и неловкостью. Парень их на любой прогулке взволнует, но ни одну не вытащит.       Рядом проносятся занятые люди, лишь яркие подолы их длинных пальто на мгновение остаются в голове, а потом просто пропадают за ненадобностью. А вот слегка помятую рубашку Итэра запомнить очень просто, как и растрепавшуюся косичку. В одном из переулков, тенью домов закрытых, тихо-тихо кто-то хнычет, и из всей толпы останавливается только Итэр, взгляд глаз своих цвета расплавленного золота в тьму направляет, и рука его, держащая чужую, сжимается слегка.       — Погоди немного, хорошо? — несмотря ни на что, он улыбается, так ярко и искренне, что Сяо не может не кивнуть, — Я быстро.       В глазах Сяо мальчик, состоящий наполовину из солнечного света, а наполовину из самого дорогого золота, с их первой встречи стал героем номер один, не входя ни в какое сравнение с персонажами сказок, мифов или исторических повестей.       Несмотря на эти параллели, было понятно, что они оба обычные дети: им снятся кошмары и мурашки после них они скрывают за беззаботностью ленивых прогулок, а нерешительность за смущенным молчанием. Сяо слушает с раздражением своего разноголосого бога в голове, когда спиной опирается о пыльную стену.       Бог говорит, что Итэр не прав, когда вот так сбегает из дворца; что он также несправедлив, если оставляет сына богатой семьи в одиночку стоять посреди людной улицы; и, наконец, самая яркая, а от этого и неприятная мысль, что этот его друг не договаривает примерно семьдесят пять процентов всей правды, которая крутится у него на языке.       Сяо заглядывает в переулок. Вместо хныканья доносятся теперь еле слышно сладкие и приятные слуху утешения — Итэр умело меняет тон с веселого, привыкшего детским ушам, на более спокойный, когда, вероятно, поглаживает ребенка по голове. Ему бы на сцене играть — и вряд ли он этого никогда не делал.       Они уже и не вспомнят, как выглядела девочка, которую Итэр спас от темноты, да и сцена ее воссоединения с взволнованными родителями тоже как-то подзабылась в глубине, казалось бы, спокойного и непоколебимого разума. А там, на самом-то деле, пчелиный улей, вечно тревожный, жужжащий и изредка будто бы по-человечески изнывающий то ли от боли, то ли от напряжения. Сын богатой семьи, вроде бы гордость своей страны, склоняется над фонтаном, проводя ладонью по недвижимой глади — это успокаивает его встрепенувшегося бога.       Человек, выведший его на прогулку, как хозяин — маленького домашнего пса, без страха залезает на бортик и уже более походит на ребенка, когда лениво болтает ногами. И Сяо вроде как успокаивается тоже.       — Сколько тебе лет? — интересуется внезапно Итэр, но его вопросу удается не смутить их тишину, лишь на время ее растворить. Сяо кажется, что он уже спрашивал об этом.       — Тринадцать.       Хаос в его голове перебивает: “тысяча семьсот пятьдесят восемь”.       — Готовишься стать главой семьи? — мальчик, состоящий из золота, опускает ладони в прохладную воду фонтана и умывает вспотевшее лицо.       — Не хочется, — внезапно признается Сяо, хотя обычно на подобные вопросы он или не отвечает вовсе, или холодно кивает.       Итэр смеется с его реакции, но становится внезапно более серьезным и, вместо того, чтобы дружески мазнуть другому по щеке, он внезапно убирает руки и выпрямляет спину. В его профиле можно заметить рассудительного взрослого, а не бесстрашного мальчика.       — А знаешь, чего хочу я? — секундное замешательство, словно волна, схлынула с его плеч, и он вновь стал прежним. Шепча это едва слышно, он приблизился к собеседнику так, чтобы его дыхание можно было почувствовать на шее, — Свергнуть короля и королеву!       Мир вокруг них схлопнулся, если не принимать во внимание, как часто Итэр оглядывается по сторонам в поисках рыцарских конвоев, а также их перешептывания, то можно сказать, что на многолюдной улице они остались вдвоем.       Сяо внезапно расслабился настолько, что позволил растерянности расцвести на своем лице. Его немного безумный, по мнению Хаоса, друг внезапно засмеялся, довольный реакцией.       — Не переживай, я просто шучу, желаю избавиться от скуки… — Итэр зевнул, предвкушая скорый сон, — Та девочка, ну, которая плакала, сказала мне, что специально сбежала от родителей.       Сяо промолчал, медленно догадываясь.       — Она плакала, потому что боялась их. А я помог им найти ее. Получается, я злодей?       Перед глазами появляется пухлое девчачье лицо, по щекам стекают большими каплями кристальные слезы. Несмотря на утешения, она продолжает плакать, даже когда они вышли на улицу. Признаться, когда девочку забрали ее родители прямо из-под его носа, он сам был удивлен и растерян. Он смотрел вслед быстро удаляющимся фигурам и, вероятно, был внутренне разбит.       Ни в чем он не был виноват — хотел помочь, а потом просто не смог уследить за ситуацией. Для детей это нормально (а если он не ребенок совсем?).       — Нет, ты не злодей... — Сяо тряхнул головой, приглаживая мешающие волосы ладонью, — Кем ты хочешь стать, Итэр?       В глазах у мальчика до сих пор царила неразбериха: они, как кромка воды фонтана, показывали, кажется, всю глубину его мимолетных чувств, от тревоги до пугающего спокойствия, от попытки предугадывания до всепоглощающей пустоты. Однако, стоило ему поднять голову, как солнце очистило его разум, оставив место лишь былой безмятежности.       — Хочу вершить правосудие… Ну знаешь, идти за правдой?       — Подобно..? — Сяо не успел вспомнить имя бога равновесия, вычитанное недавно из книг здешней библиотеки, поэтому спокойно принял, что его перебили.       — Палачу! — улыбнулся золотой мальчик, — Шучу, конечно. Просто шутка!              Под длинными ресницами его сгустилась мгла, прерывая мимолетные танцы солнечных зайчиков. В бывшем золотом переливе глаз теперь четко, не расплываясь и не исчезая в туманной дымке, появилась красная ткань — из ее бархата состояло платье маленькой девочки, спасенной из лап злорадной тени.       Странный мужчина, проходящий мимо, скосил взгляд на подростков, тяжелый и раздраженный, но все же не проронил ни слова. Здесь все такие — слишком угрюмые, не понимающие юношеской активности, темные-темные тени, словно бы порождение души самых неудачливых грешников. Итэр проследил, как медленно фигура испарилась за поворотом, немного волнуясь. Он — ребенок, он должен боятся взрослых, ведь так?       Как только неизвестный краснощекий ребенок вынырнул из потока людей и потянул ручки к дорогой ткани штанов недвижимого Сяо, время вновь объяло своего любимого путешественника, вызволив из тюрьмы терзающих мыслей. Думая о девочке, Итэр улыбаясь, перехватил детские пальцы, увлекая в недолгую игру — его мать, умиленная, подходить, конечно, не торопилась, но наступающие сумерки заставили ее все же с улыбкой забрать сына и исчезнуть в толпе.       — Думаю, нам пора возвращаться, — подросток, лишенный чувства смущения, привык смотреть в глаза при разговоре и так приторно улыбаться, что даже самое сочное яблоко из сада казалось чуть ли не кислым, — темнеет.       Сяо кивнул, выдержав настойчивый и невероятно спокойный взгляд на себе. Кому-то нравится смотреть ему в глаза — этого вполне достаточно для расцветания глубоко в душе подавленного восторга.       Вернулись они также незаметно, как и ушли — библиотеку после них уж точно никто не посещал.       — Так… что это? — заняв свой любимый стол, Сяо вгляделся в жидкость в стакане, которая, казалось бы, потемнела за время их отсутствия.       — О? — выбирая книгу на полках приключений, Итэр на мгновение отвлекся, взглянув на бокал то ли с не принятием, то ли с раздражением, — Это яд, не пей его, я вылью позже.       Весь день из него выкачивали силы, словно бы он не человек вовсе, а бездонный источник. Не будь он по сущности своей сильным духом, вероятно, к этому моменту уже слег бы с подозрением на сезонные болячки.       Сяо понимающе хмыкнул и более ничего не спрашивал.       Казалось бы, они несколько часов провели вместе, но именно сейчас, когда оба мальчика в полной тишине старой библиотеки читают, умиротворение достигло своего пика и распространилось по комнате вязким сладким облаком незримого дыма. Сяо, не отводя взгляда от разбегающихся слов, подумал, что сладость эту можно поймать — только вытяни руку, она, как олицетворение их чувств, к хозяевам будет благосклонна.       В слабом свечении нескольких маленьких свечек Итэр казался молодым и невероятно дерзким аристократом, как те, чьи художники на семейных портретах знати изображали гербы целой страны, а также предметы, по праву принадлежащие лишь королевскому роду. Картины эти, конечно, от любопытных глаз в чуланы пыльные спрятаны, да вот только само существование их трепет в сердце вызывает, смешивая гордость и страх в одно единое зелье смелости и дерзости воплоти.       Свесив ноги с подлокотника, Итэр держал книгу на своих коленях, изредка прищуриваясь из-за недостатка света. В его силах было зажечь все имеющиеся свечи в читательском зале, но он упорно и смиренно наслаждался лишь несколькими, почти прогоревшими.       Сяо же себя со стороны не видел — хотя в дерзости уж точно не уступал, — да и думать об этом на время забыл, переключаясь с книги на обжигающую реальность. Ему не нравились эти глупые и бессмысленные чувства тревоги и радости от чужой заботы, но при этом внимание было приятным и самым главным дополнением.       Ничто, кроме Хаоса, не бесконечно и вечно тревожно — Итэра вскоре насильно забрали. Смотря ему в спину, не верилось, что он находится в замке на птичьих правах, как один из сирот, кого вниманием обделили даже великодушные священники и сестры. Мелкое воровство, порча мебели или банальные ссоры — причины, из-за которых золотой мальчик был завсегдатаем комнаты наказаний, даже если он невиновен. Точнее, он никогда не был виновен.       На полу разбросаны мелкие осколки стекла, а Итэр опять босой. Неловко переминаясь с ноги на ногу, мальчик переводил пустой, только внешне кажущийся раскаивающимся, взгляд. Невероятный актер, да вот только сцена его не отпустит, глубже затянет в спектакль собственной боли. Его плечи слегка задрожали — по холодному полу пронесся ночной ветер, вызывая мурашки.       Сяо не привык подглядывать — все новости в любом случае придут к нему сами, но сегодня не смог свое любопытство унять. Долго-долго смотря на оставленный на краю стола бокал, он и сам не заметил, как в итоге потерялся в страницах, в сюжете и смысле книги перед ним.       Главный герой — совсем не запоминающийся — уныло и скучающе спрыгивал со строк, тянул за пальцы в сторону выхода, туда, где витиеватыми пещерами уходят вглубь заброшенные комнаты. Одна из них только болью чужой изредка дышала, неуверенно и боязливо, но в моменты особенной слабости — более отчетливо.       И Сяо поддается — не герою совсем, а мнимому желанию взглянуть на что-то запретное, скрытое пеленой всеобщей безмятежности, приводящее маленькое скрюченное существо из-за кулис на середину сцены.       Осколков никогда не существовало. Как порождение усталого разума, они заставили трепетать в приятном страхе сердце. Прохладный ветерок разносил по оголенным предплечьям табуны приятных будоражащих мурашек. Но мгновение длилось недолго.       Глубоко задумавшись, Итэр медленно опускается на колени, стукается об пол и, разыгрывая сценку боли, вскоре уже преспокойно заглядывает на младшую служанку, стараясь поймать ее взгляд. А в ее маленьких глазах, подчеркнутых усталостью и посеревших от частой работы с бумажками, словно черти в омуте, плескаются презрение и совсем немного далекого для понимания ребенка разочарования, мнимой скорби.       Долго думая, с чего ей стоит начать, девушка прикусывает губы, обветренные и вечно сухие. Она, кажется, новенькая — как минимум в комнате наказаний Итэр с ней никогда не встречался, — с пышной длинной юбкой и выглаженной идеально рубашкой представила собой действо прихода в эпицентр адских агоний белокрылого ангела. Если, конечно, скрыть лицо, темное от раздражения.       — Как мне сказали, — начала она медленно, но твердо, очень внимательно поглядывая на молчаливого и удивительно покладистого ребенка, что, однако, совсем не поубавило ее злости, накопленной за часы упорной работы, ничем в итоге не оплаченной, — Ты часто затеваешь подобное.       Итэр — правда, не удержавшись, — склонил голову к плечу, глубоко задумавшись. С самого утра он нежился под солнцем в заброшенном саду позади замка, позже — гулял вместе с ребенком приезжих аристократов по городу, а из комнат посещал только библиотеку, ни с кем ни разу не пересекаясь. Интерес к своей новой проделке, не существующей никогда даже в планах, проснулся неожиданно в глубине его заледеневшего под холодными напольными плитами сердца.       — Не смей смотреть так невинно! — она бы ударила любой предмет, попавшийся под руку, да вот только стояла она посреди пустого темного пространства, поэтому ее рука лишь мнимо прорезала мгновенно восстановившийся воздух, — Не понимаю я, какой смысл держать в монастыре подобное дьявольское отродье? Кто дал тебе это имя? Какая глупая и наивная женщина дала чертовому сыну имя благословенного?       «Очевидно, моя мать за десятки лет до твоего рождения,» — не смея сводить взгляда с красных от злости щек, подумал Итэр, немного подумав. Он бы хотел посмотреть на выражение этой девушки, перекошенное удивлением и яростью, в момент того, когда она читала бы эти мысли, если б была хоть немного особенной.       Внезапно замолчав, юная девушка сделала глубокий вздох и провела скрепленными руками от живота до груди, прикрывая глаза. Вмиг став спокойной, она вновь показала ребенку свои красные глаза, полные лишь непроглядной темноты. Медленно-медленно обходя комнату, она зажгла все свечи и холодно скомандовала:       — Вставай.       Итэр тяжело поднялся, чувствуя необычную усталость.       Остановившись в одном из углов, сестра легким движением уронила мешки, бессмысленно оставленные здесь без ремешков. Из открывшихся ртов повалились сухие семена, от проведенного здесь времени уже ставшие камнями. Девушка махнула рукой, и Итэр послушно сделал несколько шагов навстречу.       — Посиди здесь некоторое время, пока я работаю.       Ногой в высоком сапоге она еще раз пнула оставшиеся стоять мешки, из-за чего практически половина комнаты была заполнена редкими семенами.       — Насидишься — собирай по нужным мешкам. Пока все не будет собрано, ты не уйдешь.       Ребенок опустил голову. Его босые ступни неприятно покраснели от холода, витающего по полу от решетчатого окошка.       Сестра, не изменившись в лице и даже не сказав на прощанье грубость, громко процокала своими каблучками до выхода и заперла дверь снаружи.       Наблюдая за грациозностью ее движений, Итэр дождался, пока эхо шагов не затихнет в длинном бесконечном коридоре, упер руки в бока и отвернулся с долей отвращения, словно один лишь вид разбросанных семян его раздражал.       — Паймон!       Дожидаясь появления своей по-обычному нерасторопной спутницы, он, не страшась пыли, прошел вдоль стен помещения, оценивая красоту плетенной паутины, свисающей с потолка, словно лианы. Под землей оценивать время всегда было сложно, поэтому и терпел он сравнительно недолго, покопался в карманах, выудил оттуда несколько карт, скидывание одной из которых (повлекшее испещрение пеплом пол у его ног) привело к мотивации ускоренного вызова.       Девчушка, а точнее та неразборчивая объемная форма сгустка чистой энергии, которой она предстала изначально, выпорхнула из-за юношеской спины, наспех слепила себе кривоватое детское лицо и мгновенно разозлилась, на проявившейся бледной коже выскакивали красные пятна.       — Если я не прихожу, значит, на то есть причина!       Путешественник незаинтересованно поднял бровь, скрестил руки на груди.       — Я запомню. Мне здесь скучно! Сколько бы ни прошло дней, я ни разу не почувствовал энергию карт — их здесь нет! — стремившийся к постоянному движению, Итэр всей душой ненавидел обязанность сидеть за закрытыми воротами без возможности взглянуть на красоты этого мира; удивительно, что он протерпел достаточно долго, избегая жалоб и побегов, видя главную цель в поиске и анализе, — Уходим.       Теперь и Фея скрестила ручки на груди, надув щеки от возмущения.       — Ты просто не хочешь сортировать семена, так и скажи!       — Да, не хочу.       Устав соревноваться в гляделках, парень опустился на землю, раскладывая перед собой случайные карты. Наизусть зная определения всех символов, он специально разворачивал их цифрами вверх — ведь их назначение было неизвестно ему до сих пор. Можно сказать, что каждый свой мир он выбирал наугад под осуждающий взгляд со стороны, но он лишь не хотел быть предвзятым к тем временам, где произошла всемирная катастрофа или проснулись все-все вулканы.       Ритуально закрыв глаза, он потянул вверх одну из карт, другие мгновенно сложились в прежнюю колоду и пропали в глубине его одежды. Даже не удосужившись посмотреть на номер на оформленном золотом обороте, Итэр скинул ее в воздух и растворился пеплом в ночной мгле, смешался дымом тлеющих свечей.