Despite everything

— Ча-ара! Доброе утро! Ты судорожно вздрагиваешь, и, растерянно моргнув пару раз, открываешь глаза. Как тут же напоминает льющийся сверху электрический свет — зря. Ванная комната выглядит ровно так же, как выглядела десять секунд назад: твои — ваши, — руки опираются на всё ту же белоснежно-чистую раковину (на этот раз хотя бы без меха в сливе), те же шампуни стоят на полках, та же вода шумит в кране. Кажется, кто-то собирался умываться. И, кажется, этот кто-то — это ты. — И я тебя люблю, Фриск, — отвечаешь ты тоном настолько же искренним, насколько и обречённым, и, с тяжёлым вздохом оторвав взгляд от бесконечно кружащейся воронки воды, находишь в себе силы поднять глаза на висящее на стене зеркало. Ты не любишь смотреться в зеркала. В твоём личном списке самых чудовищных изобретений человечества они стоят на третьем месте — сразу после атомной бомбы и маленьких наушников, которые всё время выпадают из ушей. Зеркала подлы и коварны. Они нападают исподтишка: подкарауливают вечером на выходе из душа, когда сопротивляться нет ни сил, ни желания, цепляют взгляд в минуты слабости днём, заставляя забыть на мгновение, куда и зачем ты идёшь, а иногда атакуют и с утра — когда жертва ещё не до конца проснулась. Прямо как ты сейчас. Ты не любишь смотреться в зеркала. Не любила и раньше — когда вглядывалась в свои детские черты, пытаясь разглядеть в красных глазах следы порока, — но особенно не любишь теперь. Потому что теперь в них отражаешься совсем не ты. У Фриск прекрасное лицо — самое красивое на Земле, если не во всей Вселенной. Ты бы до конца жизни на него смотрела — до второго конца жизни, — и тебе бы не надоело; у них улыбка широкая-широкая, а глаза сияют, словно два маленьких ярко-жёлтых солнышка… …вот только на Фриск из зеркала смотреть не хочется. Им тошно жить, тошно держать глаза открытыми: под ними видны синяки, брови нахмурены, губы изогнуты в кривой усмешке — твоей усмешке, а во взгляде читается досада и отвращение. Правильно читается, думаешь ты. Тебе никто ведь не мешал не ложиться в четвёртом часу из-за дурацких сериальчиков. Никто не мешал не портить здоровье самому дорогому человеку в твоей жизни. Не оставлять тело истощённым, зная, что завтра, вообще-то, не твоя очередь им пользоваться, не показывать Фриск лишний раз, что им тебя, идиотку импульсивную, надо было оставить, где нашли, и жить себе преспокойно дальше — всё равно ничего не потеряли бы. — У тебя опять щетина. Разберёшься, как я закончу? — спрашиваешь ты, подставив ладони под льющуюся из крана холодную струю. Фриск тяжело вздыхает, но ты знаешь, что это значит «да» — и, плеснув в лицо водой и наспех почистив зубы, возвращаешь ваше тело им. Их тело, думаешь ты, глядя, как исчезает с их лица твоя гримаса тихой ненависти ко всему сущему, сменяясь сонной растерянностью и лёгким раздражением. Их, не твоё, и никогда твоим не будет, сколько бы они не говорили обратное; гостю не стать хозяином, червяку не сравниться с яблоком. Чужое тело, чужая душа, чужая Решимость — кто ты тогда, если у тебя своего ничего больше нет? Много ли в тебе осталось, собственно, тебя? Ты не знаешь. Не знаешь — всматриваешься в свой полупрозрачный силуэт в отражении, надеясь, что правильно помнишь, как должна выглядеть; не знаешь — слушаешь, как Фриск недовольно бубнит себе под нос, что блокаторы подействуют только через месяц, и спрашиваешь себя: а как бы это сказала ты? Какой интонацией, какими словами — такими же? Фриск закрывает кран и поворачивается к тебе. — Знаешь, если спать больше четырёх часов, плохих мыслей в голову обычно лезет меньше — говорят они с лишь слегка прикрытым упрёком в голосе, и широко зевают, а затем, прежде чем ты успеваешь расстроиться, добавляют: — Досмотрела сезон? — Угу. Ты виновато киваешь. Во взгляде Фриск вспыхивает игривый огонёк. — Тогда с тебя рассказ, чем дело кончилось — произносят они с улыбкой, и нежно касаются пальцем кончика твоего носа, — но серьёзно, больше так не делай. — Я…постараюсь, — отвечаешь ты слегка дрожащим голосом, — правда постараюсь. Пойдём завтракать? — Пойдём. Только давай сегодня это будешь делать ты. — А разве сегодня не твой день? — Мой. Но тебе надо съесть чего-нибудь вкусного. Ты не знаешь, чем ты их заслужила. Вы меняетесь местами — снова, — но когда ты выходишь из ванной, и твой взгляд опять на секунду задерживается на зеркале, голос Фриск едва слышно шепчет тебе на ухо: — Всё ещё ты. — Всё ещё я? — так же тихо переспрашиваешь ты. — Всё ещё ты. Несмотря ни на что. За стол ты садишься, широко улыбаясь.