сплошная увертюра

— Столаса сильно ранили, — со сквозящим сочувствием произносит Милли, и помогает своему боссу встать на ноги. — Столаса что? — глаза Блитца в один миг тускнеют. — Что… Как? Его сердце падает, а голос становится тише. Неужели то, что он только что услышал – правда? Неужели его глаза не подвели его? Те на мгновение пролетевшие перед его взглядом перья действительно принадлежат Столасу. И это уже не вопрос. — Его можно ранить? Блитца как будто ударили по лицу. Его собственные слова скрежетом вдавили его в суровую реальность, от которой он с таким усердием убегал. Убегал без оглядки, не задумываясь, не убеждаясь в правильности своих действий. Если Столаса все же можно ранить, то ему в самом деле бывает больно. А если можно ранить физически, то можно и… Вновь удар. Блитца бросает в дрожь, затем обдает холодом. Неизведанное чувство болезненно оседает где-то внутри, пока погруженный в себя бес неподвижно стоит и глазеет вслед изувеченному принцу. Его уже давно увезли в реанимацию, однако Блитцу до сих пор мерещится его эфемерный образ, так и застывший на каталке фельдшеров. Почему? Почему Блитца должно волновать его самочувствие? Ведь у них исключительно взаимовыгодные отношения, как и полагается… Блитц всего-лишь игрушка для эгоистичного пернатого аристократишки. И он был уверен в этом ровно до того, как его, по ощущениям, чуть ли не прошибло током от произошедшего только что. «Больно… Больно, черт возьми. Ему бывает больно». Блитц задрожал от вновь нахлынувших мыслей о том, насколько плохо он мог поступать со Столасом. Но ему нужно было узнать как он. Ему нужно было убедиться, что тогда он не ранил его, как его по-настоящему ранили сейчас. Ему нужно было подтверждение… «Нет, блять». Даже если сейчас Столас напрямую заявит ему о своей бескорыстных и чистых чувствах и всей той боли, которую он на самом деле испытывал – Блитц все равно не поверит. Не поверит ведь? Не поверит? Как вообще можно верить какому-то ублюдку голубых кровей? — Ведь так, Блитцо? — вопрошает мужчина и с грозным прищуром смотрит на сына. Бесёнок замирает, исподлобья выглядывает на отца и молча кивает. Он довольно часто это слышал. Он привык к тому, что он всего-лишь шут, пляшущий здесь под раскатистый смех довольных гостей, в числе которых и представители аристократии. И он обязан выполнять их прихоти. — У них есть деньги, но не более. Все, что им надо от тебя – это представление. Так задай же этим циничным говнюкам шоу, сын! И не смей всматриваться в их лица, тебе от них нужно только одно. Заткнись и работай. И спустя более пятнадцати лет, даже когда Блитц ушел из цирка, он продолжал говорить с самим собой словами своего отца. Они настолько плотно въелись на подкорку его сознания, что каждый раз выжигали бесовское тело изнутри, до глубины души трогая разум своей резонностью. Блитц все понимал, но каждый раз обрывал ростки осознания проблемы на самом их корню, не давал им прорасти, а затем небрежно заталкивал их обратно под сухую землю, где покоилось уже бесчисленное множество им подобных. И бесконечно тешить себя тем, что эти выгравированные на его сердце слова в самом деле ему во благо – невозможно. Нереально. Блитц так устал от этого. Устал просыпаться по ночам от кошмаров, которые хоть и снились ему редко, но каждый раз вонзались глубоко в сознание. «Все, чего ищут эти ублюдки – это быстрый перепихон с левой шлюхой и развлечений от таких низших существ, как ты. Мы для них пыль из-под когтей. Никогда не позволяй им заморочить тебе голову своими сладострастными словцами. Уж в этом им нет равных». И снова холодный пот, мокрая наволочка и тусклый свет, проникающий в маленькую комнатушку через ободранные занавески. — Блять, сука… — шепчет Блитц, утыкая лицо обратно в подушку. Его откровенно заебал один и тот же сон, что стал снится ему, как он начал посещать обитель Столаса. И пускай он делал это всего раз в месяц. Даже ради своей чертовой выгоды. Даже не обязательно в угоду похоти принца. Блитц не шлюха и отец для него уже давно не авторитет. Но эти слова при любом удобном случае всплывают на поверхность. — Заткнись и работай, — сухо вторит он себе каждый день, стоя у зеркала в ванной. Вторит и даже не до конца осознает что говорит, однако всегда безукоризненно исполняет этот некий девиз – поистине всё, что он унаследовал от своего отца. И сейчас, стоя у входа в больницу, он без лишних подводок и самокопаний осознал насколько был слеп. Разве Столаса можно так же сильно ранить душевно, как сейчас физически? Сколько бы Блитц не задавал себе вопросов, он ни на шаг не приблизился к утешению. Обычно это срабатывало. Поговорил сам с собой, убедился в своей правоте и без лишней суматохи в голове продолжил жить. Но Блитца выворачивало наружу только от одной мысли, что демон Гоэтии ранен. И был ранен еще раньше, только уже по его вине… Был ранен будучи потомственным принцем, воплощением могущества, силы и изящества, а также однозначно лицемерия, цинизма и бессердечности. Это ведь идет в придачу к любому высокородному созданию, не так ли? Все эти бесчисленные противоречия в своей голове Блитц не мог заткнуть ровно так же, как и свой внутренний голос, в очередной раз твердящий о том какой он мудила, только уже с особой настойчивостью. «Ты сделал все, что мог. Мокс с Милли выполнили все, что от них требовалось. Ты ни в чем не виноват» — на пару секунд застряло в голове у Блитца. Это мысль, за которую можно было ухватиться, но он беспощадно тонул среди прочих, единогласно противоречащих одной единственной. Она звучала так мелочно и почти сумасбродно. Какая к черту разница, если Столас уже ранен? Неважно насколько плохо Блитц чувствовал себя сейчас и как сильно винил себя. Состояние Столаса было на первом месте. Глаза налились слезами. «Сука, только не это». — Сэр, не хотите узнать что с ним? — осторожно спросил Мокси, будучи неуверенным как его босс отреагирует. Но Блитц ничего не слышал. Казалось, каждая частичка его разума сейчас была занята Столасом. Каждая их встреча, каждый секс… И все бесчисленные попытки принца приблизиться к нему – черствому, ничуть не заинтересованному в каком-то аристократе бесу. Всё это в один миг обрело для Блитца ценность, какую он никогда раньше не ощущал. И ведь он даже не задумывался об этом. Что Столас есть, что его нет. Плевать. Лишь бы гримуар одолжил, да лишний раз не приглашал к себе. В последнее время Блитцу все меньше хотелось с ним трахаться, да и спать с кем-то в общем. — Сэр? — Мокси, заткнись нахуй а, — вспылил Блитц, наконец выйдя из своей минутной задумчивости. — Садитесь и валим отсюда. Милли переглянулась с мужем, как увидела опущенную голову их босса. Ей понятно все без слов. Впрочем, как и всем, кто его знает хоть чуточку больше. Интересно, Блитц в самом деле считает свои эмоции настолько нечитаемыми?

***

— Ну и когда ты закончишь свои пиздострадания? — закатила глаза Луна. Она по обычаю выглядела безучастно, ей и в самом деле было плевать, но это только на первый взгляд. — А ты больше не злишься? — постарался перевести тему Блитц. Не то что бы сейчас его сильно волновало самочувствие дочери, несмотря на все усилия, которые он приложил, чтобы сделать ей укол. Луна скрестила руки у груди и метнула на Блитца недовольный взгляд. Ей хотелось, чтобы он первый заговорил с ней, как они приехали с больницы, но все же это сделала она, поскольку смотреть на его метания было невыносимо. — Или тебе нравится просто сидеть здесь и тосковать как сучка? Пойди и навести его, — проигнорировав слова приемного отца, продолжила Луна. Блитц весь день провел в попытках разобраться в своих мыслях. Он туда-сюда ходил по комнате, постоянно размышлял о своем, хмурился, поджимал губы, иногда при этом из его глаз текли слезы. И не сказать, что он много чего надумал – он вообще ни к какому выводу так и не пришел. Однако в его голове поселился диссонанс. — Почему бы тебе не ост… — Оставить тебя в покое, Блитц? Это ты хочешь сказать? — перебила Луна, видя с каким уставшим видом ее приемный отец потирает переносицу. Она заранее знала что бы он ответил. — Ну уж нет, блять. Ты и так достаточно поебал мозг и себе, и мне, так что возьми свои яйца в кулак и пойди навести его. Блитц не отрываясь смотрел Луне в глаза, пока та отчитывала его. Бес словно окаменел, а когда она закончила он абсолютно обессиленный сел на диван. — Я так проебался, Луна, — признался дочери Блитц и виновато закрыл лицо руками. — Сходи-ка умойся, — отрезала она и сделала несколько шагов в сторону своей комнаты. — Ты не понимаешь… Я полнейший мудак. И сегодня я проебался не так, как это обычно бывает. Луна остановилась на полпути и обернулась. Блитц в самом деле выглядел ужасно подавленным и оставить его сейчас было бы худшим решением. Гончая закатила глаза, но все же ее взгляд смягчился. — Я не хотел всего этого, Луни, но я опять все к хуям испоганил. Блитц все ходил вокруг да около, делал паузы между словами, никак не решаясь сказать всю напрямую. Он просто не мог признать, что и вправду виноват. К тому же эта версия была неточной. Вдруг Столас все-таки притворяется, что ему не все равно на него? А учитывая их разницу в статусах… — Да, я уже поняла это, и я в курсе, что твоего пернатого друга ранили, — Луна сделала глубокий вдох, чтобы сохранить самообладание. — Но ты можешь просто… Просто навестить его. Узнать как он, например. Руки Блитца дрожали и теперь пытаться скрыть это было бессмысленно. Луна старалась как можно тактичнее подойти к проблеме отца, но легкое раздражение так и проглядывало через ее активную жестикуляцию. И ей явно было не плевать. — Послушай, что насчет того, чтобы просто поговорить с ним обо всем? — Он вряд ли захочет. Луна удивленно выгнула бровь. — С каких пор тебя это ебёт? Блитц на мгновение задумался, но тут же выдал: — Он ебучий мажор с кучей денег и статусом, которого мне не достичь никогда. Как думаешь, насколько он горит желанием разговаривать со мной? Бесовские глаза загорелись гневом, но Луна быстро проглядела в них отчаяние. Она села рядом с Блитцем и вздохнула. — Па, послушай, если ты ему не безразличен, то он поговорит с тобой. И неважно какой у него статус. И неважно какой статус у тебя, — при этих словах она ткнула пальцем ему в грудь. — А сейчас ложись спать, если ты не собираешься навестить его. Блитц не проронил ни слова. Его в один миг окутал жгучий, не пойми откуда взявшийся холод. Вот-вот – и он бы поглотил его полностью, если бы не мягкое прикосновение Луны. Она без лишних церемоний заключила Блитца в свои цепкие объятия, но так же быстро и даже небрежно отстранилась.  — Только не тупи, — добавила гончая, улыбнулась и скрылась за дверью своей комнаты. Она не хотела так скоро уходить, но понимала, что сейчас ее приемному отцу нужно пространство и время, чтобы прийти в себя и сделать что-то более-менее разумное. Блитц не до конца понял что произошло, но навязчивый холод прошел, оставив после себя никуда не девшийся страх. Почти животный, пробирающий до самых костей. Больше всего на свете Блитц боялся отвержения. И это была не просто тревога, это была настоящая паническая катастрофа, которую сопровождали все самые негативные эмоции, какие только можно себе представить. А главное, что Блитц и не знал что будет, если он все-таки перейдет эту самую границу страха. Пожалуй, неизвестность пугала не меньше отвержения. — Хей, Блитцо! Физзаролли. Снова тот самый день. Юный и такой счастливый бесёнок, держащий в руках злосчастную открытку. «Блять, блять, блять…» И опять перед глазами его радостное лицо, его горящие глаза. Его добрый и чуткий взгляд, которым он со всей кротостью одаривает милого друга. Он хочет, чтобы Блитцо подошел к нему и разделил с ним его эмоции. А Блитцо только смотрит со стороны. Ему снова семнадцать и он снова робеет, боясь спугнуть именинника и не запечатлеть хотя бы частичку переполняющего его счастья. Ему страшно потерять своего светлого друга, а поэтому он так же сильно боится открыться ему и поделиться своими чувствами. Пряча письмо с признанием, Блитцо неловко лыбится, а затем неожиданно замечает открытку в его руках. Тот самый сон, который снится ему из раза в раз. — Блять, — снова восклицает он, но уже менее судорожно и пытается отогнать от себя навязчивое видение. И с каким бы пылом Блитцо не любил Физзаролли, он все равно до ужаса завидовал ему. Физз всегда и во всем превосходил его. Он всегда был на шаг впереди, а ему никогда не доставало мастерства, чтобы догнать его. Но спустя время любовь затмила весь негатив, годами скапливающийся в бесовской душе. Это было сравнимо с долгожданной весной после холодной зимы. Это была оттепель для его сердца. Но все произошло так, как произошло. Блитц вздрагивает, когда воспоминание очередным тяжелым грузом обрушивается на него. Тогда он просто хотел хотя бы на мгновение почувствовать себя желанным и по-настоящему любимым кем-то. Он так хотел разделить с Физзом свою боль, даже не требуя ответных чувств. Потребность в близости и желание не задумываясь доверять кому-то были его главными грёзами на тот момент. Но стоило попытаться ощутить что-то искреннее, как каждая эмоция стала на порядок сильнее и разрушительнее. Невыносимо. Невыносимо трудно осознавать, что ты разрушил чужую жизнь, из-за того, что твой отец желал вместо тебя другого сына. И неважно, что ты боялся отказа, а поэтому поступил так импульсивно. Это была только твоя боль. И ты не имел права втягивать Физзаролли. — Заткнись и работай, — повторяет себе Блитц, пока стоит у зеркала и бьет себя по щекам в надежде поскорее сбросить остатки сна после ночи. С того дня любовь никогда не затмевала негатив в его жизни – всегда наоборот. Чувство любви и привязанности стало пыткой, оковами, которые Блитц был вынужден тащить за собой на протяжении всей жизни. Он больше никогда с теплотой не общался с сестрой. И все по его вине. Все из-за него… Блитц вскакивает. Его всего потрясывает от пережитого стресса, от этого страшного сна. Руки сами тянутся к лицу, бес утыкается носом в свои колени, пытаясь остановить поток нахлынувших слёз. И уже непонятно что лучше – находиться в реальности, созерцающей в себе всю боль, что ему выпало испытывать, или же среди бесконечных кошмаров. Хотя выбирать и не приходится. А ведь Блитц никогда не узнает что было бы, не случись того пожара. Он никогда не узнает что ответил бы Физз на его признание, он больше не любит его так, как любил раньше и больше никогда не сможет почувствовать той же безмятежности и юношеской робости. Блитц никогда не сможет изменить прошлое и спасти своего дорогого друга от того взрыва. И он может бесконечно винить себя за все, бесконечно утопать в собственных страхах и недомолвках, может навсегда закрыться от других и считать, что умрет в одиночестве, но в одном он сейчас уверен точно. Дрожащая ладонь машинально нащупывает телефон.

***

выздаравливай паскорее :(

Пальцы в паре рваных движений выпечатывают несчастное сообщение, которое Блитц таки решился отправить. И уже неважно каких усилий ему это стоило. И совершенно не имеет значения правильность написания. Блитц в целом не отличался грамотностью и знанием орфографии, но в нынешнем полубредовом состоянии ему тем более было не до этого. Спустя пару мгновений появился статус «печатает» и он тут же вжался в диван, крепче сдавив телефон в руках. Спасибо, Блитц, это много значит для меня. Блитц с облегчением выдохнул. Он сделал это, сумел хотя бы немного перебороть свой страх. Но победа длилась недолго – тут же появилось следующее сообщение. Возможно, я здесь надолго. Если хочешь, можешь заскочить. Сердце вновь пропустило удар. Неужели Столас хочет, чтобы его трахнули даже в таком положении? Блитц моментально пожалел обо всем. Зачем он так переживал и тревожился, если Столасу все равно нужно от него только одно? Он попытался вновь переступить через себя и написать что-то в ответ, но пальцы не слушались, да и в этом теперь не было никакого смысла. Бес откинул телефон в сторону и уставился в стену. Дрожь немного отступила, уступая место пробуждающемуся разуму. «Почему все как обычно блять?» — только и вертелось у него в голове. Да, Столас был в порядке, но стоило ли это того, если на него накатило чувство отвращения? И к принцу, и к самому себе. Какой он всё-таки идиот, раз понадеялся на что-то. И все же отец был прав. Блитц убедился в этом как никогда раньше. — К чёрту его.