черная вязь

Будь ты проклят. Ах, ты уже… Но, сука. Ненавижу. Все-таки будь ты проклят.

Олегу холодно. Олегу просто жутко холодно. В поселке, куда их привезли на финальное испытание, температура опускается к минус сорока, он не то, что рук и ног не чувствует, он самого себя уже не чувствует. Его раздражает абсолютно все. И испытание, которое им предстоит пройти (деревня суицидников, серьезно? Опять?), и соперники, которые все разом решают с ним завести какую-то непринужденную беседу — и ладно Дима, но ни Влад, ни Виктория ранее не были замечены в склонности просто поболтать с младшим Шепсом. А тут прям сторонние темы находятся как будто из ниоткуда именно в тот момент, когда Олегу больше всего на свете не хочется никого слышать. И уж тем более разговаривать. Перелет выматывает, холод выматывает, невозможность нормально отдохнуть выматывает тоже. Работать в перчатках неудобно, в нескольких слоях одежды, что сковывают движения просто до невозможного, тоже. Это раздражает, но на работе приходится сконцентрироваться, слава небесам, что и свечи загораются с первого раза, и с зеркалами проблем не возникает. Фантомы приходят, фантомы окружают, стараясь донести до медиума свою историю, стараясь передать что-то оставшимся на этой стороне родным, и Олег даже в какой-то момент морщится, потому что их снова много. Разбираться в гуле голосов проблематично. — Про обещание никому не говори, это только твое обещание, — указывает он одному из людей. Его ведут, его куда-то тянут прочь из шатра, в котором хоть дышать можно было спокойно, а не обжигать легкие ледяным воздухом на открытом пространстве. Голова разрывается от голосов, к ним примешиваются собаки — лай, визг их, который давит на перепонки, на виски. Но Олег продолжает упрямо идти вперед, сейчас было уж точно не до его боли и дискомфорта. Эта деревня вовсе не похожа на ту, которая была тогда, с Сашей. Здесь он видит тьму отчетливо, она сгущается над домами, делая и без того темную ночь еще мрачнее. Еще опаснее. Смерти, их слишком много, Олег чувствует их на каждом шагу, мертвые буквально оплетают его ноги. Он говорит, рассказывает все, что видит, что чувствует, показывает на дома, описывает фантомы, которые приходят к нему, чей образ он видит отчетливо. Не все понимает, но озвучивает фразы, и их понимают жители этого поселка, а это самое главное в его работе. Значит, налажен нужный контакт, значит, он все делает правильно. Но фантомы все равно путают, как бы он ни пытается разобраться во всех хитросплетениях, все равно. Проще, конечно, работать над частными случаями, а не над целой деревней, в которой покойников слишком уж много, но что он может изменить в финальном испытании… В итоге, конечно, находится тот самый, нужный, мужчина в очках, отец одной из женщин, что стоит рядом с Олегом. Его образ наиболее четкий, он ведет целенаправленно к своему дому, и Олег этому зову покоряется. Он начинает распутывать эти истории, одну за одной, они плавно вытекают, покойники рассказывают все без проблем. Казалось бы, основная проблема всех этих смертей лежит на поверхности — пьянство, узкий круг общения, в котором иначе нельзя. Маленький поселок, которых тысячи по всей России, в котором все друг у друга на виду, и где алкоголь — это извечный бич этого общества. Но Олег чувствует — сейчас дело не только в этом. Точнее, в этом, но это лишь верхушка айсберга, последствия чего-то более серьезного, какого-то влияния извне. Земля мощная, сильная, он буквально ощущает вибрацию этой силы, которая проходит от стоп до макушки, но есть что-то неправильное, инородное. То, что портит эту силу, подталкивает людей к грани, словно жертв себе забирая. Ему чудится, что из-под земли будто черные нити вырастают, оплетая людей, утягивая их с собой. От этого слегка дергается глаз. Черных нитей ему за последние недели хватило с головой, больше совершенно не хочется, но это заставляет его задуматься, может ли причиной подобного быть чья-то ненависть. И в ту же секунду барабанные перепонки криком почти что разрывает, принося имя — Марат. Оно звучит речитативом, не давая никак сосредоточиться, говорить сложно, да и ничего больше не приходит. Только имя, которое впивается в голову, словно сжимая ее терновым венком, иглы которого терзают нещадно. Ему просто нужно немного времени, чтобы прийти в себя и проанализировать все происходящее. У него не так уж много времени, как у Димы с Владом, но он забирается в самый конец их автобуса, натягивает капюшон на голову и закрывает глаза, позволяя мыслям самим течь и, сливаясь с видениями, образовывать целостную, единую версию, которую можно будет в итоге преподнести жителям и на консилиуме. От этого собрания, кстати, Олег не ждет вообще ничего хорошего и уже готовится защищаться, отстаивать себя и свою версию. Финал, они же должны по головам идти, и… И он снова чувствует себя обманутым, как тогда, когда Сашу не пришлось отговаривать со спорами от финала. Консилиум выглядит консилиумом и выходит чуть ли не самым дружным за все остальные выпуски. Честно, Олег не может припомнить ни единого случае, когда все экстрасенсы, участвующие в испытании, сработали бы так слаженно. Поразительная складывается история их финала. Их версии складываются во что-то единое, цельное, их ритуальная работа оказывается слаженной, такой, в которой каждый отвечает за что-то свое. Привыкший к вечному сопротивлению Олег поражается этому мысленно, не рискуя озвучивать свои размышления вслух. Тем более, что уже под самый конец съемок его состояние оставляет желать лучшего, и он прикладывает все силы на то, чтобы не облажаться самому и удержаться в вертикальном состоянии. Испытание выжимает из него вообще все, что в нем было. Олегу просто хочется, чтобы это все, наконец, закончилось. Трансфер до отеля выглядит просто манной небесной, у него нет даже сил что-то сказать Саше, который — Олег просто это знает — сейчас в Москве не может уснуть и измеряет шагами исхоженную уже сотни раз из угла в угол квартиру. Он лишь ограничивается кратким сообщением «все норм, расскажу позже, устал жутко». От усталости голова идет кругом, холод выбивает из себя окончательно. Олега знобит, начинает медленно болеть голова в районе лба, и он не может согреться, даже завернувшись в одеяло. Банально хочется домой, бахнуть какую-нибудь химозную штуку, сбивающую подступающую болезнь, и проспать под Сашиным боком сутки. — Эй, можно? — Дима заглядывает к нему в номер, когда до выезда в аэропорт остается часа два. О магнитных ключах в этой гостинице даже не слышали, а замок в Олеговском номере заедал, поэтому он даже не думал, чтобы запереться — будет слишком уж глупо, если под выезд в аэропорт он не сможет открыть дверь. — Заходи, — Олег высвобождает руку из-под одеяла и позволительно ею взмахивает, подтверждая слова действием. Общаться ни с кем не хочется, но и выставлять Диму прочь — тоже. Теплую ткань приходится стянуть с плеч ради приличия, Димка притащился к нему в свитере и толстовке, будет не очень, если он сам продолжит греться под одеялом. Дима заходит, плотно дверь за собой прикрывает и мнется очевидно: ходит по номеру, заламывает пальцы да губы кусает. Причем, по степени их красноты Олег понимает, что друг явно пытался подготовиться к этому разговору — нежная кожа искусана почти до крови. — Ты чего? — он даже чуть приосанивается, напрягаясь, Матвеев совершенно не выглядит, как человек, который зашел просто так по-дружески поболтать. Чернокнижник молчит еще несколько минут. У Олега, как говорится, начинает сосать под ложечкой. Такие затяжные паузы никогда не бывают перед чем-то хорошим. Точнее, бывают, конечно, но Дима явно не выглядит так, будто собирается сообщить что-то, что Олегу точно понравится. Напряжение в комнате можно резать буквально ножом, Олег его не просто на кончиках пальцев ощущает, оно окутывает его так, как минутами ранее окутывало одеяло. Только вот не согревает, а, наоборот, выстужает изнутри. Матвеев словно бы принес это чувство с собой, и теперь оно заполоняет собой все пространство, забираясь в каждый уголок этой маленькой комнатки. — Дим, — почти жалобно тянет он. — Говори уже, ну. Чего ты тянешь кота за яйца? — Да я не… Сложно. Дима, обходивший всю комнату, переставлявший стул, словно примериваясь к нему, все же садится к Олегу на кровать. От друга фонит беспокойством, какой-то обреченностью, невероятной тоской, которую, как и напряжение, можно щупать руками, она вязкая, противная, словно кисель, который иногда дают детям на полдник в детском саду. Что-то такое же склизкое будто бы прокатывается по горлу Олега. — Я скажу тебе то, что тебе вряд ли понравится, — Дима пытается улыбнуться, но выходит крайне жалко, это больше похоже на паралитическую гримасу. — И кое-кому еще, очевидно, тоже не понравится, но я… Так тупо, блин, я к этому готовился, речь репетировал, а сейчас сказать ничего не могу. Не то, чтобы это вносит хоть какую-нибудь ясность в происходящее. Скорее, наоборот, путает и пугает Олега только все больше и больше, заставляя его в мыслях судорожно перебирать, в чем таком может признаться его друг, что не понравится кому-то еще. Истерзанному в различных догадках по поводу вязи мозгу чудится, что Дима сейчас произнесет страшное, признается, что это он — он виноват в проклятии, что он обрек Сашу на смерть и себя вместе с ним. Это звучит как сюрреалистический бред. Ледяное тревожное предчувствие буквально сдавливает Олегу горло, не позволяя вымолвить ни слова в ответ на речь друга. Он может только сглотнуть и губу нижнюю коротко лизнуть, невольно отмечая, что Дима в этот жест буквально впивается взглядом. — Я… Мм… Видел вас с Сашей, — Дима запинается, взгляд вниз опускает и краснеет. Олег даже сразу не понимает, о чем он, мозг все еще занят обработкой варианта с проклятием, поэтому ему не сразу удается сконцентрироваться на словах. — Ну, после готзала. Последнего. Есть то ли традиция, то ли поверье учить детей плавать варварским методом — выезжать на лодке в середину какого-то водоема и сбрасывать неумеющего плавать ребенка в воду. Захочет жить — выплывет, так и плавать научится. Однажды такую штуку провернули и с Олегом, единственное, что он тогда из этого запомнил — как холодная вода заливает уши, рот и нос. И то, как страшно и громко Саша орал на их старших братьев, устроивших подобное. Уже потом брат сам учил плавать его, на мелководье, тщательно следя за тем, чтобы паникующий Олег не потонул. Как интересно, ведь подобное можно было отнести ко всей их жизни — Саша просто делал все, чтобы Олег не потонул. Сейчас он чувствует себя примерно также — словно его пусть с хлипкой, но относительно безопасной лодки скинули в темную, ледяную воду, которая тут же сомкнулась над ним, закрывая от солнечного света и столь необходимого воздуха. Только вот сейчас Саши рядом нет. Саша за многие сотни километров от него, ждет с испытания и, конечно, переживает. Не может не переживать. — Это не то… — пытается он, но голос выходит настолько задушено, что самому страшно становится. — Не то, что я подумал? — у Димы выходит иронично изогнуть бровь и даже улыбнуться. — Брось. Происходящее было невозможно трактовать как-то двояко. Но я вообще не об этом, — он взмахивает руками, — и тебе не стоит переживать, ну, на этот счет. Я никому не скажу, конечно. Олег решительно перестает что-то понимать вообще в этой ситуации. Ему вновь и вновь не достает каких-то деталек, чтобы сложить воедино всю картину. Хотя, конечно, попытка оправдаться выглядит жалко, ну, честное слово, а как можно было бы еще трактовать то, что Дима тогда увидел? Припизднуть что-то про своеобразный ритуал передачи сил и энергии? Что-то вроде «руки на жопе старшего брата — победа в кармане»? Матвеев на эту хуйню точно не купится, да и соображать быстро, чтобы придумать реально рабочую отговорку, не получается. — Дим, — выдыхает он. — Ты об этом что ли поговорить пришел? Олег не хочет об этом говорить с Димой, если честно. Олег вообще не хочет об этом ни с кем говорить, ну вот совсем нет у него никакого желания обсуждать свою личную жизнь, тем более, такую личную жизнь. Тут ему остается только признать тот факт, что они с Сашей на пару слегонца так проебались, когда решили, что особняк Стахеева — это лучшее место, чтобы так открыто демонстрировать свои чувства. Ну, как открыто, они вообще-то отошли в укромное место, и никто Диму не просил идти следом, чего он вообще хотел? У Олега в голове шестеренки начинают крутиться все быстрее, но мысль сбивают еще до того момента, как она успевает оформиться во что-то единое. — Не, — Матвеев качает головой. — Странно, конечно, но это ваше личное дело. Стоило бы догадаться, что все… Может быть не так просто. — Стоило… догадаться?.. — Олег подается чуть вперед, дергаясь от удивления. О чем догадаться? Раз уж ни он, ни Саша не подозревали о чувствах друг друга… Могло ли что-то быть понятно окружающим их людям? В конце концов, он ведь думал, что и Голунова, и шаманка догадались о природе их взаимоотношений еще до того, как они сами выяснили и прояснили все. Будет очень смешно (или максимально неловко и тупо), если все их коллеги догадались об их чувствах друг к другу, а они сами в упор ничего не видели. Впрочем, Олег в это не верит, слишком уж нереалистичным кажется это предположение. — Да блин, — Дима дергает плечом. — Забей, серьезно. Не парься, вряд ли кто-то всерьез рассматривал, что между вами могло что-то быть, кровное родство накладывает на такие размышления табу обычно. Просто, ну. Искрило порой сильно. Я и сам не думал, что это… Ну, — он вновь запинается и очерчивает рукой в воздухе полукруг, мол, сам понимаешь. — Тогда о чем ты хочешь поговорить? Дима вздыхает и поднимает голову, чуть ли не впервые за весь этот странный разговор смотря Олегу в глаза. В этом взгляде — решимость напополам с обреченностью. Как у всходящего на эшафот с гордо поднятой головой. Внезапно Олег понимает, о чем может идти речь. Он это тщательно игнорировал все эти месяцы, хотя предполагал, что у Димы может быть что-то такое к нему, что выходило бы за рамки их обычной дружбы. Только вот сейчас разбираться с этим ему совершенно не хочется, пожалуйста, он совершенно не в состоянии. Блять, пожалуйста… — О том, что я к тебе чувствую. Нет. Пожалуйста, нет, но да. И пока Олег в легкой степени паники прикидывает, что вообще надо говорить в таких ситуациях, Дима продолжает. — Ты мне нравишься, ну… Правда, нравишься. Это так тупо с моей стороны говорить это сейчас, после того, что я увидел, но, блин, я так долго морально к этому готовился, — он нервно посмеивается и дергает себя за челку. — Так тупо. Я думал, мол, ну, не буду делать это во время Битвы, мало ли чего, вдруг ты меня нахуй сразу пошлешь или втащишь там, я не знаю, а нам еще сниматься вместе, было бы вообще не окей. Это не окей, рассеянно думает Олег, вспоминая очередной мем из тиктока, это очко. — Вообще не знаю, зачем это тебе, но мне просто хотелось, чтоб ты знал, — Дима улыбается неловко, Олег пытается также неловко улыбнуться в ответ, и все это действительно до отвратительного неловко. Он такие ситуации всей своей душой ненавидит. Олег Диму воспринимает не больше, чем друга. Даже если бы в его жизни не было бы чувств к Саше (сложно представить), самого Саши (еще сложнее) или факта взаимности (уже чуть легче), Матвеев бы вряд ли перешагнул этот порог. Свою ориентацию Шепс все еще фиксировал как «мне нравятся девушки и мой старший брат», а другие мужчины его как-то совсем не интересовали. Вообще ни разу. — Дим, ты же понимаешь… — начинает он. — Да слушай, я же не идиот, — Дима взмахивает в очередной раз рукой и поднимается. — Все нормально, я шел сюда просто сказать тебе об этом. Ну, без всякой надежды на взаимность, радужных единорогов, это все. Я не собираюсь тебе докучать этим или как-то вылезать за привычные рамки, ничего такого. Олег поднимается следом, чтобы дверь за Димой закрыть, но тот, уже направившийся к выходу, внезапно останавливается и разворачивается. Они оказываются лицом к лицу, и Матвееву приходится голову запрокидывать, чтобы Олегу в глаза смотреть. Расстояния между ними практически нет, и Олег давит в себе инстинктивное желание сделать большой шаг назад, оставаясь стоять на месте. — Только вот одну вещь узнаю и уйду, — ровно говорит Матвеев, и Шепсу кажется, что в глазах друга в этот момент проскальзывает какая-то бесовщина. И кажется, что не кажется. Потому что в следующий момент Дима поднимается на мысочках и резким движением впечатывается в губы Олега, впиваясь цепкими пальцами в рукава его свитера. Это резко, это неожиданно, в какой-то степени даже больно, когда Матвеев прикусывает нижнюю губу. Олег замирает под этим натиском, просто не в силах пошевелиться от шока. Ему нужно несколько секунд, чтобы осознать, что происходит, что Дима его реально целует. Несколько секунд на осознание, и он все же делает шаг назад, буквально силой отдирая от себя чернокнижника. Прокушенная нижняя губа ноет. — Блять, ты… — Прости, — тут же невинно улыбается Дима. — Просто решил, что шанс узнать, как ты целуешься, было бы глупо упускать. Передавай Саше привет. И прости за это. Он ретируется из номера быстрее, чем Олег успевает сказать хоть что-нибудь. Олег пялится в закрытую дверь и брезгливо проводит рукавом по губам, стирая с них остатки чужой слюны. И если буквально несколько минут назад Диму ему было жаль, то теперь от всей этой ситуации становится мерзко. Он растерянно стоит посреди номера и пытается переварить то, что сейчас произошло. Слегка подташнивает, и Олег не может себе объяснить — это от действий Матвеева или общего состояния жуткого стресса и усталости, в котором оказался его организм. В голове все еще вязкая каша, а на губах будто бы привкус электронки с виноградом, которую сосал чернокнижник, все еще рассчитывающий бросить курить. Лучше бы и продолжал ее сосать, а не лез со всем этим к Олегу. Отвратительно. Болезнь все-таки скашивает. До дома Олег добирается уже с температурой под 38, буквально обрушивается в Сашины руки, едва слышно поскуливая от усталости. Сил нет никаких, он даже не может вслушаться в то, что говорит ему брат, только к ладоням его прохладным льнет, они так славно остужают его горячий лоб. Они меняются местами, теперь Саша кружит вокруг него, помогая раздеться, принять душ с дороги, чтобы смыть с себя всю грязь, дойти до кровати. Он вливает в него отвар по материнскому рецепту, тот самый, про который говорил Диме, когда они еще ехали на их последнее совместное испытание, а для закрепления эффекта и терафлю разводит. А после — пускает в ход самое лучшее лекарство. Саша просто ложится рядом и медленно перебирает пряди волосы, легонько почесывая затылок. Олегу хочется брату рассказать про все — и про холод жуткий, и про испытание само, и про ритуал совместный, и подробнее про выкинутое Димой, и про то, что Матвеев в курсе про них. Он рассказал в сообщениях кратко, лишь обрисовал ситуацию в трех сообщениях «он сказал, что я ему нравлюсь», «он меня поцеловал» и «это пиздец». Но язык во рту будто распухает, прилепляется к нёбу и отказывается шевелиться, выходит только невнятное мычание. Саша в ответ на это лишь в лоб целует, молчаливо говоря, мол, все разговоры подождут до того момента, пока тебе не станет легче. Он температурит еще несколько дней, но, к счастью обоих, материнский отвар вкупе с современными таблетками работает достаточно здорово, разболеться окончательно у Олега не выходит. Сам он смутно помнит эти моменты из детства, но вот у Саши эти воспоминания сохранены отчетливо — как маленький Олежа мог с несколько дней валяться в жутком температурном бреду, который никакими отварами и лекарствами не сбивался, как плакал от боли и мог заснуть только, если рядом кто-то — Саша — был. Такие моменты были страшными для всей семьи, потому что смотреть на мучения ребенка было невыносимо. С тех пор у Саши четко отложилось — сделай все, но не допусти подобной штуки. Хоть Олег уже мальчик взрослый, но если разболевался, то разболевался надолго. Но случалось это в основном потому, что Олег — как взрослый и разумный, конечно — первые признаки болезни всегда гордо игнорировал и начинал что-то предпринимать, когда станет совсем уж хуево. Но сейчас Саша может собой гордиться, они успевают перехватить заразу до того, как все станет критично. Остаток дней до финала они по большей части вновь проводят дома, Саша шутит, что таким образом они станут жуткими затворниками и забудут, как выглядит белый свет, Олег хмыкает, что с братом под боком он и на такое согласен. Оба сходятся на том, что подобная передышка им просто необходима на восстановление и осознание всего, что перевернуло их жизнь на 180 градусов. Удержаться от шутки про 360 Олег, конечно, однажды не может. … Время до финала пролетает слишком быстро. Олег нервно одергивает пиджак. Весь день кажется сплошным мучением, они что-то записывают, перезаписывают, вокруг все бегают, суетятся, и от этого голова идет кругом. Его слегка подташнивает от волнения, кажется, с утра Саше даже не удалось впихнуть в него никакой завтрак, только чай успокаивающий влить. Если бы Олег не был так зациклен исключительно на себе и своих внутренних переживаниях, он бы заметил, что с Сашей тоже что-то не так — тот постоянно вздыхал громче, чем обычно, залипал в стену, нервно перебирал кольца на своих пальцах и отказывался смотреть в глаза Олегу. Но Олег этого не видит. Справедливости ради, Олег не видит совершенно ничего. Все находится будто в каком-то густом, вязком тумане, все проходит мимо него, полностью погруженного в себя. Он удивляется, как у него вообще получается справиться со своими эмоциями и с тем, чтобы как-то коммуницировать с коллегами, не выпадать из съемочного режима, не запарывать все дубли подряд. Или не получается? Он не уверен. С Димой он не разговаривает, да и тот не стремится поддерживать общение. Наверно, глупо было бы предполагать, что после произошедшего в холодном номере гостиницы под Челябинском их отношения останутся на прежнем уровне. И дело было вовсе не в неловком, ненужном, по мнению Олега, признании, а в том, что произошло после. Вот это уж точно было лишним, таким, что отвратило его от человека, которого он некогда считал своим близким другом. Он, конечно, не самый щепетильный человек в этих вопросах, но взятый насильно поцелуй — такое себе удовольствие со знаком минус. А насилие Олег никогда не одобрял. Впрочем, если возвращаться к разговорам с коллегами, то они все не стремятся поддерживать разговор друг с другом, каждый из них находится в собственном вакууме, который ограждает. Последняя битва, в которой от тебя уже не зависит совершенно ничего. Олегу хочется к Саше, хочется, чтобы брат легким движением кисти встрепал волосы, которые еще с утра перетерпели попытку уложить их во что-то нормальное, но к середине съемок вновь растрепались. Он даже не пытается сделать вновь что-то приличное со своим вороньим гнездом на голове. Да и Саши рядом тоже нет. Он чувствует себя потерянным в супермаркете мальчиком, а кадры этого дня сменяются перед его глазами, будто кинопленка. Словно кто-то поставил на перемотку весь этот день. А он сидит перед огромным экраном в пустом темном кинозале и просто выступает в роли статичного наблюдателя. Возможно, у него просто снова ползет температура. Такое бывает, когда термометр показывает свыше 38, то его сознание начинает расплываться, не давая здраво мыслить и хоть как-то соображать. Олег украдкой запястье ко лбу прикладывает, но кожа относительно нормальной температуры — настолько, насколько она может быть нормальной в свете софитов под гримом. Надо бы потом пересмотреть все это, думает Олег, ему чудится, что он словно неживой. Губы шевелятся, но он не может понять, какие звуки издает. Может, он вовсе кричит о помощи, но тот, кому этот призыв предназначается, его вовсе не слышит. А Олег не слышит даже, что говорят пришедшие поздравить экстрасенсы. Те, с кем они на протяжении долгих месяцев стояли бок о бок, с кем ругались в готзале, с кем спорили до хрипоты и проходили испытания. Он видит, как у них шевелятся губы, но не понимает ни слова, ни единого, ему кажется, что сейчас, как в фильме ужасов, у них начнут изменяться лица, превращаясь то ли в нечто искаженное, то ли в белое полотно. Он не знает, что в этой ситуации хуже. Он не может собраться. Он не ощущает самого себя. Это не пугает, это ощущается никак. Олег вылавливает лишь единственную фразу, которая все же напоминает, что у него еще живое сердце, что оно еще бьется — правда, где-то в горле, мешая нормальному дыханию. — Как бы ни проголосовали телезрители, ты для меня — уже победитель, — говорит ему Саша. Он знает, что говорит благодарности брату. Говорит про поддержку, про то, что он любит его. Признание перекатывается сладостью по языку и становится чуть ли не первым, что Олег осознает достаточно точно. Но Саша все еще не смотрит ему в глаза, только утыкается в плечо, прижимаясь как-то отчаянно, прячет лицо, и Олег чувствует, как подрагивает спина под его руками. Саша плачет. Олегу хочется тоже. Вспышки софитов. Крики пришедших фанатов. Все сливается в единую карусель, которая закручивается с бешенной скоростью, так, что Олег перед собой уже ничего ровным счетом не видит. Просто идет куда-то на автомате, замыкая строй финалистов. Есть тут такая примета, что кто последний, тот и победил? Или нет? Или он сам ее себе только что придумал? Он силится вспомнить свою проходку по этой лестнице несколько лет назад, когда шел за своей победой, за своей синей рукой, что принадлежала ему по праву, но не может. В голове вязкая каша. Стоп-кадры меняются один за одним. Олег осознает себя в готзале, ему кажется, словно стены сдвигаются, угрожающе нависают над ним, угрожая расплющить. Стереть. Размазать. Золотой конверт в руках Марата. Золотая рука, стоящая на подиуме. Слишком много золота. Олега от этого тошнит. Пожалуйста, он хочет домой. Он больше ничего не хочет, просто отпустите его отсюда, дайте немного глотнуть морозного воздуха и избавиться от духоты, из-за которой все тело противно липкое. Он плывет в этом жарком мареве и не может выплыть. Когда начинают объявлять результаты, у Олега начинают дрожать колени. Ему хочется обо что-то опереться, из подходящего рядом только Череватый, но тот вряд ли оценит нечто подобное. Хотя, по виду Влада, тому бы тоже отсюда подальше, наверно, впервые за долгое время Олег видит такое напряжение вкупе с растерянностью на лице чернокнижника. Странное сочетание. Диму с его четвертым местом не жалко. Может, раньше бы Олег и искренне посочувствовал другу, но теперь у него просто не получается что-то такое. Викторию тоже не жалко. Не жалко, когда она плачет, когда говорит что-то про то, что рассчитывала на победу. Глупая, такая глупая, Марьяна ведь права была, последние годы Битвы четко указывают на происходящую тенденцию. Олег не знает, откуда в нем столько желчи, которую хочется выплюнуть на коллег. Не знает, как с ней бороться. Он ничего, кроме этого, не чувствует. Его тошнит от собственного мироощущения. — Ну что же, Влад или Олег, Олег или Влад, такая у нас битва крашей получается, — Марат откровенно заигрывает и с ними, и с публикой, талантливо играя на натянутых и без того нервах. Он знает свою работу, а Олег знает, что еще пара таких минут, и он просто свалится в обморок от перенапряжения. Вот история-то будет, вообще шикарная, достойная, блять, этого ебанистического финала. Влад косит на него глаза, и Олег этот взгляд чувствует кожей, не позволяя себе повернуться к сопернику. Все силы он кидает на то, чтобы держать спину ровной, шевельнется — рассыплется прямо на полу этого проклятого места. — Итак, победителем Битвы сильнейших становится… Олег ненавидит сраные паузы. Терпеть не может. — Становится… Ему кажется, что от перенапряжения у него сейчас хлынет кровь из носа. Ну же. — Владислав Череватый! Проклятое имя — не его имя — от стен готзала отскакивает эхом и впивается сотней игл в воспаленный Олегов мозг, раздирая его на клочки. Вместо крови приходят слезы, моментально, сразу же, и он закрывает лицо руками, отворачиваясь. Пожалуйста, нет, ему нужно всего лишь несколько секунд, чтобы взять себя в руки, чтобы доиграть роль хорошего мальчика и не свалиться с воем прямо на пол. — Влад, Олег, вас разделили всего три процента… По затяжному молчанию слева Олег понимает, Череватый в происходящее тоже не особо верит. У этой сказки совершенно неправильный конец, это его, его, Олега, победа! Это он все это время возглавлял таблицу, это он проходил все испытания без срывов, это его любили и зрители, и экстрасенсы, и все происходящее здесь — категорически неправильное! У Олега прямо тут, кажется, рушится жизнь. И единственная мысль, которая остается в голове — он ведь так хотел посвятить эту победу Саше. Как он теперь будет смотреть ему в глаза? Он же знал, знал, что с Владом будут проблемы! Олег же понял это еще тогда, когда они стояли вчетвером в готзале перед тем, как вылететь на испытание, стоял и думал, что лучше бы Гецати, это бы безопаснее, его фанбаза не вытянула бы против Олеговской, и почему он тогда не настоял? Почему позволил Саше и Диме себя убедить, почему не продолжил давить на свою же якобы честность про то, что финал для Константина был бы самым справедливым итогом? Почему? Видимо, настает время пожинать плоды своей собственной глупости и беспечности, расплачиваться за наивность и снимать, наконец, розовые очки. Дальше все вновь закручивается с какой-то бешенной скоростью. Олег смотрит, как организаторы собираются наносить имя Влада на руку, софиты отражаются от позолоты и режут своим светом и без того воспаленные глаза. Какая тупость. Какой там непреложный закон? Фавориты никогда не выигрывают? Ну что ж, вот он здесь. А вот то, что происходит дальше, и вовсе тянет на сюрреализм. Влад от своей победы отказывается в его пользу, и Олег ошарашенно смотрит сначала на руку, потом почему-то на Диму, который головой отрицательно качает, мол, не бери, не твое же, не бери, пожалеешь потом. Но он к этому не прислушивается, хотя внезапно осознает — действительно ведь не его. И его никогда не будет, все ведь будут знать, кто настоящий победитель, даже если Олег сейчас выйдет с рукой туда, к ожидающим уже много часов людям, он все равно не будет победителем. Он будет тем, кто эту победу забрал у сильнейшего. И неважно, что сильнейший ее отдал сам. Но Олег почему-то не отказывается. Не говорит, что ему это не нужно, что он признает победу Влада, он предлагает эту чертову руку разделить, словно она какой-то торт. Лучшее ли это решение в сложившейся ситуации? Он не знает. Он ничего не знает, если честно, буквы сами складываются в слова, слова в предложения, и все это происходит будто бы отдельно от его сознания. Но на руке два имени. У Битвы сильнейших два победителя. Нет, но теперь уже поздно об этом говорить. Какой-то странный сюрреалистический кошмар. Они выходят вдвоем, вдвоем держатся за эту руку и даже толкают какую-то речь. Олег даже если попытается, то не воспроизведет, что говорит. Слова сами слетают с губ. Снова. — Два победителя, и это лучшее окончание Битвы сильнейших! — эмоционально выкрикивает Саша, обращаясь к собравшимся, но Олег фальшь в голосе брата чувствует — тому не весело. Тому не смешно. И когда Саша вновь поворачивается к ним, Олег явственно видит то, что видеть не должен. Вину в глазах самого родного человека, и в этот момент пазл, кажется, складывается. — Ты знал, — шепчет Олег, смотря в глаза брату. — Ты все знал, да? Ты знал, что так будет! К горлу подкатывает истерика, он готов просто разбить эту руку об пол прямо при всей толпе знакомых незнакомцев. Саша отводит взгляд, и… И Олег распахивает глаза, резко подрывается на постели, судорожно оглядываясь. Саша тут же начинает ворочаться под боком, разбуженный нетипичными для утра движениями. Он сонно поднимает голову, щурит глаза в утренней полутьме, стараясь понять, что случилось. — Ты чего, эй? — он наощупь под одеялом протягивает руку, натыкается на бедро и оглаживает его. — Нет, я… Ничего, все… — Олег телефон хватает, не сразу попадает по кнопке блокировки экрана, но следом выдыхает протяжно. — Все в порядке. Время — без десяти семь. Дата — 19 декабря 2023 года.