Ничто человеческое

Вечер выдается спокойный, но ночью ударяют заморозки, и Геральт начинает тревожиться. Сам бы он, конечно, ни за что это не признал. Но только он смотрит на посеребренную инеем траву как на злейшего врага, потом долго хмурится и недовольно кряхтит, пока они собирают лагерь, а затем кидает на Лютика сердитые взгляды, совершенно, между прочим, незаслуженные. И хочет как можно быстрее вернуться на большак, хотя до деревни уже рукой подать, они точно окажутся на месте засветло. Возможно, всё дело в его чутье, и сокрытая в лесу опасность еще слишком далека, чтобы Лютик тоже успел ее заприметить. — И что ты так переполошился? — Он вглядывается в лесную чащу, но не замечает ни теней среди деревьев, ни необычных звуков, так что если там и прячется какая-то тварь, то пока она никак не дает о себе знать. — Или накануне Саовины появляются особенно опасные и дорогие заказы, а ты только сейчас об этом вспомнил? — Я не беру заказы накануне Саовины, — отчеканивает Геральт и замолкает, как будто это должно было все объяснить. Для Лютика же его слова звучат чертовски нелогично, потому что именно в самую жуткую ночь местные и должны больше всего беспокоиться о собственной безопасности. Но может быть, просто существует какая-то договоренность, древнее табу, запрещающее ведьмакам трогать чудовищ в эту пору. Какое-то время они путешествуют в молчании — пеший и конный, — и Лютик может надолго погрузиться в мысли о новой песне, совсем-совсем авторской, в этот раз даже не про Белого Волка. Вот только упомянутый Волк все сильнее мрачнеет с каждой минутой, и это не может не тревожить. — Так ты не берешь сейчас заказы, потому что это запрещает ведьмачий кодекс? Или у тебя какие-то личные мотивы? — спрашивает Лютик, будто между прочим, и делает вид, что поправляет ремешок футляра для лютни. — Слишком опасно, — ни черта не разъясняет Геральт, даже не глядя в его сторону. — Слишком опасно для кого? Для тебя? — Лютик пытается представить себе, как Геральт отказывается от заказа, потому что для него это слишком опасно. Получается ужасная ерунда. Ведьмак в ответ молчит так долго, что Лютик уже и не рассчитывает хоть на какой-то внятный ответ, когда вдруг раздается тихое: — Для всех. А еще говорят, что барды склонны к драматизму. Если бы простой народ знал, как ведьмаки любят напустить на себя загадочность. — Ладно, хорошо. Никаких заказов перед Саовиной, понял. — Лютик решает пока благоразумно оставить эту загадку и вернуться к ней попозже. Скорее всего — вечером, в тепле корчмы. Солнце скрывается за облаками, и под холодными порывами западного ветра приходится поплотнее закутаться в дорожный плащ. Холод действительно все ближе, дни — короче, и темные стволы деревьев пронзают серое небо, уже не радуя яркой листвой. Увядание, накануне которого точно нужен праздник, еще бы только в деревнях он не обретал слишком уж зловещие черты. Некоторое время они проводят в молчании, дорога под ногами становится все хуже, и Лютику остается только надеяться, что последующее путешествие не превратится в бесконечное топтание в грязи. — Если ты однажды рискнешь обзавестись семьей… — произносит он, чтобы как-то развеять обстановку, ловит на себе взгляд Геральта и беззаботно улыбается. — Я помню, что ведьмаки не умирают в собственной постели, не переживай так, а то я уже по взгляду вижу, что ты готов разволноваться. Так вот. Я считаю, что одно другому не мешает, можно же обзавестись семьей и потом спокойно умирать в гнезде королевского грифона. Сколько душа пожелает. Геральт делает глубокий вдох, в котором ясно слышится, что он ничем не заслужил таких мучений и боги наказали его пустопорожними разговорами ни за что. — Если просто предположить, что ты мог бы однажды остепениться, тебя ведь наверняка бы заставили готовить. Вот я бы точно заставил. С твоим-то необычайным обонянием. Как ты вообще можешь постоянно давить всех этих каракатиц? А пить их потом? Твои эликсиры и с обычным-то обонянием пахнут отвратительно. — Дело привычки. — Геральт пожимает плечами. — Не понимаю, к чему ты ведешь. — Привычка, значит? — Лютик поскальзывается в грязи, но успевает поймать равновесие в последний момент. — Просто вот и пытаюсь предположить, как бы ты готовил. Это были бы восхитительные блюда или… Геральт, дорогой, ты опять добавил в суп каракатиц? — Он понижает голос, пытаясь передать интонации ведьмака. — Прости, дорогая, вечно забываю, что ты такое не любишь. Просто они так хорошо сочетаются с толчеными ногтями кладбищенской бабы, ты только попробуй. У него получается настолько хорошо, что Геральт даже хмыкает. Великая сила образования и искусства дает ему возможность иногда почти рассмешить ведьмака. А значит, всё не зря. — Тебе совсем не сочиняется? Раз ты перешел к бытовым вопросам. — Прекрасно мне сочиняется, я уже все написал! Послушаешь? — слегка нерешительно спрашивает Лютик, но уже тянется за лютней. Геральт снова молчит какое-то время, но затем кивает. — Хорошо. Я должен убедиться, что песня нормальная. Лютик достает инструмент и пытается представить себе, что он как минимум в зале консерватории, битком набитом слушателями, а не в лесу посреди размытого дождями тракта, где у него из слушателей — один-единственный ведьмак, который просто в свое время растерялся и не успел сбежать. Впрочем, он уже давно для себя понял, что на самом деле этого слушателя для него более чем достаточно. Лес наполняется новой мелодией, и он видит, что она приходится Геральту по душе. *** Самое интересное, что некоторое время назад всё потихоньку начало налаживаться. Многие деревенские любят сказки, да и городским они по вкусу. А еще люди порой рады увидеть защитника во вчерашнем злодее. Конечно, это работает и в обратную сторону, но пока что не в их случае. Лютик знает, что Геральт искренне уверен: это все ненадолго, и слава победителя чудищ, который работает, не жалея себя, а взамен просит лишь пару звонких монет, за ним не закрепится. Однако он хорошо выполняет свою работу, а Лютик подробно рассказывает об этом, лишь слегка приукрашивая, и их дела идут вполне неплохо. И это значит, что у них почти всегда есть крыша над головой, еда в седельных сумках, и нет нужды беспокоиться о теплой одежде. Оттого только удивительнее, что, когда на исходе дня они наконец добираются до Малого Лога, Геральт сообщает Лютику, что тут их пути расходятся. — Ты в крови. Лицо и руки. Вся в крови твоя одежда… Звонкий детский голос раздается над полем, и Лютик замечает в нескольких десятках шагов от них мальчика. Ветер подхватывает слова песенки и услужливо несет в их сторону. Ветер холодный. Недобрый. На мгновение на лице Геральта появляется то же выражение, что и утром, когда он увидел изморозь на траве. — Ну и жуть, — бормочет Лютик. — Неужели они тут будут и чучело сжигать? Я думал, некоторые традиции ужа давно канули в прошлое. Геральт, ты как будто даже бледнее обычного. Что случилось? Не пугай меня. Давай, нам нужно найти комнату, я поговорю с трактирщиком по поводу выступления. Идем. Геральт смотрит на него, и в его взгляде как будто мелькает печаль. — Здесь нам нужно расстаться, — произносит он тихо, но жестко. Лютик смотрит на него удивленно, а затем — с искренним недоверием. — Геральт, ты так шутишь? Знаю, обычно ты вообще не шутишь, но если решил начать сегодня, то пока получается неудачно. — Он и сам слышит, что голос его звучит обиженно и растерянно, но поделать с этим ничего не может. — Геральт, я… Я тебя чем-то задел? Мы можем просто поговорить, ты должен мне объяснить. — Это не шутка. Здесь мы расстаемся, у меня дела, и я не могу задерживаться. — Он поджимает губы. — Я уже и так слишком задержался. — Нет, погоди-ка! — Лютик встает перед ним, преграждая дорогу к Плотве. — Я знаю, что для тебя нет худшей пытки, чем пытаться что-то объяснить, но в этот раз ты просто обязан мне объяснить хоть что-то. — Нет, — тут же отрезает Геральт. — У тебя язык без костей, если я начну тебе объяснять, это плохо кончится. Лютик всегда первый готов признать, что его жизнь была бы намного проще, умей он вовремя замолчать. И еще он прекрасно знает, что выводить Геральта из себя — не самое мудрое решение. Но такова уж его натура, тут точно ничего не поделаешь. Он не обязан стоять посреди продуваемого всеми ветрами перекрестка и выслушивать, как Геральт пытается с ним разойтись в самых неловких выражениях, какие можно придумать. — Ты что же, намекаешь, что я не умею хранить секреты? И что я не сумел бы сохранить твой? Геральт, за кого ты меня принимаешь? — Секрет на двоих — это уже не секрет. — Ах, вот как… Он набирает в грудь воздуха, готовый обрушить на Геральта весь свой праведный гнев и возмущение, но тот заставляет его осечься одним коротким: — Лютик. Звучит устало и как-то немного тоскливо, как будто тот и сам уже пожалел о сказанном до этого. — Не в тебе дело. Ты должен просто мне довериться. Оставайся здесь до Саовины, тут безопасно. Потом встретимся в Посаде. — Нет уж, Геральт, так не пойдет, ты должен сказать мне, в чем дело, и мы вместе можем попробовать… — Ничего я тебе не должен. — Ведьмаку нужно приложить минимум усилий, чтобы просто отодвинуть его с дороги, пусть и делает он это гораздо более бережно, чем… сделал бы некоторое время назад. — Геральт… — Все будет в порядке. Ты только мне доверься. Лютик не испытывает ни малейшего желания доверяться Геральту, когда тот принимает ужасно поспешные и необоснованные решения. Он долго буравит его спину сердитым взглядом, надеясь, что тот ещё передумает и вернётся. Но, конечно, он не возвращается. *** Лютик с легкостью договаривается с хозяином корчмы по поводу выступления, но вот только вечер все равно совершенно не задается. Местные видели, как он подъезжал к городу в компании ведьмака, и теперь не понимают, почему в корчме он оказался один. Наверняка их беспокоит, не завелось ли рядом с деревней какого чудища, о котором теперь должен позаботиться Геральт. А ему самому этим вечером никак не удается в достаточной степени отдаться пению, раз за разом мысли возвращаются к треклятому Геральту. Он, конечно, и в других обстоятельствах частенько думает о ведьмаке, но когда тебя вот так стремительно бросают, ничего толком не объяснив, размышления становятся особенно неприятными. Он знает, что обижен и раздосадован, и ему хочется как можно скорее выкинуть Геральта из головы. Пройдет несколько дней, и ему это даже удастся. До поры до времени, а потом обида забудется, и останется щемящая тоска и что-то гораздо более опасное. И если Геральт не нарушит обещания, и они и вправду встретятся в Посаде, Лютик поедет вместе с ним, стоит ему только позвать. Но пока его все еще гложет обида, в голосе нет привычной легкости, и пальцы теряют ловкость, так что даже играть на любимой лютне становится удивительно трудно. Он заканчивает выступление, которое приносит ему самое небольшое вознаграждение за последние месяцы, и садится в дальнем и темном углу, как будто пытается таким образом имитировать присутствие Геральта в своей жизни. В день, когда его бросают на перекрестке, ничего толком не разъяснив, а потом еще и выступление не задается, он имеет право в полной мере предаться меланхолии. *** Утро приносит ему относительно свежую голову и решимость разобраться, что же такое приключилось с Геральтом, как ему помочь и стоит ли. Над этой дилеммой он бился большую часть ночи и ближе к рассвету решил, что точно стоит. Еще одна трудность заключается в том, что он не очень-то в курсе, где искать Геральта и как его догнать. Поэтому Лютик приходит к выводу, что будет справляться с проблемами по мере их поступления, и отправляется на рынок, чтобы пополнить запасы продовольствия. — А у нас однажды уже был бард, — сообщает мальчик, который подходит к нему, когда он немного удаляется от корчмы. В нем Лютик без труда узнаёт мальчишку с поля. — Это ты вчера пел про Фальку? — Да. — Мальчишка кивает. — Скоро поставят ее чучело, а третьего дня сожгут. — Страшно представить. — Вот у нас уже был бард, а потом все про него долго толковали. И у него плащ был красивый, разноцветный. — Вот, значит, как. — Лютик мысленно вздыхает. Если про него тут и будут толковать, так только то, что поет он намного хуже, чем о нем рассказывают. И праздничное настроение всем умудрился подпортить. — Но пел он хуже! — тут же сообщает мальчишка, как будто прочтя его мысли. — Я подслушивал у корчмы. Только я думал, что вы вдвоем будете. — Геральт уехал, — говорит Лютик и мысленно хвалит себя за то, как ровно звучит его голос. Ни обиды, ни досады. Практически. Да он и не планировал жаловаться на Геральта каждому встречному. — Ну да, брать заказ, — кивает его новый знакомый. — А как вы думаете… мэтр Лютик, у меня бы получилось петь? Лютик застывает и обеспокоенно смотрит на мальчишку. — А с чего ты взял, что он поехал за заказом? У вас же тут нет заказов? — У нас нет, а вот в Выслицах есть. Люди с обоза рассказывали. — Ну… — Лютик качает головой. — Может быть, он не в Выслицы поехал. — А куда тут еще ехать? — Его новый знакомый пожимает плечами и машет чумазой рукой на север. — Везде болото. Так что ежели он не хочет издохнуть в трясине, то поехал в Выслицы. — Спасибо тебе. — Лютик пару мгновений теребит ремешок футляра, принимая решение. — Мне нужно уходить, но я вернусь, и мы обязательно обсудим твой творческий потенциал. Поешь ты хорошо, но вот репертуар надо пересмотреть. *** Он задерживается на рыночной площади — если ее вообще можно так назвать — проводя там свое небольшое расследование. Придирчиво изучает доску объявлений, но не находит на ней ничего интересного. Сожжение чучела Фальки в ночь Саовины, свадьба четвертого дня, купила баба порося и все в таком духе. Местные торговки тоже говорят, что у них всё совершенно спокойно, но вот, по слухам, в Выслицах творится что-то невообразимое. Поэтому и они на всякий случай в темноте стараются за порог не ходить и ночь праздника ждут с некоторым опасением. Отправляясь в сторону Выслиц, Лютик понятия не имеет, как он собирается спасать ведьмака от ведьмачьего заказа, и отдает себе отчет в том, что идея изначально не блестящая. Он пытается в дороге поработать над текстами, но со старыми совершенно ничего не выходит, зато очень быстро сочиняется песня про паренька, который притворяется ведьмаком и дальше вынужден выполнять все сельские заказы, только вот Лютик прекрасно понимает, что в конце истории паренька не ждет ничего хорошего. Он бы и сам с большим удовольствием развернулся и пошел назад к теплой корчме, чтобы попытаться нынешним вечером продемонстрировать постояльцам свой талант, если бы не чувствовал в глубине души, что с Геральтом вот-вот случится какая-то беда. Хотя он и понимал, что беду мог выдумать сам, лишь бы найти повод последовать за ведьмаком. Он вспоминает вечер накануне дня, когда Геральт поспешно уехал. Ничего необычного, вполне привычная им рутина. Ведьмак устроил тщательную ревизию эликсиров и масел, долго и придирчиво рассматривал все свои пузырьки и флаконы в свете костра. Потом он защитил их небольшой лагерь ирденом и сел медитировать, пока Лютик тихо подбирал новую мелодию… …А утром… Может быть, он захотел выполнить заказ в Выслицах, и чтобы один надоедливый бард при этом не мешался под ногами? Этот вариант Лютик отбросил сразу, потому что узнать про заказ заранее Геральту было неоткуда. Он посмотрел на иней на траве и вспомнил, что в Выслицах его кто-то ждет? С кем он договаривался. Может быть, Йеннифэр? Лютик спотыкается о ветку на дороге и тихо ругается сквозь зубы. Стала бы она дожидаться Геральта в такой дыре? Был еще вариант, что Геральт вспомнил, что Саовина уже совсем скоро и сам он какая-то нечисть. С одной стороны, идея про ведьмака-нечисть звучала как горячечный бред и плод больной фантазии. С другой стороны, ведь его могли проклясть. Лютик не был уверен, можно ли технически проклясть ведьмака, но ведь чародеи веками проклинали других чародеев, простой люд, превращали людей в свиней, коронованных особ в ежей, бардов... Он не может на ходу вспомнить знаменитых историй про проклятых бардов, хотя Вальдо Марксу не помешало бы некоторое время походить в шкуре осла. Да и его труппе. Необязательно всем ослами, можно и другими животными. Тем не менее, представлялось сомнительным, что у ведьмаков был особый иммунитет к проклятьям. И возможно, что накануне праздника Геральт превращался в волка или медведя и прятался от окружающих, чтобы не нанести им вреда. Вполне в духе Геральта. Правда, чтобы найти его, если уж он прячется, понадобится как минимум другой ведьмак, а Лютик был почти уверен, что уже исчерпал отведенное ему мирозданием количество ведьмаков, которым он может докучать. *** Сначала Лютик надеется, что быстро доберется до соседней деревни. Однако на тракт стремительно опускаются сумерки, и идти по лесной дороге становится все труднее. Гораздо легче путешествовать, наигрывая новую песню или рассуждая о превратностях дорожной жизни, в компании ведьмака, когда можешь полностью положиться на остроту его слуха и зрения, и знаешь, что Геральт точно предупредит о возможной угрозе. Сумерки опускаются на осенний лес, воздух становится холоднее, туман неторопливо поднимается над низинами, искажая звуки, скрадывая расстояние. И Лютик уже не уверен, так ли далеко слышит, как где-то в чаще леса хрустит ветка. Он очень не хотел бы встретиться здесь с чертовщиной, ради которой местные позвали ведьмака, и столкновений с лосями или дикими кабанами тоже с большим удовольствием бы избежал. Хороший же он будет Геральту помощник, если даже до Выслиц не доберётся. Пусть торговки на рыночной площади и твердили, что до деревни полдня ходу, он-то прекрасно знает, что всякая чертовщина может бесконечно водить по лесу кругами. Он об этом осведомлён получше многих. Впрочем, всегда может оказаться, что он доберётся до деревни и выяснит, что Геральт в ночь Саовины превращается в медведя или встречается с Йеннифэр. И в первом случае он скорее всего просто до смерти задерет незадачливого барда, а потом некоторое время, возможно, будет о нем скорбеть. Но скорее всего не очень долго и не от всей души, потому что он предупреждал Лютика за ним не ходить. Во втором же случае ему уже никто помочь не сможет. Лютик ускоряет шаг, хотя это и не лучшее решение в неверном сумеречном свете. Резкие тени падают на дорогу среди деревьев, смазывают окружающий мир, делают нечетким, так что глаза начинают болеть и слезиться, если вглядываешься слишком пристально. Лютик спугивает лесную птицу, и та улетает в чащу леса, громко хлопая крыльями. Он делает глубокий вдох, стараясь успокоить колотящееся сердце, и снова напряженно вглядывается в окружающий лес, со страхом ожидая, не мелькнёт ли среди деревьев чей-то силуэт. Если ему удастся выйти сухим из воды, он обязательно напишет об этом балладу, только в этот раз в ней не будет никаких ведьмаков, лишь отважный бард, которому всё нипочем. И он ни за что не пойдёт вслед за Геральтом, если тот скажет ему за ним не ходить. «Маленький, смелый бард, во что же ты ввязался?» — почему-то голос его подсознания приобретает интонации Йеннифэр, а это уже очень недобрый знак. На лес стремительно опускается темнота, укрывающая от него неровную, размытую холодными дождями дорогу. По крайней мере, скоро он выйдет к полям в предместьях деревни, где ещё есть шансы встретить крестьян, припозднившихся с уборкой урожая. А это хоть немного успокаивает. Лютик снова замирает, напряженно прислушиваясь. На дорогу опускается пугающая, совершенно невозможная тишина. Не поют лесные птицы, не журчит ручей, не ломается ветка под копытом дикого зверя. И вдруг посреди этой пугающей, неестественной тишины он совершенно отчетливо слышит тихий плач. А даже такому дураку, как он, понятно, если кто-то плачет посреди подобного леса — нужно убираться оттуда, и как можно скорее. Он уже почти тянется за лютней, но вовремя останавливается. Все-таки в первую очередь он — поэт, и прибегнет к таким варварским мерам только в самом крайнем случае. А пока ему вполне подойдёт палка или булыжник. В его руках и то, и другое будет обладать одинаковыми поражающими качествами, как сказал бы чертов Геральт. Лютик совершенно отчетливо слышит, что ночной плакальщик приближается к нему, и поспешно продолжает своё путешествие. По крайней мере, глаза успевают немного привыкнуть к темноте, и теперь у него хотя бы меньше шансов поскользнуться и сломать себе шею. Ночевать в подобном месте — крайне плохая идея, как и зажигать факел. Впрочем, если за ним идёт ведьма, которая уже рыдает от голода, а потому не прочь будет устроить из него праздничное угощение, она уже все равно знает, где он находится. Впереди наконец мелькает просвет, и Лютик тихо выдыхает с облегчением. Видимо, он подходит к деревне. *** Наверное, что-то такое читается в выражении его лица, отчего сначала никто не решается докучать ему вопросами. Корчмарь наливает ему водки, и Лютик выпивает ее залпом, чувствуя, как она обжигает горло. Это немного согревает, но в остальном не помогает совершенно. У него всё ещё дрожат руки, и не отпускает липкий страх, вцепившийся в него ещё в лесу, запутавшийся в складках одежды, набившийся в карманы. — Зря ты сюда пришёл, — говорит ему корчмарь. — У нас все равно нельзя выступать. Да и вообще сейчас лучше подальше держаться от деревни. — А я не выступать пришёл, — отвечает Лютик и в первые мгновения не узнаёт собственный голос: так непривычно хрипло он звучит. — Мне нужно кое-что выяснить. Сюда приходил ведьмак? Корчмарь одаривает его очень тяжелым, полным неприязни взглядом. — Может, и приходил. Только тот поганый ведьмак, наверное, уже издох на болотах. — Он плюёт на пол и смотрит на Лютика. — Туда ему и дорога. — Как это? — спрашивает Лютик дрожащим голосом, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Издох на болотах? Он уже привык, что деревенские часто излишне поспешно хоронят Геральта, да только в этот раз он и сам чувствует: что-то совсем не в порядке. — А вот так, — отвечает ему здоровенный детина, который с самого начала прислушивался к их разговору. — Давно уже должен был вернуться, а не вернулся. Вестимо, самозванец какой-то. — Он не был похож на ведьмака? — с надеждой спрашивает Лютик, готовый ухватиться за любую соломинку. — Как же, — хмыкает в ответ корчмарь. — Беловолосый. С двумя здоровенными мечами. Только глаза странные. Лютик тяжело опускается на деревянную скамью, кивком головы показывая корчмарю, чтобы налил ещё водки. — С чего же вы взяли, что он самозванец? — Он заказ брать не хотел, — отвечает ему какой-то крестьянин. — А где же это видано, чтобы ведьмак не брал заказ, за который ему обещают награду. Только этот, наверное, где-нибудь нашел мертвого ведьмака, напялил на себя его вещи и надеялся дальше обманывать местных дураков. Не знал, что ему у нас настоящая ведьма попадется. — И зачем же вы, — произносит Лютик снова каким-то чужим, незнакомым голосом, — отправили его исполнять ваш заказ? Если он отказывался… — Так мы же не знали, что он не настоящий ведьмак, — отвечает ему детина и разводит руками. — Думали, он Владку нашу спасёт. Только никто не вернулся. Ни он, ни Владка. Лютик чувствует, как снова начинают дрожать руки. В ушах стоит гул и все плывёт перед глазами. Он вспоминает их шутливый разговор о том, что ведьмаки не умирают в собственной постели, состоявшийся всего-то пару дней назад. Зачем же Геральт взял заказ, если сам Лютику сказал, что не делает этого накануне Саовины? — Куда он пошёл? — тихо спрашивает Лютик и чувствует, как на его плечо ложится тяжелая рука детины. — Куда пошёл — уже ходу нет. Там ведьма рыскает, и так мало шансов живым воротиться. А уж сегодня — и подавно. — Мне нужно туда попасть. Он может быть ещё там, он может быть ранен! — Ты же сам ее слышал, по глазам вижу. Вот она теперь тебя назад и зовёт. Только нет туда больше ходу. — Никто меня никуда не зовёт, — отчеканивает Лютик. Если этот детина решит его как следует приложить, для его же блага, чтобы не дёргался, его шансы найти Геральта станут совсем мизерными. Острый язык не раз заводил его в крайне сложные ситуации, но он же из них и выводил. — Геральт — мой друг, и мне нужно… — Геральт? — прерывает его крестьянин. — Это про которого поют? Мы с дочкой ездили минувшей весной в Новиград и там слышали. Поют замудрено, но вроде как, что он хороший. Брешут, получается? — Ничего не брешут! — Лютик из последних сил призывает себя к спокойствию. Железная хватка детины на его плече так и не ослабевает. Возможно, близится время пустить в ход лютню. Какой же ужасный день, чтобы расстаться с Геральтом, с любимым инструментом, а напоследок — и с собственной жизнью. — В балладах, конечно, присутствует художественный вымысел, чтобы их было интереснее слушать. Но по большей части в них все правда. — Так если твой Геральт хороший, что же он заказ не брал? — Я не знаю! — в отчаянии восклицает Лютик. — С ним что-то случилось! И он ведь все равно согласился вам помочь. На мгновение повисает тяжелое молчание, а затем корчмарь прочищает горло. — Да пущай ты его, Вторак, — обращается он к детине. — Пусть идёт. Мало ли слабоумных землю топчут. Хочет закончить свои дни в ведьмином котле — его право. Помрет или вечность ей будет служить. Тут уж как повезёт. Вторак тяжело вздыхает, но наконец отпускает плечо Лютика. — Плохая это история. Мы же знали про ведьму, и что житья она нам не даст. Притворяется малохольной, слабенькой девкой, да плачет в лесу, просит помочь волосы ей расчесать. А как ближе к ней подойдешь… Да позабыли как будто. Девки снова гадать начали… Утром, музыкант, покажу тебе, куда твой ведьмак направился. — Почему утром? — Лютик приподнимается со скамьи, готовый сразу же направиться в лес. — Он пошел прямиком в ее угодья, ночью ты там сразу сгинешь. И мертвым ничем своему ведьмаку не поможешь. — Просто скажи мне, куда идти, не надо отводить. Я заплачу, я… — Конечно, зачем деньги мертвецу? — Вторак качает головой. — Нет, музыкант. Нравишься ты мне, поэтому я тебя никуда не поведу. И всем запрещаю. — Он повышает голос, чтобы слышали немногочисленные посетители корчмы. — До рассвета уже не так долго осталось. Лютик кидает на него сердитый взгляд и уходит из корчмы в холод осенней ночи. Деревня выглядит совершенно вымершей. Двери-окна закрыты, ни припозднившихся гуляк, ни криков сварливой бабы, ни песен накануне праздника. Только собаки воют на околице, и Лютик некстати вспоминает, что это недобрый знак. — Разве ты не понимаешь? — Вторак выходит вслед за ним. — Никто тебе сейчас дверь не откроет и дорогу не покажет, стучи — не стучи. Все боятся ведьмы. Мы позабыли про нее, девки снова гадать начали, то в полночь на перекресток выйдут, то в полнолуние на сеновале спрячутся, то… — Он с досадой машет рукой. — Она любит такое, мы ей дорогу проложили прямо сюда. Ночью ты сразу сгинешь. Не в её руках, так в трясине увязнешь. *** Вторак пускает его в свой сарай, скоротать несколько часов до рассвета, и приходит с первыми лучами, когда Лютик уже практически на стенку лезет от беспокойства. Крестьянин приводит его к краю леса и оставляет там, пожелав удачи, и бард вынужден признать, что все еще понятия не имеет, что ему делать дальше. Тропинка петляет между кочек, уводит в чащу, но, по крайней мере, в утреннем свете лес выглядит совсем не так, как накануне в сумерках. Солнечные лучи пробиваются сквозь ветви деревьев, согревают прозрачный осенний воздух. И болото совсем не кажется таким уж глубоким и непроходимым, а все воспоминания о том, как он брел по тракту ночью, представляются просто дурным сном. Впрочем, Лютик сильно сомневается, что все останется так же, стоит ему развернуться и пойти назад к деревне. Не отпустит же ведьма его просто так. Через некоторое время он садится на широкий ствол поваленного дерева и без особого аппетита жуёт кусок размягшего, безвкусного хлеба, который прихватил в корчме. Есть ему совершенно не хочется, но силы ещё понадобятся, особенно, если придётся до ночи бродить по болоту в тщетных поисках Геральта. Он поднимается на ноги и снова устремляется вперёд по тропинке, не имея представления, что будет делать, если всё-таки наткнётся на ведьму. Если это ведьма с тривиальными предпочтениями, которая желает закусить им накануне праздника, то у него попросту нет никаких шансов. Была бы с ним Йеннифэр, она бы ещё могла что-то сделать, но он ни малейшего понятия не имеет, как с ней можно связаться. Если же ему доведётся повстречать более сказочную ведьму, которая что-нибудь с него затребует, так у него ничего и нет, кроме его голоса. Впрочем, не такая это уж и высокая цена за жизнь Геральта, если ведьму такой вариант устроит. Вот только пока что все его усилия не дают совершенно никакого результата, а значит, ему нужно менять тактику. Лютик на мгновение прикрывает глаза и круто разворачивается в сторону деревни. Не позволит же ведьма ему просто так уйти. То, что идея его работает, становится ясно практически сразу. Тучи скрывают солнце, в лесу тут же темнеет, деревья кидают серые тени на тропинку. Лютик задирает голову, стараясь запомнить, в какую сторону плывут облака, хоть и понимает, насколько ненадёжен его ориентир. Он поскальзывается на кочке, правая нога проваливается и вязнет в болоте, вода переливается через край сапога. Если им всё-таки как-то удастся вернуться, в следующий раз он не просто не пойдёт с Геральтом, а не пойдёт с ним, даже если тот будет его уговаривать, что, безусловно, очень сомнительно. Но перед этим они вернутся в деревню и он предъявит Геральта всем этим олухам, продемонстрирует, что тот — самый настоящий ведьмак. А потом будет отмокать в тёплой воде, пока у него жабры не отрастут. И закажет себе водки на все оставшиеся сбережения. Если только он правда идёт спасать Геральта от ведьмы, и тот не бродит сейчас по лесу, обращённый в медведя. Но ведь он зачем-то согласился помочь деревенским, ушёл сюда, увёл с собой Плотву, а ей бы он точно не стал рисковать почем зря. Тропинка выводит его к перекрестку, и пару мгновений он стоит в нерешительности, но затем продолжает свой путь по прямой. Если ведьма тут хозяйничает, она всё равно рано или поздно приведёт туда, куда ей нужно. Это только с виду здесь есть разные дороги, а на деле — одна. Тропинка петляет между кочек. Лес постепенно меняется. Деревья растут все плотнее и ближе, из их темных стволов — неправильных, искореженных — торчат голые ветви, так плотно переплетающиеся в кронах, что дневной свет с трудом пробивается через них. Потихоньку на лес снова опускаются сумерки, и Лютик останавливается в нерешительности, когда его тропика совсем пропадает среди деревьев. Он узнаёт окружающую его тишину. Давящую и очень страшную, какой просто не может быть в обычном лесу. Не стоило ему сюда приходить. Надо было выйти на большак и двигаться в сторону ближайшего крупного города. А тут он и Геральта не найдёт, и сам пропадёт. Ведь он, возможно, никогда и не выходил из леса. Ведьма так и водила его всю ночь, а деревня ему просто привиделась, как и рассказы о Геральте. И вот он пришёл в проклятое болото, выйти из которого уже точно не сможет. Вдруг посреди пугающей, странной тишины до него доносится звук, но не тот, который он очень страшится услышать, а тот, которого ждёт уже долгое время. Лошадиное ржание раздаётся как будто совсем недалеко, по левую руку от него, и тут же словно помогает ему стряхнуть с себя оцепенение. Он поспешно покидает тропинку, делает несколько шагов в лес, идя на звук, и среди деревьев замечает Плотву. Это тоже может быть морок, обман ведьмы. Но Плотва кажется удивительно реальной посреди этого зачарованного леса. Сердито ржет, стучит копытом о землю, подаётся в его сторону, завидев его, но не может отойти, привязанная к одному из этих кошмарных деревьев. — Тише, тише, девочка, — говорит Лютик, приближаясь к ней и протягивая руку. Плотва — лошадь ведьмака, она немало повидала на своем веку. Она тревожится, но начинает вести себя намного спокойнее, когда он подходит. — Знаю, тут страшно, но нужно ещё немного потерпеть, — говорит Лютик и на мгновение замирает рядом с лошадью. Его внимание приковывает к себе темная фигура, лежащая на земле всего в нескольких шагах от них, которую он ни за что не заметил бы в этом чертовом лесу, если бы не Плотва. Он за пару мгновений оказывается рядом с Геральтом, опускается на колени, чувствуя, как одежда тут же промокает в холодной воде. Глаза Геральта закрыты, правая рука наполовину погружена в болотную воду, и рядом валяется серебряный меч, который он выронил, да потом так и не подобрал. — Геральт! — Лютик обхватывает руками его лицо, с облегчением отмечая, что ведьмак дышит. — Геральт! Ты меня слышишь? — Бард, — Геральт с трудом разлепляет пересохшие губы и тяжело произносит на выдохе, — какого черта? — Лютик. — Он аккуратно берет в руку ладонь ведьмака. — Сто раз же тебе представлялся. Геральт открывает глаза и смотрит на него сквозь спутанные волосы. В первое мгновение Лютику с трудом удаётся не отшатнуться, но вместо этого он сжимает ладонь Геральта изо всех сил, пытаясь доказать себе, что перед ним не морок. — У тебя такой вид, — произносит тот и криво улыбается. — Стоило того. — Значит, — бормочет Лютик, оправившись от первого шока и сумев кое-как взять себя в руки, — ты не превращаешься в чудовище? — В ещё большее чудовище? — Геральт хрипло кашляет, и Лютик отстегивает с пояса флягу, протягивает ему, помогая сделать несколько глотков. — Геральт, я никогда не считал тебя чудовищем, ты же знаешь. Ну, кроме пары последних дней. И это вопрос не морального плана, а физического, ограниченного временными рамками... — Лютик, я знаю, — отвечает Геральт и устало прикрывает глаза. — Бери Плотву и убирайтесь отсюда, она выведет. Лютик хмыкает. Почему-то близость Геральта, пусть тот и находится в крайне плачевном состоянии, сразу придаёт ему сил и смелости. — Во-первых, никуда она меня не выведет. Во-вторых, я останусь здесь и позабочусь о вас обоих. Мне слишком большого труда стоило сюда добраться. — А теперь убирайся отсюда. — Геральту хватает сил добавить в голос знакомые сердитые нотки. — И поскорее. — А то что? Лютик протягивает руку и аккуратно касается его лица подушечками пальцев. Геральт даже не пытается ему помешать, только смотрит сердито. — Значит, у тебя зелёные глаза? Красивые. Геральт зажимает ладонью рваную рану на правом боку, и черт его знает, насколько она глубокая, но выглядит крайне неприятно. Лютик уверен, что в другой ситуации она уже давно начала бы затягиваться. Он долго возится, помогая Геральту снять пробитый доспех, затем расстилает его дорожный плащ на полянке, на относительной возвышенности, и ведёт — практически тащит — его туда. — Здесь ты хотя бы не будешь валяться в болотной жиже. — Лютик помогает ему устроиться на плаще и приподнимает край рубашки, чтобы лучше рассмотреть рану. — Хм. — У тебя есть что-нибудь из эликсиров? Безопасное, что поможет. — Белый мёд, — сквозь зубы цедит Геральт. — Поможет с отравой. Лютик промывает и перевязывает его рану, благо, в седельных сумках Плотвы отыскивается все необходимое, а заниматься этим ему не впервой. Затем он некоторое время перебирает запасы Геральта, пока не находит эликсир молочно-белого цвета, и с ним возвращается на поляну. — Это он? Белый мёд? Геральт открывает глаза и с некоторым усилием кивает. — Ты в следующий раз их хоть подписывай. — Лютик подносит пузырёк к его губам и держит, пока тот делает несколько глотков. — Жалко, что к ведьмакам не прилагается какая-то инструкция. Я уверен, с ней всем было бы намного легче. А то у вас столько нюансов. Он не думает, что Геральт слушает его болтовню, но тот тихонько хмыкает в ответ. — Ну ты как-то сам разбираешься. Он слегка дрожит, и Лютик понятия не имеет, от холода или от лихорадки. Он укрывает Геральта собственным дорожным плащом и некоторое время возится, пытаясь развести костёр. Но на этом проклятом болоте весь хворост такой отсыревший, что огонь никак не разгорается, и через некоторое время Лютик бросает свою затею. К этому моменту Геральт уже забывается тяжким сном, и Лютику слишком страшно надолго от него отходить, поэтому он старается как можно быстрее напоить Плотву и вернуться на поляну. Темнота скрывает лес, и он окончательно погружается в тягостную тишину. Лютик наконец достаёт свою бедную лютню. Музыка не раз помогала ему выйти из многих ситуаций, возможно, выручит и сегодня. — Ведьма все равно в курсе, где мы находимся, — поясняет он Плотве. — Так что она придёт сюда, это только вопрос времени. А я в этой тишине просто окончательно свихнусь. Плотва согласно фыркает в ответ, давая понять, что сама уже повидала не одну такую ведьму и ни капли её не боится. Он садится на холодный пень, играет тихо, но даже так музыке удаётся немного его подбодрить. Они просто обязаны выбраться из чащи. Он ведь нашел Геральта. И у него накопилось не меньше тысячи вопросов, которые он не постесняется задать, пусть даже Геральт, как обычно, ответит в лучшем случае на самый последний. Он не знает, сколько проходит времени. На затянутом тучами небе не видно ни луны, ни звёзд. В темноте леса он снова чувствует себя чертовски одиноко, и к нему опять подступает страх, поэтому он играет чуть громче, а потом начинает напевать. Он поёт песню про паренька, притворяющегося ведьмаком, а потом пробует спеть балладу про смелого барда. Она уже почти готова, пусть и выходит серьезнее и печальнее, чем он хотел. — Хорошая песня, — произносит Геральт и предпринимает не слишком аккуратную попытку подняться. Даже в темноте леса видно, как он кривится от боли, и Лютик подбегает к нему, помогая опереться о дерево. — Только этой ведьме не нужен твой голос. Не надо его предлагать. — Ну, это же сказка. — Лютик грустно вздыхает. — Неужели тебе понравилось? Это такой редкостный случай, а мне даже не записать, ни черта не видно. — Я запомню слова, — обещает ему Геральт. И слегка склоняет голову. — Да. Ни черта не видно. Лютик убирает лютню и смотрит на него очень внимательно. — Так… мы можем больше не делать вид, что не замечаем лошадь в гончарной лавке? Вдруг я сегодня умру, так навсегда и оставшись в неведении. Знаешь, возможно, это даже не будет дело рук ведьмы, меня просто разорвёт от любопытства, и виноват будешь ты. — Он на мгновение замолкает, как будто пытаясь набраться смелости для своего вопроса. — Ты сейчас — что? Человек? — Не чудовище, как видишь. — Чудовище не было моей основной гипотезой. — Лютик качает головой. — Я думал, ты, может, в медведя превращаешься. — Почему в медведя? — А почему нет? Угадать очень сложно, знаешь ли. Просто я человек начитанный и знаю слишком много вариантов таких историй. Геральт тихо смеется, и звук его смеха слегка распугивает страшное колдовство окружающего леса. — Я удивлён, что ты так долго не спрашивал. — Он устало улыбается Лютику. — Вижу плохо, ничего не слышу, запахов почти нет, сердце все время колотится. Наверное, я человек. — Ну да, — кивает Лютик. — Ведьмаком ты никогда ни на что не жалуешься. Ему хочется подойти к Геральту и как следует того потрясти. Он бы так и сделал, если бы тот не был ранен. Геральт молчит некоторое время, и Лютик уже почти уверен, что он снова заснул, когда в темноте раздаётся его голос. Как будто вместе с ведьмачеством с него сняли обязательство говорить не больше пятнадцати слов в день. — Знаешь, я тебе не рассказал, потому что хотел защитить, — сообщает он коряге, рядом с которой стоит Лютик. — Думал, чем меньше людей в курсе, тем надёжнее мой секрет. Мало ли, кто захочет воспользоваться такой возможностью избавиться от меня, а заодно — от моих близких. Это откровение от Геральта звучит так шокирующе, что приходится даже пропустить мимо ушей очередной намёк, что Лютик бы все разболтал. Если уж он признаёт, что у него есть близкие, почему все остальное нужно доводить до такого абсурда? — Так ты считаешь меня своим близким? Геральт в ответ раздраженно вздыхает: — Ты же и сам знаешь, что да. Он все ещё слегка дрожит, и Лютик подсаживается к нему. Решается несколько очень долгих мгновений, а потом обнимает — аккуратно, давая возможность в любой момент отстраниться или что-то сказать, как-то дать понять, что этого делать не нужно. Он и сам до конца не может объяснить, зачем это делает… то ли чтобы согреть, то ли в попытке доказать себе, что рядом с ним всё ещё Геральт, а не плод его воспалённой фантазии, на которую действует ведьминский морок. То ли из побуждений ещё более глубоких, которым тут сейчас совсем не место. Или, может быть, место как раз самое подходящее. Геральт ожидаемо напрягается, застывает неподвижно, но почти тут же расслабляется и только чуть качает головой. — Я в какой-то момент просто позабыл. А когда понял это, перепугался. — Он нащупывает в темноте руку Лютика и сжимает своей ладонью, совершенно ледяной. — Если бы кто-то захотел от меня избавиться, я не смог бы тебя защитить. Чародейка, что меня прокляла, говорила, что мне нужно научиться доверию. Но чародейки очень любят разбрасываться дельными советами и не скупятся на проклятья, которые должны чему-то научить. Сама бы она кому о таком рассказала, если бы теряла силы в ночь Саовины? — Он вздыхает. — Но вот ты теперь знаешь, и мне правда легче. Лютик очень опасается, как бы Геральт сам не потерял последние силы от такого длинного монолога. Они и в более спокойные времена ему с трудом даются, что уж говорить о нынешних. Но такое признание с его стороны для Лютика слишком ценно, чтобы его прерывать. — Ты даже не стал ругаться, что я пою. — Я успел её ранить, она сюда не вернётся, пока не оправится. А когда ты поешь — спокойнее. — Зачем ты согласился, Геральт? Ты же сказал, что не берёшь сейчас никаких заказов. Геральт качает головой и вдруг прижимается к нему чуть сильнее. — А ты сюда зачем полез? Сам же знаешь… вдруг успею вовремя, вдруг получится. А кто поможет, больше некому. Он резко замолкает и Лютик чувствует, как он задерживает дыхание. Несмотря на жалобу на слабый человеческий слух, Геральт улавливает звук в отдалении раньше Лютика. Тихий, скорбный плач, доносящийся откуда-то из чащи. — Вот она и оправилась, — нервно произносит Лютик. — Ты сможешь держаться в седле? Геральт быстро кивает, хотя от Лютика не укрывается, как он тяжело дышит и кривится, когда бард помогает ему подняться на ноги и ведёт к лошади. — Мечи. — Я все сложил, можем ехать. Геральту не с первого раза удаётся забраться в седло. Лютик садится позади него, обхватывает за пояс, очень стараясь не потревожить рану. Плотва трогается, идёт рысью, но его не-ведьмак не рискует пустить ее быстрее по темной тропинке заколдованного леса. — Когда мы ездили так в прошлый раз, я тоже думал, что умру. Только ты сидел позади, — зачем-то сообщает Лютик. — Правда, нам тогда посчастливилось встретить Йеннифэр. — Хм. — К Геральту быстро возвращается его привычное красноречие, но затем он все-таки добавляет: — Наверное, можно ездить так и почаще. И когда разберемся со всем этим, я тебя приглашаю на суп с каракатицами. — Я был уверен, что ты про это уже забыл. Ему кажется, что плач приближается к ним, и он сомневается, что они успеют скрыться, даже если выедут к той части леса, где тропинка расширяется. Плотва устала, и ей тяжело идти с двумя седоками, а Геральт явно боится полагаться на собственные рефлексы. Он натягивает поводья, вынуждая Плотву остановиться, разворачивается и пальцами правой руки складывает знак игни. С его ладони слетает вспышка — совсем небольшая — скорее всполох искр, но вокруг царит такая непроглядная темнота, что даже и вспышки хватает, чтобы осветить обступивший их лес. Лютик замечает ее — темную, сгорбленную фигуру среди деревьев — и сильнее вцепляется в Геральта. — Нам нужно еще время, — произносит тот, сжимает бока Плотвы, снова пуская ее по тропинке. Деревья начинают редеть, расступаются перед ними, Лютик замечает впереди перекрёсток, на который выходил ещё днём. — Не бойся, — тихо говорит ему Геральт, снова натягивая поводья. — Ещё споёшь свою песню, как бард спасал ведьмака. — Да как будто кто-то мне поверит, — бормочет Лютик в ответ. — Ты что делаешь? Геральт соскакивает с лошади — гораздо бодрее, чем на неё взбирался — роется в седельных сумках, находит пузырёк и быстро выпивает его содержимое. Даже в ночи видно, как бледнеет его кожа и темнеют глаза, от которых паутинка черных вен расползается по лицу. Лютику только пару раз доводилось видеть, как Геральт пил подобные эликсиры, и ещё никогда он не был столь близко. — Если что-то пойдёт не так, ты должен уехать, — говорит ему Геральт, и Лютик в ответ упрямо мотает головой. Ведьма выходит на перекрёсток, худая, нагая, укрытая лишь длинными чёрными волосами. Лютик чувствует, как цепенеет от ее несмолкающих рыданий. Она кидается к ним, в этот же момент Геральт вытаскивает меч, и Лютик успевает заметить, как вокруг них вспыхивает лиловая ловушка ирдена. Ведьма, видимо, не ожидавшая такой прыти от человека, притворяющегося ведьмаком, попадается в ловушку, спотыкается и застывает в нескольких шагах от Геральта. Она смотрит на Лютика, из молодой девушки в мгновение ока превращается в сгорбленную старуху, рыдает ещё отчаяннее и злее и кидается на Геральта. Тот отступает назад, заносит меч, и Лютик слышит отвратительный звук, с каким металл вонзается в плоть. Ведьма шипит, хватаясь за окровавленное плечо, отшатывается от него, и, не переставая рыдать, с силой бросается на землю. Из окружающего болота начинают подниматься темные тени, устремляющиеся в их сторону. На мгновение луна выглядывает из-за туч, меч ведьмака сверкает серебром в ее свете — быстрый и смертоносный. Ведьма кидается в сторону, потом снова набрасывается на Геральта, пытаясь достать его острыми когтями, воет все громче и валит его на землю. Лютик видит, как Геральт запутывается в ее волосах, пока она тянется к его шее. Он спрыгивает с лошади, потому что он должен сделать хоть что-то, но в этот момент, его сбивает с ног вспышка аарда, и он видит как Геральт вскакивает на ноги, вонзая меч в корчащуюся на земле ведьму. Её слуги не успевают помочь, ещё несколько смертоносных движений меча, стремительных, сильных, яркое пламя, вырывающееся из ладони Геральта, и они отправляются назад в болотную воду, откуда и повылезали. Геральт, тяжело дыша, с трудом облокачивается на дерево. Его бледное лицо все ещё в темных прожилках вен, глаза — чёрные провалы, на ключице глубокий порез, и раны на ноге. Лютик видел, как разбился закреплённый там пузырёк с ласточкой, когда ведьма повалила его на землю, и осколки стекла вонзились в бедро. — Нужно найти ее хижину, — устало говорит Геральт, прижимая ладонь к своей ране. — Может, ещё не поздно, и девушка там. И потом поедем отсюда. *** На краю леса их встречают вооруженные вилами и топорами мужики. Судя по всему, местные набрались смелости расправиться с ведьмой, и Лютик очень надеется, что теперь их гнев не перекинется на самозванца-ведьмака и незадачливого барда. Уж с чем он точно не готов иметь дела, так это с разъяренной толпой. Владку они с Геральтом и правда нашли в ведьминской хижине, а саму хижину Геральт разыскал каким-то сложным ведьмачьим методом, хотя Лютику показалось, что в лесу они просто сворачивали направо каждый раз, как подходили к крупному валуну. Девушка за всю дорогу до деревни так и не проронила ни слова, только смотрела на них пустым взглядом, от которого Лютику было искренне не по себе. Геральт сказал, что это все от ведьминских отваров и со временем ей станет лучше. — О, музыкант! — гремит над толпой голос Вторака, и деревенский детина устремляется к ним. — Вы Владку разыскали! — Вторак, — тут же едва слышно произносит Владка, когда тот подходит и протягивает к ней руки, чтобы помочь слезть с лошади. Наверное, они втроём сейчас представляют собой довольно душераздирающее зрелище. Лютик уверен, что от запаха болотной тины не сможет избавиться еще несколько дней. — Ведьмака нашел! — с одобрением говорит ему корчмарь, как будто сам его за Геральтом и посылал, а не сулил смерть в лапах ведьмы ещё несколько часов назад. — И Владку вернул, ай да музыкант, — поддакивает давешний крестьянин, чьё имя Лютик так и не выяснил. Он чувствует, как Геральт кладет руку ему на плечо. — Надо выступать с твоей новой песней. Здесь найдется благодарная публика. *** — Так что? Ты расколдовался? — спрашивает Лютик, когда вечером они занимают единственную комнату в корчме. Перед этим ему приходится пообещать Втораку, что он обязательно выступит, просто не сегодня, потому что сегодня он рискует заснуть посреди песни. А когда бард сам засыпает на собственном выступлении — это никуда не годится. Геральту же удаётся как-то отбиться от местной детворы, которая решает, что подходить к ведьмаку поодиночке — рискованное мероприятие, но если нагряуть всем скопом, он им ничего не сделает. Да к тому же он, может, и не ведьмак вовсе, а выяснить, как ему удаётся так часто менять цвет глаз, всё-таки нужно. — Не знаю. — Геральт пожимает плечами. — Как будто оно исчезло раньше, чем должно было. Рассвет еще не занимался. — Ну, ты же, получается, мне доверился. Геральт тяжело опускается на кровать и качает головой. — Я не уверен, что это считается. Ты скорее… меня застукал. Да и я не выяснил, может ли признание снять проклятье. Я сильно в этом сомневаюсь. Обычно всё сложнее. — Ты вообще про него ничего не выяснял, да? Геральт хмурится и снова качает головой. — Я боялся, что кто-то догадается. И тогда… Он замолкает, но Лютик прекрасно понимает, в каком направлении движутся его мысли в этот момент. — Знаешь, если ты боишься, что не сможешь защищать себя и окружающих, стоит дать возможность окружающим защитить тебя. Хотя бы изредка. Начать с одного дня в году, а там уже как пойдёт. Геральт смотрит на него, как на умалишенного. Очевидно, что с его точки зрения, ни одному нормальному человеку такой бред в голову бы не пришёл. Но в его взгляде сквозит теплота, что Лютик подмечает не без удовольствия. — Ладно, мы еще вернёмся к этому вопросу. С тобой лучше особо не спешить, это я уже давно понял. Так, получается, мы только через год сможем проверить, снялось ли проклятье? — Получается, так. — И если оно не снялось, ты в это время не будешь работать? Знаешь, если это так, мы могли бы поделать что-нибудь простое… человеческое. На празднике погулять. А то у меня ощущение, что я упустил ужасно много всяких возможностей. Геральт улыбается, и что-то сквозит в его взгляде, чуть ли не озорное, чего Лютик раньше не видел или, может, не замечал. — И какие возможности ты упустил? Связал бы меня и потащил на поэтический вечер? — Ты что-то имеешь против? — Связывания или поэзии? Возможно, пока Геральт лежал на болоте, он тоже принял для себя какие-то решения. Или просто сильно ударился головой. — Лютик, ты серьезно выясняешь, чем я буду занят в этот день через год? Я понял, что ты решил не спешить, но чтобы настолько… Наступает очередь Лютика смеяться. — Я пытаюсь заранее предусмотреть варианты. — С другой стороны, что бы я тебе ни ответил, отделаться от тебя же все равно не получится. Так что, если я не буду работать накануне следующей Саовины, я приму твоё приглашение на какие-нибудь увеселения, которые ты придумаешь. Лютик чувствует, как краснеют щеки, несмотря на то, что отсутствие у него какого-либо стыда и застенчивости — факт, задокументированный каким-нибудь научным трактатом в библиотеке Оксенфурта. — Правда, на случай, если окажется, что я всё-таки расколдовался и через год буду занят, мы могли бы поделать что-нибудь простое и человеческое в ближайшее время. — Ты это всерьёз сейчас предложил? Геральт кивает и смотрит на него. — Соглашайся. Они тут завтра будут отмечать Саовину, хоть и с запозданием. Пойдём? — С удовольствием. Лютик устраивается на кровати рядом со своим ведьмаком, чувствуя, что его поход через чащу леса был одним из лучших решений, принятых им за последнее время. — Ты тогда в лесу разрешил себя обнять, потому что некуда было деваться? — Нет, в этом же и… — Лютик внимательно смотрит на Геральта, уверенный, что тот подбирает подходящее определение ситуации между «ужас», «холера» и «загвоздка». — Суть. Наверное, он слишком долго осмысливает сказанное, потому что на этот раз Геральт внимательно смотрит на него, удивлённый, что ему нужно специальное приглашение. — Давай сюда уже. Лютик не заставляет просить себя дважды.