Драблики с Турбо

— Мам! Мама! А кто этот дядя? — девочка лет пяти протягивает в руки женщины альбом, указывая на фотографию. На ней некий кудрявый парень ласково прижимает девушку к себе, целуя в лоб, а та в ответ радостно обнимает его. Фотография выглядела довольно старой, веяло атмосферой теплоты и спокойствия. Женщина грустно улыбнулась, взяла альбом в руки и провела рукой по фотографии. — Это мой старый друг из юности. — мысли захлёстывают. Она и забыла уже об этом фото. — А где он сейчас? — раздаётся детский голосок. Этот момент Чечек помнила как вчера, словно и вовсе не прошло уже восемь лет. Стоя у свежей могилы, девушка не могла поверить своим глазам. Не могла до конца осознать, что больше никогда не увидит глаза с фотографии, ласковую улыбку во все зубы. Не взъерошит кудрявые волосы своей тёплой рукой. Не будет латать чьи-то свежие раны. Больше некому. Не может выбросить из головы, как пила успокоительные перед выходом. И её всё равно кидает в истерику, когда она видит перед собой это всё. Руки ужасно дрожат. На похороны она придти не смогла и всё ещё винила себя за это. Она не хотела видеть его таким. Холодным и безжизненным. Не хотела видеть тело а гробу и побледневшую кожу. Не хотела прощаться с ним. Верить в то, что это всё — правда. — Не убивайся так. Я уверен, что он бы этого не хотел. — звучит позади спокойный, с нотками волнения, голос Вахита, докуривающего уже вторую сигарету за то время, что они тут находятся. Ему тоже тяжело. Возможно, даже тяжелее чем ей, ведь они с Турбо были знакомы довольно давно. Были очень близки. Редко можно было увидеть их порознь, несмотря на то, сколько они ругались и постоянно дрались. Тяжело было не привязаться. Разворачивает её к себе, смотрит прямо в глаза. — Я ему слово дал, что тебя никто и пальцем не тронет. Успокойся. Он всегда был серьёзным и флегматичным. Даже в этот момент. Он, не зная, что ещё сказать и как девушку успокоить, заключает её в объятья, чувствуя, как намокает одежда. Знакомо гладит её по спине, заставляя вспомнить те моменты, которые повторить уже никогда не выйдет. На улице пасмурно, вокруг уже растаял снег, начали набухать почки. Самое начало весны. Самое романтичное время года. И больше она не сможет провести его вместе с ним. Воспоминания о том дне каждый раз доводят её. Он будто знал. Всё знал наперёд, но ничего не сказал. Лишь обнял, перед тем как уйти, прижал к себе поближе и сказал, как любит и боится потерять. Догадывался, что силы явно не равны. Что без жертв не обойдётся. До той поры он не знал чувство страха. Но когда понял, что теперь ему есть что терять — мысли о смерти стали невыносимы. Ему нужно быть смелым. Ему нужно вести за собой людей. На месте было огромное количество человек. Свои, чужие, совсем левые.. — Вы вообще в курсе, кого ваши пацаны избили? На кого вы рыпаться начали? У вас, мелочь, ещё молоко на губах не обсохло, а вы уже так на себя берёте много. — Сигарета в руках оказывается зажжённой, и человек начинает затягиваться. Эти люди уже не были пацанами в привычном их понимании. Они не стремились к свободе. Не стремились что-то доказать и показать. Они не были протестом. У них не было никаких понятий. Они убивали и грабили своих и чужих, им было всё равно. И, конечно, Валере многое не нравилось в их политике. Тот никогда не знал, когда безопаснее будет держать язык свой за зубами. Легко заводился, легко разгонялся. Не принимал каких-то странных нововведений, придерживался тем правилам, по которым жил уже многие годы. — По нашей улице чужаки спокойно шляться не будут, это раз. — выдерживает паузу, подходя ближе, — И наших пацанов семьи шакалить не будут, это два. — последние слова оборвались. Он допустил фатальную ошибку. Сам не понял, когда именно: когда пришёл сюда, или, быть может, когда вообще ступил на эту кривую дорожку? Он всегда бил первым, но в этот раз не успел. Почувствовал, как кожу пронзает холодное лезвие. Это было совсем не то, как по морде получить. Как встретить «доброе утро». Как с сотрясом блевать возле туалета, надеясь, что это вообще не последний раз, как он дерётся. Иное чувство, чувство, как горячая кровь струится по одежде и по телу. Как горит место раны. Как слезятся его глаза. Ему казалось, что после стольких ситуаций его чувство боли давно притупилось. Но лишь казалось. Драка завязалась моментально, по нему, как по неугодному и самому проблемному, пришлось ещё пара ударов. В толпе не важно, кого бить. Возможно, именно эти пара ударов и положили начало концу. Всё перед глазами превращалось в невнятное кровавое месиво, в котором они явно проигрывали. Он не падал с ног до самого конца, пытался дать отпор, но в глазах быстро тухли краски. Его сбило с ног, а куртка становилась лишь более бордовой. В голове шумело, а конечности отнимались. Зима не мог ему помочь, отправил кого-то из скорлупы скорее бежать в больницу. По слякоти идти неудобно, ноги скользят, а Валера явно тяжелее парниши, на чьей спине он находится. — Турбо, ты только держись, мы уже дошли почти, слышишь? Эу? Турбо! — кровь, и своя и чужая, смешалась на руках. Он опускает уже совсем ослабевшее тело на землю. Оно остыло. Они не успели. Звонить Чечек никто не решался. Они долго толпой мялись у телефонной будки, пока Зима не выхватил из рук телефон. Долгие гудки сменяются обеспокоенным женским голосом. — Слышишь, ты это, сядь лучше, если стоишь. — последующие слова выбили её из равновесия, дыхание участилось. Она схватилась за грудь, почувствовав резкую боль. Ужасно больно, ужасно тяжело. По ту сторону парни сами ужасались нарастающим всхлипам, которые словно резали по живому. «Его пырнули. Мы ничего не успели сделать» эхом раздавалось в голове, било по ней с ужасной силой. По лицу покатились горькие слёзы. Всё не могло вот так вот закончится. Просто не могло. Закрыв альбом, девушка вздохнула и погладила девочку по голове. — Я уехала просто, вот и перестали дружить. Ладно, Лер, уже поздно, тебе спать пора.