Юность

Мы были юны. То был осенний вечер, около восьми. Горная закрытая школа интернат, с её, казалось бы, монолитными стенами, где всё равно, кажется всегда гулял сквозняк, уже готовилась к отбою. Я рысцой бежал к комнатам старост, а именно к одной конкретной. Комнате такого же сироты и когда-то моего названного брата, Юэ Ци. Тук-тук-тук. Мы были так, так юны. Шестнадцатилетний Юэ Ци, всегда такой исполнительный, такой вежливый, такой милый, не заставляет себя ждать. Я же весь день украдкой поглядывал на него, раззадоривал, что же уготовано ему этим вечером? Кнут, или пряник? Вообще, он всегда открывал дверь так быстро, будто сидел прям перед ней и ждал меня. Как верный пёсик. А затем находил мой взгляд своим, заглядывал в мои глаза своими, большими-большими, тёмно карими, как жжённый сахар. И так радостно, с придыханием, говорил своё излюбленное «Сяо Цзю». Это, в зависимости от настроения всё либо портило, либо спасало. В этот раз дверь тоже открылась быстро. — Сяо Цзю. — Ци-гэ. Девятый. Седьмой. Юэ Ци, пропустил меня в комнату и проворно сцапав мою правую руку, немедленно припал к костяшкам губами. Это был наш ритуал. Он целует мою руку, затем я целую его губы. Просто лёгкое касание. Небольшая передышка в этом вечном дне сурка. Тогда мне казалось, что так будет всегда. Что мы никогда не покинем эти, вечно холодные, бетонные, стены интерната для мальчиков. Я, задыхался, тонул в поцелуях, я задыхался в этой пьянящей, холодной жестокой юности. Ци-гэ топил нас, Ци-гэ пах, как юность. Ци-гэ — и есть моя юность. А я есть — его. Мы были юны…