На своем месте

— Чонгук! — Отстань! Хватит! — Чонгук! Стой! Куда ты, Чонгук! — От тебя подальше! — Нет, не иди туда, стой, Чонгук, пожалуйста, послушай меня, не надо! Чонгук! Чонгук! Чонгук с детства так живет. Так будто кусочек пазла, случайно упавший не в ту коробку. Вечно без своего идеального кусочка, не на той картине, впихнутый в нее насильно. С ощущением собственной неполноценности, непринадлежности себе и этому миру. Будто он должен быть не здесь, не в этом времени, не в этой вселенной, не с теми людьми. Будто в день рождения его случайно уронили, и он пролетел ворох миров, как страниц книги, и упал в этот. Обзавелся семьей, друзьями, домом, жизнью в конце концов. Но так и не прижился. Так и не прижился, но живет, как чертов паразит, с ощущением, что он чью-то жизнь просто нагло украл. Забрал себе соулмейта, присвоил родителей, надел чужое лицо, как маску. И совсем не рад этому. Ведь и соулмейт у него… идеальный? Наверное, так сказал бы любой. Так и говорят ему, глядя на их пару. Юна замечательная. Правда. У них одни сны на двоих, одни мысли, эмоции, чувства, касания, Чонгук действительно ценит ее. Она же замечательная. Добрая, красивая просто невероятно. У нее очаровательная родинка на кончике носа, одна под левым глазом, а вторая прямо в межресничье правого нижнего века. У нее хрупкие изящные ладошки и ангельский голос, мягкие смолистые кудри и совсем милая улыбка, которой она одаривает Чонгука при каждой встрече. У Юны крепкие и жаркие объятия, но Чонгуку… Дело в том, что Чонгуку в них холодно. С ней холодно. От нее холодно. Вечный мороз по коже и неприятные мурашки с панической навязчивой мыслью: «Не мое». Не мое не мое не мое не мое не мое. Отражение идет трещинами. Ломается и трескается каждый раз перед глазами, когда она ему улыбается. Понимающе улыбается, а он в ужасе отшатывается. Чонгук А она приходит к нему каждый раз, потому что замечательная. Потому что любит, наверное, она же не виновата в том, что Чонгука сюда запихнули по ошибке, по чертовой ошибке, которая стоила Юне соулмейта. Чонгук замена. Она замена. Они просто замены друг для друга, и ее тонкая талия продолжает холодить ладони, пока Чонгук глубже втягивает аромат волос и глотает ком в горле. Ничего. Она не его. Не для него. В этом мире вообще нет ничего для него. И даже встреча их была не для него — для нее. Для нее, родившейся на своем месте и в своем мире, всю жизнь мечтавшей о соулмейте и разделявшей с ним все его сны. — Они у тебя такие яркие, — восхищенно делится она в первую же встречу. Чонгук поджимает губы, кивая. Яркие, да. Красочные. Нереальные. Будто бы тоже не из этого мира. Единственное, что Чонгук принес сюда с собой — его яркие сны. Они с годами теряют свои краски, будто истончаются, и мягкий голос, что зовет его так отчаянно, все дальше и дальше, глухо, как из-под толщи воды. Чонгук Чонгук до дрожи боится однажды больше его не услышать. Не коснуться мягких, столь же черных, что у Юны, волос с крупными кудрями, спадающими на лоб. Боится не коснуться всегда теплой ладони. Боится потерять свою сказку. Даже лицо уже не помнит. Только то юное совсем, как у семнадцатилетнего подростка, вечно заплаканное. В детстве оно кажется совсем взрослым, а в двадцать три года уж совсем зеленым. Чонгук отчего-то хочется думать, что вот он его — его соулмейт. Заплаканный мальчишка, отчаянно зовущий его по имени. Потерявшийся в уровнях сна и застрявший у Чонгука в сердце. Мама говорит перестать читать свои фэнтезийные книжки. — Начитался всякого, вот и снятся тебе герои оттуда, а ты и рад влюбляться. Она не понимает просто, да? Чонгук прячет взгляд за челкой, криво усмехаясь. Конечно не понимает, она же тоже на своем месте. Это Чонгук не. Чонгук с детства живет с ощущением, что проживает не свою жизнь. Что теряет кого-то важного. Что вечно упускает что-то из виду. Это он вечно присматривается, будто надеясь увидеть в переплетениях тумана фигуру кого-то, кто его отсюда просто заберет. Заберет в его красочные сны. Они даже не просто красочные — волшебные. Полные магии. Всего. Чонгук не умеет летать и щелкать пальцами. Он не мечтает о феях и драконах, будем честны, из сказок он уже давно вырос, но- Но там все так по-другому. Будто энергия сама бежит по венам, и Чонгук не понимает, когда тянется к ветвям деревьев, а те опускаются к нему, будто в поклоне. В детстве ему казалось, что так бывает и в жизни. К сожалению, оказалось, что яблоки умеют разве что падать ему на голову. Чонгук Там, в его снах, все так обычно, что не. Это всегда тяжело объяснить. Каждый раз вертится на кончике языка, но никогда не срывается. — Я так удивилась сначала, — говорит Юна, — вроде наш мир, но такой светлый. Люди будто могут все, если захотят, но на деле смогут лишь то, что соизмеримо с их душой. То есть, — задумывается, постукивая короткими коготками по столу, — как будто если ты недостаточно… человек, то и путь к чуду тебе тоже будет закрыт. Это удивительно, — смеется, — ты так необычно видишь наш мир. Чонгук натянуто улыбается, кивая. Но мир он так не видит. Не этот. В этом достойный человек не получает ничего, а недостойный катается как сыр в масле. Такие сны, наверное, у Юны, да? — А мои все… мрачнее. Или ненормальнее. Серьезно, я иногда задумываюсь над тем, что во сне что-то употребляю, — нервно хохочет, — впрочем, — отмахивается, — ты и так все знаешь, зачем я рассказываю? Не знает. Чонгук не знает. Он никогда не видел сны Юны. Лишь она его. Будто из них двоих только Чонгук — ее соулмейт. Будто его удел — это притворяться и кивать, а потом всматриваться в густеющую тьму над головой, в надежде увидеть просвет. Хотя бы малейший. Эта тьма всегда гуще скапливается под навесами крыш, у самых чердаков. Она трескается пыльными лучами под лунным светом, и Чонгук каждый раз водит по ним руками, пытаясь поймать. Пытаясь раскрыть тайну крошечных частиц, кружащихся в воздухе. Они всегда оказываются просто пылью. В детстве мама заботливо объясняет, что холодные — снежинки, но это только на улице и только в особое время. Зимой — Чонгук пробует это слово на вкус. Оно тоже холодное, освежающее, но с каким-то неуловимым привкусом тепла, чего-то давно забытого, с запахом сожженных поленьев, душистой ели и пачулей. Зима отчего-то особенно нравится Чонгуку. В дни, когда ночь наступает особенно рано, он может спать подольше, обманывая организм. Он может подолгу рассматривать стыки дня и ночи, в этой границе снова пытаясь уловить что-то свое, далекое, звучащее как бархатный, низкий тембр и тоскующее на выдохе: «Чонгук». Он так устал. Устал отзываться, но никогда не слышать больше ничего в ответ. Будто сходит с ума, замирая посреди улицы, посреди танцующих снежинок, посреди миллиона снующих туда-сюда людей, и беспомощно оглядывается. Чонгук Я тут. Я тут! Он почти задыхается, когда кричит это в пустоту тоннеля. Одинокий фонарь слабо потрескивает, угрожая вот-вот потухнуть. Капля срывается с кривой, как длинный ведьмин палец, сосульки и гулко стукается о натекшую под ней лужу. Чонгук садится на корточки, пряча голову в руках. Я тут я тут я тут я тут я тут я тут я тут. Пожалуйста, найди меня. — Забери меня отсюда, — изо рта густыми клубами валит пар. Чонгук поднимает голову, беспомощно наблюдая, как белые струйки растворяются в воздухе. В этом тоже чудится что-то волшебное, роковое. Будто воздух искрит, поглощая теплый пар. Такой он обычно над костром. Сжираемый огнем, дрожащий, прозрачный, но именно оттого и буквально видимый. Чонгук бы хотел однажды смочь его коснуться. Коснуться всего того невидимого, словно скрытого от глаз человека, но всегда лежащего на виду. Поймать в ладонь звезду, даже безумно горячую, но поймать, пройтись по лунной дорожке. Можно часами вглядываться в темную гладь воды и в волнении тысячи песчинок видеть изредка сияющие, дразнящиеся и тут же уплывающие в море. Мама в детстве шутила, что это осколки тех самых звезд, что Чонгук так жаждет поймать. Чонгук На изломе дня и ночи, когда тьма протягивает свои когтистые лапы и тени вытягиваются, становятся причудливыми, устрашающими — мир будто приоткрывает завесу тайны для Чонгука. Мол, посмотри хотя бы одним глазком. По ощущениям через плотно повязанную на глаза черную ленту. Ему позволено только так. Чонгук А зимой все гораздо волшебнее. В окружении сияющего снега и изящных снежинок — они отчего-то никогда не тают на пальцах Чонгука. Юна в шутку говорит, что он просто ледяной принц, но Чонгуку не смешно. Ему действительно кажется, что он просто очень замерз. Покрылся корочкой льда и теперь ждет, когда его уже растопят. Здесь ему очень, очень холодно. Чонгук — Чонгук, ты чего? — она сжимает его ладонь, немного напряженно улыбаясь. За ее спиной тянет лапы когтистое дерево, и тень будто дрожит, надвигаясь на хрупкую фигуру. Вот-вот и вцепится в черные кудри фальшивки. Чонгук смотрит почти безучастно. Хватай уже. Забирай. И меня. Меня, меня тоже забери, у меня больше нет сил быть тут, забери с собой, пожалуйста. — Ничего, — выдыхает. В последний раз оборачивается. Никого нет. Опять показалось, да? Только лишь с сакуры падает лепесток, тут же рассыпаясь по земле в снежинки. Фантазия, наверное разыгралась. Она у него богатая слишком, вот и сны он видит яркие, красочные, полные чудес и магии, прямо как в книжках. — Наверное, мама права, — обреченно смеется в потолок, — пора переставать их читать. На окнах его комнаты инеевые узоры всегда получаются особо красивые. Вывитый дикий плющ, еловые ветви, морозные завитки складываются в целые картины, где самую середину всегда занимает сердце. Такое же чертовски холодное, как и у Чонгука. Он касается рисунка с обратной стороны, беспомощно выдыхая. Опять. Что за художник так старается над его окнами? — Забери меня, — просит у инея, но он в ответ только ползет завитком больше, будто тянется к ручке окна. Чонгук Чонгук его моментально распахивает. Втягивает морозный воздухом носом, совсем не мерзнет. Ему на холоде не холодно. С людьми — да. — Забери меня отсюда, — шепчет в морозную ночь, гулко выстукивая сердцем. Вглядывается в темнеющий лес далеко-далеко впереди, не моргая. Под ногами ползет стужа. Сейчас прибежит мать и начнет ругаться, что он пустил мороз в дом. Какая разница? Все равно завтра уезжать. У всех работа, учеба. Это Чонгуку все равно. — Забери меня. В густой листве ни намека на просвет. Только темнеющие фигуры деревьев, их стволы, угрожающие, искривленные, израненные ветром и зверьем, и ветви под тяжелыми иголками кренятся, тянут руки к сугробам, будто у них совсем не осталось сил. У Чонгука их тоже совсем-совсем осталось. Они покидают его с каждым тихим, будто украдкой: «Чонгук». С каждым выстраданными из груди: «Не уходи», — во сне. В последнее время Чонгук во сне только спину свою и видит. И чьи-то беспомощно протянутые к нему руки. Он никогда не видел сны Юны. Только его. Сны того, кто украдкой зовет, но никогда не забирает. Кто плакал так горько, что Чонгук даже если очень захочет, не сможет забыть выражение несчастных глаз. Они у него карие. Светло-карие, как утренний кофе, на который упал луч солнца, пробившийся сквозь шторку. Как темный, густой, мед. Янтарь, застывший в ожерелье. Мама такое носила в детстве, крупное, увесистое. Чонгук каждый раз плакал, когда видел его. Чонгук Он совсем истончается в воспоминаниях Чонгука. Почти не приходит во снах, только звучит откуда-то совсем издалека, и Чонгук иногда делает тщетную попытку поймать, но хватает лишь собственное одеяло и воздух губами, резко распахивая глаза. Возможно, ему так и суждено просто забыть его. Его, чье имя он даже не помнит. А знал ли когда-то? Чонгук не уверен. С каждым днем жизнь катится на него увеличивающимся снежным комом, а он бежит от нее по темным улицам, в изломах света под ночными фонарями пытаясь разглядеть в падающих снежинках остатки звезд. В сгустках тьмы под навесами крыш путь для себя домой. Или просто отсюда. Просто заберите его, пожалуйста, отсюда. Чонгук Вздрагивает. Оборачивается. — Чонгук? — Юна всегда как будто знает чуть больше. Понимает чуть больше, чем все остальные. Сжимает его ладонь так крепко, будто тоже боится. Только боится, что Чонгука все-таки заберут. — Сейчас, — глаза почти ничего не видят за стеной снега. Он идет с самого утра, будто пытаясь завалить и заморозить к чертям весь мир. Кто сказал, что в аду жарко? Чонгуку в его аду слишком холодно. Он шагает по широкой, пустой от машин дороге, пытаясь разглядеть за плотными снежинками хоть что-то. Где-то вдалеке мерцает желтое пятно фонаря. — Чонгук, — напряженное из-за спины, — снегопад очень плотный, надо домой идти. Мы же сейчас вообще потеряемся. Ни зги не видно. Чонгук ЧонгукЧонгукЧонгукЧонгукЧонгук. Чонгуку кажется, что он задыхается. Что это мираж. Может, он действительно потерялся в этом снегопаде и просто замерз насмерть? Поэтому ему видится этот человек там, будто на самом конце дороги, хрупкой фигурой темнея в белых комьях падающего снега? У него почти подкашиваются колени. — Чонгук! Юна ловит его за ладонь. Он оборачивается. В ее глазах внезапно страх и слезы. Не те слезы, когда обидно, когда злишься, когда хочется кричать и срывать свой гнев на том, кто провинился. Чонгук видит в ее слезах тоску. В слезах тоже всегда было что-то волшебное, неуловимо неизбежное. У него тоже всегда были слезы в глазах. В. Каждом. Чертовом. Сне. — Юна, — он растерянно останавливается. Она отшатывается, выпуская ладонь. — Прости, — выдыхает, — мне казалось, что если я возьму тебя за руку и буду вести за собой, то ты не уйдешь, — слезы катятся по ее слезам, разбиваясь о растянутые в улыбке губы, — но сейчас смотрю в твои глаза и понимаю, что ничто не в силах тебя остановить, да? Чонгук Чонгук дергается, мельком оборачиваясь назад. Фигура будто светлеет. — Иди, — она шмыгает носом, — не знаю, что ты слышишь или кого видишь, но иди. Ладонь промерзает от ее теплого прикосновения. Совсем короткого — он понимает — прощального. Юна, она же замечательная. Всегда понимающая, всегда будто знающая больше, чем кто-либо на свете. Будто среди этого темного с угрожающими тенями мира всегда видела, как Чонгук пытался рассмотреть в них что-то свое. И вернуться домой. Он смотрит на нее через плечо с опаской. С невыразимой жалостью, даже виной. — Иди, — упрямо повторяет, продолжая ронять остывающие на ветру слезы, — разве ты не мечтал встретиться с тем, чьи сны не дают тебе покоя всю жизнь? С благодарностью. Она теряется в густом снегопаде, отдаляясь так быстро, что Чонгук бы удивился тому, что может так мчаться. Но он на Юну уже не смотрит. Чонгук Только вперед. Туда, где среди густых комьев снежинок почти истончилась, поблекла продрогшая на морозе фигура. Чонгук — Забери меня. Чонгук — Забери. Забери! — Кричит. Чонгук — Чонгук. Он выдыхает это на ухо, когда Чонгук влетает в чужие объятия прямо посреди заснеженной дороги. Когда все же теряется в снегопаде, возможно, замерзая там насмерть. Когда жмется холодным кончиком носа в горячую шею и шарит руками по черному, совсем незнакомому пальто и глубоко выдыхает запах. Ель. Жженые дрова. Пачули. Зима. — Тэхён, — у него на кудрях застыли снежинки, а глаза действительно как два кусочка янтаря. Упавшее в воду и остывшее солнце. Чонгук прячет его лицо в своих ладонях, неверяще вглядываясь. Воздух вокруг них искрит, ломаясь и трескаясь. Будто сыплется осколками, — Не плачь, — просит, заламывая брови. Не плачь — нашептывают губы, пока собирают с ледяного лица слезы. Пока смешивают дыхание, сминая губы Тэхёна, обезумевшего от тоски. Не плачь. Сердце в груди бьется громко и горячо, жарко. И кожа горит от дыхания между ними. Не плачь. Мир трещит по швам, а они делят это дыхание, вмерзнув в ту широкую заснеженную дорогу. Не плачь. Поцелуй на вкус как соль от обиды и сладость от встречи после разлуки. Не плачь. Чонгук суматошно скользит губами по щекам, скулам, собирает слезы с ресниц и вновь спускается к губам, медленно задыхаясь от накрывших эмоций. Не плачь. Я больше никогда тебя не оставлю. Никогда, слышишь? Его зима оказалась самой жаркой на свете. — Я так долго тебя искал, — тихий всхлип, и по ребрам ползут ладони, теплые, даже горячие в эту минуту. Сминают пуховик пальцами, теснее втискивают в грудь, касаясь своим кончиком носа, самой родинкой, кончика носа Чонгука, — так долго пытался попасть сюда, но она всегда тебя уводила, когда я подбирался слишком близко. И время тут по другому идет, так тяжело попасть в нужное. Я… так боялся, что у меня не получится. Воздух между ними раскаленный. Как и снег — он не тает, осыпаясь на кожу, но Чонгуку не холодно. Вообще не холодно. Наверное, впервые за всю жизнь тепло, и воздуха не хватает в легких. — Прости, — тычется носом в щеку, болезненно жмурясь, — я слышал тебя, но никогда не мог разглядеть. Тэхён ему в ответ горько смеется. Ведет ладонями по спине, зарываясь носом куда-то в шею, мотает головой, будто пытаясь врасти под самую кожу, пронестись по венам вместо крови. Туда же ложится осторожный теплый поцелуй. — Ты бы и не смог, — тихо, — в том мире… это невозможно. Мне приходилось каждый раз разрывать пространство, чтобы пробраться к тебе хотя бы немного. Это… чертовски сложно. — Прости. Всхлипывает. — Прости, пойдем домой, хорошо? Просто пойдем домой. — Ты уже дома. Тэхён выглядывает из-за плеча Чонгука на длинную, змеей уходящую вдаль дорогу. Снегопад заканчивается, и тьма клубами сгущается где-то там, на повороте, будто угрожающе надвигаясь, пока не подступает к самому краю образовавшегося из рассыпавшегося осколками пространства обрыва, словно оборванной, откушенной дороги, грозно замирая над ней невидимым стражем. — Все-все, — Тэхён машет на него ладонью, — я свое забрал. Больше не приду. Чонгук тихо смеется ему в плечо. — Тэхён. — М? — Я люблю тебя. Крепче сжимает ладонь в своей, перехватывая взгляд Тэхёна. В нем столько усталости, янтарными отблесками плещущимся на самом дне радужки, и мелкие снежинки застряли в пушистых ресницах. Красивый. Черные кудри спускаются на лоб, припорошенные снегом, как звездной крошкой, а на нижней губе крошечная родинка, совсем маленькая, на самом краю. К ней хочется прикипеть губами. Ко всему Тэхёну хочется прикипеть и никогда не отпускать. Ни за что. Он и не будет. Отпускать. Никогда. Ни за что. — Я тоже люблю, — в ответ тихим, почти неслышным шепотом, — и перевернул бы все параллельные миры, но нашел бы тебя вновь. Находил бы из раза в раз. Прости, что накричал на тебя тогда. Я не хотел тебя обижать, просто испугался, что ты упадешь в туман, и я тебя потеряю. А в итоге все так и вышло. Ты сам в этот туман сиганул, — смеется, но от этого во рту горько, и глаза щиплет, но не от мороза. Чонгук крепко жмурится, мотая головой. — Прости, что ушел. Я больше никогда- Тэхён прикладывает палец к его губам с тихим шипением. — Пошли домой, Чонгук. Тот ему улыбается. Переплетает пальцы, прижимая их ладони крепко к своей груди. И делает первый шаг по огромной заваленной снегом дороге. — Я уже дома. Черный туман остается позади. Теперь он на своем месте. Том, что рядом с Тэхёном.