радио

переродились Кая(ина)ми, складывая из трясущихся букв скалящееся «адвособ», значащее в тезаурусах: тошнотворное утро, ранящий солнечный свет до ожогов, лёд постели и кашляющий температурный озноб от выключенных приемников, где повторяется сплином: «выхода нет». выходы есть: порезаться до кости и прикрыть чужие тяжелые веки, целуя медными монетами в холодный лоб и согнувшись крестом, нашептывать: «встретимся в двухтысячных. в деревенском клубе на дискотеке. чтобы вспомнить тот вкус, перед сорокадневным постом». и лежащий в шкафу улыбнётся, задвигая плацкартом дверь, напомнив, чтобы я кинул немножко плоти голодным несчастным псам, что смотрят на меня и лишь спрошу их: «теперь я — ваш зверь?» и они вильнут хвостами ушедшим с шумных вокзалов убегающим поездам. нет больше значений, пониманий и расшифровки астральных дат, только медленный шаг и коктейльные блики идущей тобой земли, а за пазухой шевелится, будто надежда: «надеюсь что все-таки существует треклятый ад», ведь только где-то там мы и узнаем оплот любви. а пока, тепло помня, что всё это временно, как тающий пеплом снег, падающий на застывшие лица, что взирают в говорящий рот, «боже, прошу, скажи, что это мой психотропный бред, и что я всего лишь тупой и самый пошленький анекдот». но всё пачкая и пачкая кровью себя от этих острых печатных букв, вставая с бетонного пола, оставаясь заметной вмятиной, приоткрывая гроб, выпуская мух и чтобы заткнуться вслух, включаю на полную шипящее ссадиной радио.