Гайдзин

Про таких, как Джонни, говорили по-простому, сплёвывая в сторону, затягиваясь потуже и бросая едкий взгляд исподлобья — “гайдзин”. Гайдзин громко смеётся, сверкает винировыми зубами, фоткается у каждой вывески с иероглифами, даже если там написано “общественный сортир”. Гайдзин пробует говорить со всеми по-английски, пугая старшее поколение, а после презрительных взглядов выдаёт три заученных фразы — и то дерьмово. У гайдзина валюта в толстом бумажнике, гайдзин туповат и наивен — он заплатит за что угодно, ему никто не скажет, что так не нужно. Кенши видел, как ухмыляются рядом ребята клана и, поигрывая зубочистками, поднимаются из-за стола, идут к девчонкам у бара, шепчут им конкретное, а после те прилетают за столик к туристам, у которых от восторга едва глаза на лоб не лезут. На следующий день неплохо, если гайдзинов найдут просто разутыми и безбожно пьяными в подворотне. Плохо, если гайдзины в юбке — тогда нередки зарёванные лица в разводах туши, порванные колготки и разбитые коленки, а также икающий плач на всё том же английском. Кенши стискивал челюсти, прикрывал глаза. Он не из породы якудза, ему не по нраву их законы, но былое величие выживает в этих условиях, морщится, играет желваками, ожидая шанса на возвращение. Кенши не считал себя ублюдком — он им и не был. Он и “гайдзин” без присутствия иных членов якудза не использовал, считал, что каждый достоин уважения. Но один раз взглянув в глаза Джонни Кейджа, он против воли уважения вторит силой воспитания. Гайдзин. Воплощение всех стереотипов об иностранцах: наглый, шумный, самодовольный, не знающий цену деньгам. Он как раз из породы тех, на ком Кенши и клан якудза бы наживался, будь они в Японии. Он и Сенто покупает как игрушку, чтобы висел на стенке его дорогого особняка и радовал взгляд — Джонни скалится своей винировой улыбочкой и одним взглядом говорит “а что ты мне сделаешь, а?”, и на его лбу будто взаправду чертится “гайдзин-гайдзин-гайдзин”. Джонни не нравится Кенши. В этом он утверждён. Хотя не бывает людей как без недостатков, так и без положительных сторон. На тренировках в храме Джонни больше болтает и красуется: иногда это раздражает, иногда это привычно, а иногда на его редкую удачную шутку можно и пропустить смешок — Кенши хмыкает задавленным смехом в сторону, вспоминает старые-добрые, когда не вся жизнь пропитывается ядом выживания. Им дают редкий выход в город, вне стен храма — Джонни первым разбазаривает деньги и прётся обратно с плотно набитыми пакетами всякой всячиной, всем предлагает по мармеладному мишке, даже Би-Ханю, пока тот долго морозит взглядом, а после вместо ответа замораживает целую пачку и разбивает о стену. Джонни не без наигранности сокрушается, раскидывается размашистыми жестами, мол, заморозь одного, ещё ладно, но всю пачку-то?.. Потом Кенши думает, что это, скорее, не положительное качество, а компенсирующее — иногда совокупность черт личности может забавлять, если этому способствует ситуация. В мире Джонни Кейджа всё такое же, как он сам: неискреннее, наигранно-открытое, шутящее к месту и не к месту, ничего не воспринимающее всерьёз. Мир лжи и софитов. Мир презираемых гайдзинов. Кенши садится за общий стол на обеде и молча слушает, как Джонни развесёло и в красках рассказывает Кун Лао, как покорять женщин, какие они бывают, а ещё и ярко изобличает примерами своего собственного брака. — Слушай, друг, перед тем как жениться, десять раз подумай, — потрясает указательным пальцем Джонни, приникая к столу и морщась. — Может в начале выглядеть, что она с тобой пройдёт путь длинною в жизнь, но не успеешь свистнуть своей шляпой — она заберёт эту самую шляпу!.. И поверь, братец, все заслуги, что присваивал себе — будут её!.. Кун Лао из пустой деликатности поджимает губы, но по одному его профилю видно, что совет не ко двору. Рейден рядом лишь качает головой, не переставая улыбаться на браваду, подцепляет палочками ком риса. — Я вот оставил половину трусов дома, и что думаете?.. Не факт, что я их ещё увижу! — Зато мы достаточно видим твоих трусов здесь, — хмыкает Кенши, уставая терпеть трёп. — Тебя ещё Лю Кенг не поймал за их просушиванием над огнём для чая?.. — Ой, чай не святой, подвинется и потерпит! — Джонни хватит и чириканья птички со стороны, чтобы моментально переключиться. Однако едва он набредает взглядом на Кенши, то сразу разукрашивается ехидной ухмылкой: — Но знаешь, ты прав: неудобно их сушить на тех подвязках, возьму Сенто. А что, он не расплавится, достаточно длинный и… Кенши простреливает хмурым взглядом в ответ, поджимает губы. — Только посмей. “Гайдзин” комкается на корне языка горечью и ядом. А Джонни как ждал реакции: осклабливается с довольством, подмигивает игриво и устраивается на месте удобнее — манипулировать Сенто одна из его редких забав в стенах храма. — Хочешь сказать, предки Тайра не сушили свои портки?.. О-о-о, Кенши, ты будешь разочарован — все великие стирали свой шмот! Даже я, как видишь, драю их бруском мыла в холодной воде, а то служанок или хотя бы прачек сюда не завезли… — Брэйк, — откладывает Рейден палочки и окидывает их миротворчески-улыбчивым взглядом. — Джонни, чай действительно не святой и может подвинуться, потому Лю Кенг ничего и не говорит. Но оскорблять семейную реликвию не стоит. — Камо-о-о-он, да шучу я!.. — всхрапывает недовольно, закатывая глаза. — Какой придурок будет просушивать бельё на мече?.. Там же тряпьё одно останется! — Например, ты, — глуше дополняет Кенши, но заглатывает собственные слова глотком горького чая и отворачивается. Он замалчивает и по-человечески несогласное. Позорить женщину, которую сам выбрал в жёны, при едва знакомых. Лезть в чужую личную жизнь, не стесняться развешивать исподнее, будь это даже алые стринги. В гайдзинах нет ничего человеческого — так и теряют людское лицо враги, выставляются варварами, призванными нарушать мирный уклад. Страх чужаков пропитывает слово “гайдзин” от и до, Кенши обладает критичностью, чтобы это понимать, но Джонни Кейдж делает всё возможное, чтобы подтвердить. Джонни вульгарный и пустой. Джонни не имеет ничего сокровенного и личного — он развешивает всего себя по округе, как американский флаг, воткнутый в каждый дом, и наслаждается-наслаждается-наслаждается. Кенши не представляет, как можно потерять рассудок и продать Сенто ему. С истиной про “миром правят деньги” он не станет спорить, но всё же не должно было быть так, не должно. Кто бы знал, что честь семьи Тайра окажется через столетие в руках гайдзина. Джонни не нравится Кенши. Это буквально очевидно. Лю Кенг наблюдает за их парными спаррингами на тренировках молча, приглядывается к движениям, изредка улыбается уголками губ на смешливо-подначивающие комментарии между Рейденом и Кун Лао, посмеивается на бравады Джонни перед Кенши. А Кенши молчалив и сосредоточен. Он смотрит на карие глаза Кейджа напротив как на мишень, держит себя, как собаку на привязи, чтобы потом сорваться и за короткий бой одержать победу. Получается с переменным успехом. Что у Джонни не отнять, так это навыков, поэтому возможность сражаться с ним в спаррингах даёт шанс изучить его лучше, понять логику, движения, паузы, рывки. — Злость — отличный мотиватор, но нередко проигрышный, — в духе всех наставников мира изрекает с улыбкой Лю Кенг, когда Кенши отходит к фонтанчику для питья в саду, обтирает полотенцем зататуированные плечи и косится из-под влажной чёлки. — Однако злость никогда не бывает чистым мотиватором, к ней всегда что-то примешивается: обида, боль, страх… симпатия, — он посмеивается на этих словах, тепло прищуриваясь. — Отточенные удары — лишь часть поединка, не мне тебе объяснять. Их должны соединять стальная воля и чистый, искренний мотиватор биться. Когда ты понимаешь не только то, как нанести удар, но и зачем ты это делаешь, всё встаёт на свои места. В случае злости… — Её нужно разделить на составляющие и выяснить, какой мотив подлинный, — угадывает Кенши и выдыхает тяжело, прикрывает глаза. Капля воды скатывается по растрепавшейся чёлке, падает на каменное дно. — Понимаю. Моя ошибка. Лю Кенг кивает коротко и вкрадчиво с улыбкой, чуть кланяется, заранее прощаясь. — Также рекомендую увидеть и то, кто перед тобой, — отворачиваясь и ступая по хрустящему гравию, напоследок говорит. — Не только у тебя самого есть мотивы, но и у противоположной стороны. — Его раздутое эго, — фыркает в ответ, качая головой. — О, несомненно. Но разве оно раздувается просто так? Когда Кенши оглядывается, хлестнув ненароком себе по щеке полотенцем, Лю Кенг уходит за поворот здания. Гайдзин — человек извне. Об этом говорят, когда сами находятся в непробиваемом пузыре своего собственного мира, не дают впускать чужой. Но если только ступить за порог, взглянуть на мир не под увеличительной лупой, а в целом… Тогда, наверное, можно понять. Битва — не только мерило силы и ловкости. Это схлёст двух разных взглядов, двух разных воплощений, двух разных миров. Чтобы победить — нужно просто понять мир напротив. Может, не во всём, свой для этого менять не всегда нужно, но хоть частью. Кенши возвращается на ужин и садится за один стол с гайдзином. Молчит, редко сдабривает разговор своим словом, больше приглядывается к чужой активной жестикуляции, к западающим от глаз лучами морщинок, к частым оглядкам на себя самого. Оказывается, Джонни Кейдж не вечно прищурен в довольной улыбке от себя самого, будто ослеплен солнцем: он часто смотрит на окружающих, оглядывается, ловит светлыми глазами реакции, эмоции, активно включается в них, утрирует. Джонни… открытый, понятный, как распростёртая перед лицом ладонь. Не чурается просить, не чурается уговаривать. Не стыдится себя, неловкостей, не боится обнажать душу, какая есть. Он достаёт всех топом лучшего просмотренного кино за всю жизнь, что первыми начинают стреляться Рейден и Кун Лао, и обычно притихший Кенши… вдруг вставляет слово. Джонни оглядывается, будто не ожидая, и в его глазах рассыпается что-то настолько детское, чистое, искреннее, что Кенши на секунду замирает, не понимая, как не замечал этого. Джонни Кейдж — большой ребёнок, ищущий внимания и похвалы. Импульсивный, забавный, честный, ему просто нужно, чтобы его видели. — Так значит, ты не всегда индюк нахохленный? — они уходят с ужина, когда Джонни внезапно оплывает со стороны Кенши и панибратски перемахивает рукой через плечо. — Чёрт, мужик, всегда бы так!.. Никогда бы не поверил, что ты смотрел… — Иногда ты менее раздражающ, чем обычно, — Кенши дёргает предательски уголками губ в улыбке и деликатно-прохладно снимает его тяжёлую руку со своего плеча. Джонни реагирует в своём репертуаре: вскидывает наигранно руки в примирительном жесте, отступает на два шага сторону, закатывает глаза. — Сменил тактику, да?.. Не-не-не, даже не думай, что за то, что ты смотрел всего лишь один фильм со мной, я Сенто отдам! Я, конечно, падок на похвалу, но не дешёвка. — Не присваивай заслуги своих фильмов себе. — О! О-о-о, а вот этого Кенши Такахаши я знаю! Смурное ебало!.. — Если улыбнусь, ты вернёшь Сенто? — А вот теперь ты звучишь, как дешёвка!.. Ну же, Кенши, не опускайся до торговли телом! — А на тебе это сработает?.. — Кенши позволяет себе ухмыльнуться, оглядываясь за плечо. На мгновение Джонни замирает, подвисает с какой-то неоконченной эмоцией на лице. И сразу, пропустив момент — впиливается широким плечом в балку. Кенши не знает почему, но смех против его воли царапает трахею и вырывается глухим смешком в сторону. Нужно признать — Джонни временами уморительный. Он и вправду не зря пошёл сниматься в кино, наверное, следить за ним на экране вдвойне смешней. Шикнув от боли и размяв плечо, он спешно нагоняет. — Не знаю, что ты подумал, но нет, — более серьёзно отвешивает, что аж нагибается вперёд, пробует поймать взгляд Кенши, нацеленный строго в конец коридора. — К твоему сведению, мистер Такахаши, за все десять лет брака я, будучи охуеть какой звездой, ни разу не изменил жене, хотя возможность представлялась через каждые две секунды. — О, и ты гордишься этим, как великим подвигом? — Да, чёрт побери! — морщится, раскинув руками. — Ты хоть представляешь себе, что такое Голливуд?.. И, чёрт возьми, не спорь, что симпатичные дамочки — не соблазн красивой жизни! — Для меня — нет, — Кенши останавливает шаг возле дверей своей спальни, оглядывает Джонни в последний раз сверху вниз. Джонни снова замирает. Сверлит таким же внимательным взглядом, прищуривается, поигрывает челюстью, будто стараясь вычитать в глазах напротив, что это была за оценка и какого рода. Но даже тут себе не изменяет: едва поймав мазок взгляда по своей фигуре, подбоченивается для позирования, вскидывает повыше подбородок, выгибает бровь. Тупой гайдзин. У Кенши вся трахея исцарапана внутренним смехом. Но сегодня отчего-то тёплым. Он поджимает на губах рвущуюся улыбку и выдыхает. — Спокойной ночи, Джонни. Тот закатывает глаза, перестаёт наигранно расправлять плечи, порывисто взмахивает руками от бёдер. — Какой же ты… грузный!.. — не находит слова лучше. — А ты чрезмерно лёгкий, — без сопротивления парирует Кенши. — Но сон нужен нам обоим. Джонни возвращает устало-скептичный взгляд и завершает наконец-таки разговор: — Ой… Как скажешь, “ма-а-а-ам”, — хлопает деланно примерно глазами и топает дальше, не забывая развернуться и погрозить пальцем, неловко отступая дальше по коридору: — Можешь не усердствовать со сном, завтра на полу отоспишься после спаррингов! — Ещё чего, — шикает беззвучно в сторону. Джонни не нравится Кенши. В основном. Но иногда, нужно признать, он его веселит. И иногда побеждает: выбьет из рук катану, что та с металлическим шелестом и клацаньем упадёт на пол, проскользит пару метров, пока не врежется в колонну, а Джонни, не давая шанса метнуться, прижмёт к холодному полу, надавит предплечьем на горло. Улыбается. Довольный, гордый собой, аж глаза горят. Дышит тяжело и западающе, сотрясаются плечи на фоне яркого света. Кенши лежит, вжатый в пол, сипнет на выдохах. Смотрит в распахнутые глаза над собой с расширенными зрачками. А потом вдруг улыбнётся. Начнёт смеяться хрипло-хрипло, уставше, и Джонни, не поняв причины, тоже начнёт посмеиваться, улыбаться, трястись над ним не от отдышки. Иногда побеждает Кенши. У них тут ровная золотая середина — то он его, то наоборот. Кенши прижимает остриё катаны к шее и груди Джонни долго, со вкусом: это как ставить на колени перед собой, смотреть в замедленной съёмке, как вскидывают потерянно взгляд, поднимают в капитуляции ладони. Но Джонни — гайдзин, все его реакции — диковинка, не хуже иностранных деликатесов: он на мгновение коротко выдыхает, смотрит на лезвие, а затем поднимает голову, улыбается самой милой и скромной улыбкой из возможных. Не униженно, не со страхом — обычная примирительная улыбка проигрыша. Это странно, но Джонни умеет принимать поражения. Даже лучше, чем сам Кенши. Джонни похож на азартного игрока, который верит, что обязательно отыграется: ему не страшно проигрывать, не страшно вставать на колени, не страшно подкалывать, пока лезвие всё ещё напряжённо звенит где-то на уровне груди. У Джонни… всё просто. Его ничего не гонит в спину, нет никаких давних обид и клятв мести, он здесь только потому что один из сильнейших. Сила бывает не только в трагичном прошлом. Она бывает и в самом человеке. — Ты один из способнейших в осмыслении, — проходит мимо Лю Кенг, удовлетворённо поджимая губы. Его сиящий взгляд немного наводит смуту вместо оргазмического расслабления после хорошего спарринга. — Какой стержень был у твоей злости? Кенши сглатывает, выдыхает долго, немного задумчиво вытирает вспотевшую шею. — Любопытство. — Очень уклончиво, — смеётся. — А вы хотели услышать другое?.. — оглядывается. Лю Кенг загадочно улыбается уголкам губ и прикрывает глаза, идёт дальше. — Я вижу другое. Но самое главное, что ты понял важное для себя. В душу лезть не буду. Кенши смотрит ему во след внимательно и цепко, но в конце концов… хмыкает, улыбается и качает сам себе головой, сдёргивает с плеч полотенце. Не лезть в душу. Забавно это слышать от того, кто напрямую дал совет сделать это. Кенши не лезет в душу Джонни. Он лишь наблюдает. Как случайно под вечер выходит в сад прогуляться перед сном, а натыкается на нервно размахивающего руками Джонни у самой дальней стены, прижимающего телефон к уху. — Послушай!.. Чёрт, ну, Крис!.. Я!.. О Боже… Пожалуйста, давай подождём до… Крис, я правда сейчас не могу! Да не бегу я, твою мать! Я правда!.. Послушай-послушай, да, я был не лучшим мужем, но давай… Крис! Да какого хера, а!.. Я всего лишь!.. Судя по всему, Крис бросает трубку, поскольку Джонни ещё несколько раз, как попугай, повторяет “Алло, ты слышишь? Алло!”, а затем выругивается, в сердцах бросает в траву телефон и закладывает руки за голову, начинает кружить, вторя про дерьмовую связь. Он вышагивает туда-сюда с непривычной потерянностью, абсолютной серьёзностью. Не всё у Джонни Кейджа весело и легко. Далеко не всё. Он замечает замершего Кенши за кустом случайно, но Кенши и не следил, не дёргается. — Моя бывшая жена, — поджимает в попытке улыбнуться губы, но не выходит. Раскидывает откровенно руки. — Успей меня поблагодарить, что я взял с собой Сенто, она собирается продавать дом и всё, что там есть. — Мне жаль. Джонни выдыхает тяжело, подпирает бедро рукой. Второй разбито умывает лицо, жмурится в застлавшие тёмной синевой сад сумерки. Стоят, вслушиваются в ночной стрёкот. Кенши никогда не умел подбирать слова сочувствия честно, от души. Он знает тысячи вежливых и деликатных формулировок, но когда нужно произнести что-то от себя — тишина. Но отчего-то ему хочется посочувствовать этому гайдзину. Как тем, что, как слепые котята, ползали по подворотне, бормотали что-то себе под нос, или как тем, что нервно одёргивали юбки, пробовали утереться предложенными салфетками в полицейском участке. Кенши выдыхает задумчиво, закладывает ладони в карманы брюк. — Хочешь выпить? — привычное. Джонни оглядывается, морщится в сомнении. — А у Лю Кенга что, тут где-то припрятано? Вот жук! — У меня, — хмыкает в попытке улыбнуться, но тоже — безуспешно. — Будешь?.. Джонни в немом восклицании раскидывает руками, замирает ненадолго с приоткрытым ртом и… выдыхает, отмахивается, решая не переигрывать. — Давай. Только ты не думай, что, если меня напоить, я тебе задаром Сенто отдам, слышишь?.. Я походу с одними трусами останусь, лишние три ляма мне не помешают при разводе! — У меня нет привычки пользоваться пьяными людьми. — Кому ты чешешь!.. Ты из якудза! — Хорошо, выпью один. — Ой, ну всё, не обижайся!.. Эй, Кенши, да я так ляпнул, ну всё, хочу я выпить с тобой! Джонни пьёт развязно и размашисто, буквально сливает в себя налитое в чашку, успевая напоследок звонко цокнуть ею по столу — в нём каждое движение, каждый жест кричит “Я Джонни Кейдж”. Кенши пьёт неторопливо, размеренно. Не хочет привлекать внимание спящего храма к самолично устроенной попойке: Лю Кенг не одобрит, но все же они люди, а не машины. Джонни и не нужно разбалтывать, он выкладывает всё, как на духу: и про то, что разводиться сам не хочет, но как он что Крис будет доказывать; и про то, как он видит выход, но его не хотят слушать; и про то, как Крис отказывается говорить с ним лично, прячется за тучей адвокатов. Джонни треплется и треплется, его не заткнуть. И обычно это раздражает, потому что хоть когда-то следует пребывать в тишине, но сейчас Кенши просто смотрит, как медленно, но верно развозит Джонни и всё больше оправданий превращается в душеизлияние. — “Я вышла за Джона Карлтона”!.. — пародирует женский голос, но в лице всё меньше улыбки и задорного сияния глаз: больше поджатых добела губ, застывших глаз, дрожащего кончика носа от сморщивания. — Я не хотел быть Джоном Карлтоном!.. Это не мой, блядь, выбор!.. Если её выбор быть женой неудачника и чмошника, то, сука, он не мой!.. — Думаю, ты просто дал ей совсем не то, что она ожидала, — поджимает без осуждения губы Кенши, прокручивая свою недопитую чашку в пальцах. — Да откуда мне знать, что она хочет!.. — сплёскивает руками. — Когда я выбирал псевдоним — её всё устраивало! Когда я покупал ей всё, что она попросит — её всё устраивало! Да, блядь, слава не вечна, но мне что теперь, забиться в угол и смиренно жить дальше, будто ничего и не было?!... Хрен там! Кенши поджимает губы вместо слов, молчит. Смотрит, как срывается с треском приклеенная маска улыбчивости и шутливости. Как расползается по нитке вышитое “гайдзин” и остаётся до ужаса обычное, серое лицо Джонни. Ни Кейджа, ни Карлтона, просто Джонни. Тот смотрит бликующими в свете пламени глазами в угол стола, долго гоняет желваки под скулами в немом перетерпливании. — Я дерьмовый муж, я в курсе, — вдруг выдаёт притихше-зло, как сплёвывая. — И я бы понял её, если бы она ушла тогда, когда я каждый день нажирался, как не в себя, когда жёлтая пресса при любой возможности перемывала мне косточки. “Джонни Кейджа арестовали за употребление!”, “Скандальное фото Кейджа на оргии в особняке!”. — Так ты же не изменял?.. — ухмыляется Кенши. — Не изменял! — Джонни брякает чашкой по столу и вскидывает такой душащий слезливо-яростный взгляд, что Кенши прищуривается, вглядывается в глубину этой редкой и отчаянной эмоции. — Но, знаешь, я бы понял тогда, если бы она мне не поверила!.. Меня топтали и пинали все, кому не лень! Даже, сука, откопали мои старые съёмки в порно, обсосали по всем новостям!.. Бля, это было единожды, мне было девятнадцать, понимаешь?!.. Да, я делал ошибки, их было очень много!.. Крис знала обо всём, она поддерживала, говорила это, знаешь, слюнявое “мы справимся вместе, Джонни”, “они несут чепуху, Джонни, они не знают тебя”!.. А в итоге, когда наконец-то я начал подниматься, карабкаться изо всех сил, что она сделала?!.. “Мне надоело”!.. “Дело не в деньгах и не в успехе, Джонни”... А в итоге мне звонят адвокаты и напоминают о брачном контракте!.. Он договаривает и, сморгнув этот продирающий взгляд, резко хватает бутылку саке, щедро доливает себе и — залпом. Утирает запястьем губы, грохает кружкой по столу. Кенши смотрит, не моргает. Может, вдрабливает себе на подкорку этого Джонни, настоящего Джонни. Такого понятного и буквально родного Джонни. Джонни швыркает носом и по-ребячески пробует поддеть ногтём на столе торчащую зазубрину. — Без денег и успеха никому я нахуй не упёрся, — хмыкает иронично и тихо. — Никому не нужен Джон Карлтон. Тебе будут улыбаться только в том случае, если ты при бабках. Тебя будут любить только в том случае, если ты успешен. Я знал, что Крис не такая, потому никогда и ни с кем не думал изменять. Но выходит… ей просто нравилось быть “утешительницей” неудачника, сраной спасительницей!.. — Или она просто перестала видеть тебя без образа, — рассуждает Кенши. Джонни вздёргивает на него взгляд, когда он наконец поднимает свою чашку, пригубливает, медленно допивая. — Что нужно женщинам, Кенши?.. — Никогда не интересовался, — по-простому пожимает плечом и отставляет с тихим звяканьем. — У тебя хоть девушка была? — Джонни морщится, будто теряет всякое доверие к неопытному слушателю. Кенши выдыхает, хмыкает сам себе. — У меня были отношения. — И долго длились?.. — Недолго. Такова специфика моей профессии, — Кенши пробует дёрнуть губами в сглаживающей улыбке, но выходит скверно. Бороться за актёрское мастерство не в его правилах, потому он спокойно разглаживает лицо в отрешённости, переводит медитативный взгляд на тёмный сад за навесом, выдыхает. — Бывшей профессии. — Значит ты не пытался дать всё, что можешь, — цыкает разочарованно Джонни, первым берясь за бутылку и разливая им обоим. — Думай, что хочешь, но я действительно пытался. — Не криви душой, Джонни, — Кенши искренне расплывается в улыбке. — Ещё скажи, что кучу хлама ты покупал не из безумной любви к себе. Джонни честный — фыркает смешливо в ответ сразу, не показушничая. — Кто кроме меня самого будет меня любить, — разводит ладонью на границе поля зрения. — Естественно, я люблю себя! — А ещё так же сильно и ненавидишь, — Кенши резко переводит взгляд. Он замирает с расслабленной улыбкой на губах и приподнятной чашкой — Саб-Зиро позавидовал бы этой заморозке. В глазах Джонни медленно затухает едва поднявшаяся из глубин расслабленность. А затем он фыркает, улыбается без карикатур. — Ну, знаешь… насколько сильна любовь, настолько же сильна и ненависть, — обнажает зубы, посмеивается. — Всё связано, не думаешь? Кенши смотрит в его глаза и… улыбается зубами и сам. Не может не улыбнуться. — Думаю, всё так и есть, — прикрывает в солидарности глаза, но сразу, будто сейчас не сможет по-другому — поднимает обратно, не отрывает взгляда. Джонни фыркает, посмеивается — глухо и спокойно, не наигранно, от его смеха невольно поднимаются волосы дыбом по разукрашенным предплечьям. Кенши пьян, а, может, не очень — не скрывает, вполне отдаёт себе отчёт, приглаживая волосы на руках, тоже берётся за чашку, явно его ожидают. Чокаются с тихим постуком глины. Пьют. — Ладно, откровенность на откровенность, — уже ставшим родным жестом трясёт Джонни указательным пальцем над столом и с эханьем опускает свою чашку. — Ты меня ненавидишь, Кенши. Какого хрена зовёшь меня выпить?.. — Я тебя не ненавижу, — фыркает, отводя предательски взгляд. — Ну недолюбливаешь. Не будем игнорировать Сенто в моих ножнах — чувак, будет шанс, ты меня прирежешь!.. Кенши не может прекратить улыбаться, качая головой. Нет, всё же Джонни — тупой гайдзин. — Окей, ладно, перегнул, — тут же включается с активными жестами, поджимает подбородок и примирительно вскидывает ладони. — Я тебя раздражаю. И из-за Сенто, и из-за ещё чего-нибудь… — Ты меня раздражаешь, потому что делаешь то, чего я себе в жизни не мог позволить, — с вынужденным вздохом оборачивается, снова угождает прямолинейно-острым взглядом в глаза. У Джонни уморительно вытягивается лицо и округляются глаза — чёрт, сплошное обаяние, он себя вообще не контролирует. — О-о-о! — он придвигается ближе к столу, мастит свои булки в готовности слушать редкие комплименты. — Вот с этого поподробнее, мистер Та-ка-ха-ши!.. — Не произноси мою фамилию так… — Кенши снова не может смотреть на его лицо, отводит взгляд, улыбаясь. — Буду и ещё как! Та-ка-ха-ши-и-и-и… Ой, ну всё, доставай свои козыри в рукавах, мужик!.. Я только что плакался чуваку, который едва меня терпит, ответь и мне тем же, ну!.. — Ты хороший человек, Джонни. И был им, — со вздохом возвращает взгляд обратно, пробует поджать губы до терпимо-неоткровенной улыбки. — Увы, я похвастаться таким не могу. — Чёрт!.. Да я только что тебе разболтал, как бухал, нюхал, ещё и снимался в порно! К сведению, там были не только девушки!.. — О ужас… — Кенши прыскает смешком, не выдерживая, но Джонни будто только этого и ждал, ложится грудью на стол, ловит-ловит его оглядки на себя, жрёт голодно и довольно. — Ну колись!.. — Отдашь Сенто, поговорим. — Хрен тебе, а не Сенто!.. — Предложение заманчивое, но нет, — отсмеиваясь, качает головой и влипает в распахнутые в восторге глаза напротив. Чёртов гайдзин, режет без ножа. Смотрит и не может насмотреться. — Пора сворачиваться, Джонни. Лю Кенг точно узнает и будет лучше, если мы без похмелья будем отбывать наказание. Приходиться встать, чтобы оправдать свои слова. Кенши поднимается со скамьи, залпом допивает остатки на дне чашки и едва сдерживается от смеха, потому что каждое его движение преследует растерянно-недоумевающий и крайне эмоциональный взгляд. Он действительно как на ладони. — Да ну хорош!.. — Пойдём, Джонни, я вообще не планировал пить сегодня. — Но мы уже выпили!.. Хренов человек-загадка!.. — Вставай. Пьяный Джонни покладистый и мягкий, как шёлк под рукой: он звучно чертыхается, сплёскивает руками, но примерно отдирает задницу от скамьи, забирает одной рукой и пустую бутылку, и свою чашку, идёт на цыпочках следом по спящему храму. Они моют посуду, стараясь не шуметь, под шепчущиеся пререкания Джонни и вечное пихание локтями. Кенши пьян, беспробудно пьян, он не может отскаблить от своего лица улыбку и просто позволяет этой рослой дитине канючить, подлезать то с одного бока, то со второго, тыкаться своим клювом-носом ему в щёку, будто пространства мало и надо шептать свои возмущения обязательно на ухо. Они доходят в этой пьяной суете и шёпоте до дверей спальни. — Кенши, мать твою!.. — Мать не поминай. — Ну чёрт!.. Я сейчас хрен усну, нагнал интриги, а я терпе-е-еть не могу долгую интригу! Кенши выдыхает, разворачивается резко — едва не сталкиваются носами, угождает взглядом глаза в глаза. В сумраке и приглушённом свете коридора его взгляд мерцает не хуже звёздного неба. — Ладно, сдаюсь! — шипит Джонни, взмахивая руками. — Если… Если! Если я отдам тебе Сенто, то я вот так же, как сейчас, буду смотреть неотрывно в твои глаза и выпытаю всё, что хотел узнать! И ты не посмеешь снова уклоняться от ответа!.. — Хорошо, — без боя сдаётся, поджимая губы. — Когда ты отдашь мне Сенто, я обязательно расскажу. — Если! — Когда. Джонни зажмуривается в невыносимости, сплёскивает руками — действительно сдаётся. — По рукам! — Отдашь Сенто?.. — Не дождёшься! — Тогда спокойной ночи, — прищурившись, он касается створки двери и уже отодвигает в сторону, чтобы зайти, но вдруг фыркает смешком, оглядывается снова. Джонни стоит и провожает его свои скисшим лицом полного бесплотного ожидания. Кенши размыкает губы, хочет ещё что-то сказать, как-то подковырнуть, но останавливается. Просто смотрит, не мигая, перекатывает за зубами с влажным призвуком язык. И что-то в глазах Джонни меняется. Разглаживается улыбка, опускаются вечно смеющиеся скулы. — Гайдзин, — фыркает напоследок, качнув головой, и с улыбкой отодвигает дверь. — Смотри мне так же в глаза, когда завтра будешь проигрывать. Джонни не медлит. Никогда. — Вечность буду смотреть, — вскидывает с вызовом брови, не моргая. Кенши ещё раз оглядывается — в третий раз, перебор — позволяет себя скользнуть взглядом снизу вверх и всё же заходит, закрывает дверь. Гайдзины любят, чтобы на них смотрели, чтобы их видели. Что ж, Кенши будет смотреть в оба. Джонни не нравится Кенши. Это очевидно. Он называет его вслух Гайдзином, хотя никогда себе не позволял без необходимости. Но с ним — позволяет. Это происходит природно, естественно, практически незаметно: от былой прохладцы в начале их знакомства до безобидных подколок, смешков, улыбок в разные стороны. Наверное, играет роль и то, что они оба оказываются здесь, как выброшенные из воды рыбы на берег — никаких знакомых лиц, долгое осознание происходящего, невозможность с кем-то обсудить, обменяться мнениями. Кенши привычно держать свои мысли при себе, Джонни — нет. Его суетными мыслями заволакивается весь храм, обрастает комментариями на каждый листок в саду. Джонни много. Очень. Но Кенши перестаёт это раздражать, начинает забавлять. Изменившиеся взаимоотношения подмечает Лю Кенг. Ничего не говорит, проплывает мимо с загадочной улыбкой, как у Мона Лизы. Кенши знает, о чём тот думает, но не стремиться разубеждать: во-первых, это правда; во-вторых, Лю Кенга это вряд ли волнует; в-третьих, Джонни стабильно созванивается с наполовину бывшей женой и надеется решить дело миром, не разводом. — Так ты её… всё ещё любишь?.. — с вежливой улыбкой скромно уточняет Рейден, явно побаиваясь, что вопрос слишком личный. Но у Джонни нет разделения между личным и публичным. — Ох, да не знаю… — откровенно сокрушается он, кривя на бок губы. — Ну, знаешь… Столько вместе прожито, что уже срослись друг с другом… Не знаю, даже если чувств и не осталось, то просто… Это как вдруг лишиться родного человека, понимаешь? Вся жизнь с ног на голову: привычки, там, некому звонить, некому похвастаться или… — О, похвастаться это очень важно! — давится смешком Кун Лао. — Вообще-то да! — Джонни абсолютно серьёзно вскидывает взгляд и разводит ладонями по столу. — Ребят, заведите отношения, много нового узнаете!.. — О, если после отношений становятся похожим на тебя, я пас, — качает головой Кун Лао. Джонни всхрапывает, закатив глаза, и тут же вскидывает руку к Кенши. — Ты хоть им скажи! — оглядывается с праведным возмущением. — У тебя были отношения, ты-то понимаешь о чём я!.. Кенши отводит от лица кружку с чаем. — Я не звонил никому, чтобы чем-то похвастаться. — Пиздёж! — Уверен, ты найдёшь себе кого-то, кому сможешь снова звонить и делиться своими успехами, — примирительно улыбается Рейден. — Может быть, встретишь на турнире. Джонни неожиданно оглядывается на него, серьёзнеет. А следом — расплывается в белозубой широкой улыбке. — Точняк! — окрыляется мгновенно, с восторгом оборачивается на Кенши, чтобы и он разделил эту идею. — Рейден, ты хренов гений! Это же будет как в кино: вот мы выходим против друг друга, искра в глазах, но я холоден и сосредоточен… Кун Лао предательски булькает водой, не сдержав смешка. Джонни вынужденно отрывается от своей фантазии, отворачивается обратно к столу. И Кенши успевает наконец глотнуть горький и на редкость дрянной чай в сторону, скрыв сникнувшую улыбку. — Да бросьте, скажите, что вы себе не так это представляете! — фыркает, качая головой. — А ты веришь в любовь, как в кино?.. — Любовь и должна быть такой, как в кино! — распахивает руки. — Чтобы вся твоя жизнь будто бы подводила тебя ко встречи с ней, ну, вы знаете: весь мир серый, сплошные неудачи, проигрыши, а затем — бам! — и она как из ниоткуда вырастает на пороге твоего дома, и вся жизнь меняется по щелчку пальцев! Приключения, погони, драки, секс!.. — Давай потише, — покосившись на неодобрително оглянувшегося Би-Ханя из-за стола в другом конце зала, дёргает ладонью Рейден. — Это правда звучит здорово, Джонни. Но, я думаю, так редко происходит в жизни. — Вы будете мне затирать про редкость, когда сами месяц назад узнали про другой мир?!.. — Джонни неверяще морщится, прыскает смешком, ожидая его и от остальных, но отклика не находит. Потому, качнув головой, переключается на другое: — Да в смысле не бывает! Вон, я так с Кенши познакомился: он вломился ко мне в дом, а следом за ним пришли Лю Кенг и эти двое братьев-акробатов!.. — Так что, Кенши теперь твоя любовь на век?.. — ехидно улыбается Кун Лао. Джонни оглядывается к Кенши с распахнутыми глазами. И Кенши читает в них всё, что когда-либо хотел вычитать. Разумеется, нет. Разумеется, этот гайдзин пойдёт по всем женщинам во Внешнем мире, чтобы хоть как-то утешить себя. Кенши смотрит в ответ ему в глаза неотрывно, не улыбаясь. Не говорит и слова вместо него. А Джонни опаздывает со своей излюбленной импровизацией. Тоже смотрит, не моргает, будто теряется от внезапности вопроса. Пауза затягивается. Становится неприлично. Джонни смаргивает, отводит глаза от Кенши с едва наклюнувшейся улыбкой. — Он мой друг. Думаю, и к друзьям такое подойдёт, выглядит шикарно!.. Клянусь, я когда-нибудь сниму об этом фильм! — О знакомстве с Кенши?.. — Обо всём этом! Кенши смаргивает сухость с глаз, опускает взгляд на тарелку, скашливает внезапно застрявший в горле ком. Не скашливается, приходиться запить горчащим. Он всё прекрасно знает про гайдзинов. Впрочем, и не про гайдзинов в общем — про Земной мир. Таковы правила их надутого пузыря планеты. Может, во Внешнем мире по-другому, но он вряд ли будет интересоваться. Джонни нагоняет его после обеда у тренировочного здания, как так и нужно: перемахивает тяжёлой рукой через плечи, начинает тараторить очередное “О, Кенши-Кенши!”, и Кенши оглядывается на него бесстрастно. А внутри вдруг осознаёт ироничное, судьбоносно-насмешливое, как слово “гайдзин” из чужих уст. Он хотел вспороть горло обладателю Сенто при встрече, но получается так, что теперь он вспорет кому угодно горло за него. Смешная жизнь. Смешной гайдзин с восторженными светло-карими глазами и затянутым разводом с женой. На секунду Джонни скашивает взгляд, что-то говоря, встречается глазами, улыбается шире и снова отворачивается. Джонни Кейджу нужно, чтобы на него смотрели, видели. Он без этого не может. Кенши смотрит на его профиль вблизи, описывает взглядом орлиный нос с горбинкой, светлые брови, позолоченные светом солнца, незакрывающийся рот с винировой улыбкой. К слову, не виниры вовсе — свои, настоящие. Джонни щёлкал специально по передним, доказывая натуральность, а потом, поморщив нос, признался, что вот задние — все коронки, поперевыбивали на неудачных съёмках. Что за ирония: шумный гайдзин оказался самым настоящим и честным от кончиков ушей до пят. Свой, не посторонний. Кенши дёргает уголками губ солидарно на какие-то слова и прикрывает умиротворённо глаза. А когда приходит в себя, видит только чёрный квадрат комнаты. Пробует моргнуть, но веки как тряпки на верёвке — бултыхаются, отзываются адской резью, что начинает тошнить. Это не полная темнота окружает Кенши. Это вытекшие глаза никогда больше не увидят. У Кенши дрожат побелевшие губы, он крепче стискивает в пальцах свои штаны. Холодно. Влажно. Тошно. Больно. — Кенши!.. — из неизвестности пустоты доносится оклик знакомого, и он боится повернуть на него голову. — Бля!.. Сильно болит?.. Слышится, как форма проскрёбывает по холодному камню где-то рядом, снизу ухватывают тяжёлые ладони за плечи, окатывают дыханием подбородок. Кажется, Джонни смотрит ему прямо в кровавые провалы глаз. Кенши не смотрит на него. Больше не сможет. Сглатывает сухим горлом и хочет ответить, но на уме только одно. Гайдзин.