super bowl

              Минхо не думал, что когда-нибудь будет печь вместе с Чаном. Чаном, добившимся славы в их немаленьком городе благодаря своим непревзойдённым навыкам выпечки. Они стоят за кухонным островом друг напротив друга, Чан вымешивает тесто, Минхо заканчивает взбивать крем, которым затем они будут покрывать их будущие синнабоны. Минхо все уши прожужжал Чану о том, как было бы атмосферно испечь пряные булочки в разгар ноября, когда первый снег пылью осыпается на побуревшую растительность, а магазины постепенно начинают готовиться к Рождеству и новому году. Чан конечно же согласился, но при условии, что готовить они будут вместе. Минхо пыхтел пару дней, мрачно приговаривая, что он испечёт «деревянные зигзаги, а не красивые синнабоны», но в итоге согласился, когда Чан успокоил его, сказав, что возьмёт тесто на себя. Довольный успешно взбитым кремом, Минхо уносит его остывать в холодильник и возвращается к острову, облокачиваясь на него локтями в более-менее чистом от муки месте. Его глаза мгновенно находят цель — руки, утопающие в тесте, — и он увлечённо погружается в наблюдения. — Мне кажется, я никогда не устану смотреть на то, как ты готовишь, — Минхо мурлычет, завороженно наблюдая за тем, как пальцы Чана умело проминают тесто. — Правда? — Чан усмехается, стреляя хитрым взглядом в сторону Минхо, и продолжает энергично вылепливать идеальный шар. — Правда. Взгляд Минхо скользит по плечам, обтянутым тканью пижамной рубашки, сквозь которую проглядывались сокращающиеся мышцы. Он спускался ниже, скользя вдоль нитей чётко выраженных вен. Минхо невольно закусывает нижнюю губу, доходя взглядом до тонких кистей, по обычаю находящихся в оковах браслетов. А дальше — идеальные ладони, рассеченные голубоватыми сосудами, вызывающие во рту Минхо обильное слюноотделение. Длинные тонкие пальцы, юрко цепляющие тесто, крупные костяшки, с силой проминающие его. Это всё — неимоверно горячо и сексуально настолько, что Минхо едва ли сдерживает судорожный вздох. — Минхо-я. Только сейчас Минхо замечает, что руки Чана застыли, а сам тот смотрит на него с нескрываемой усмешкой. Горячий румянец покрывает его щёки и уши, и Чан, посмеиваясь, качает головой. Минхо на мгновение жмурится и кладёт ладони поверх щёк, комично выпучив глаза и приоткрыв губы. — Чанни, я... — Я попросил тебя подать мне скалку. — Да? Я, наверное, отвлёкся немного... — Трижды. — Хорошо, я сильно отвлёкся. Минхо, торопясь, тянется к шкафчику, доставая из него скалку, и с некоторой неловкостью подаёт её. Чан прыскает, наконец получая то, что ему было нужно, и продолжает готовку. Теперь он раскатывает идеально ровный, без единого несовершенства шарик теста в тонкий пласт с одинаковыми сторонами. Все движения Чана быстрые, уверенные, выверенные до миллиметра, с нужным количеством приложенной силы. Минхо не был плох в готовке, наоборот — он мог похвастаться некоторыми блюдами, например, говядиной Веллингтон или своим традиционным заливным пирогом, для которого нужно просто соединить все ингредиенты вместе. Но обращаться с пластичным тестом, особенно дрожжевым, он не умел от слова совсем: оно не поддавалось ему, липло к рукам, не поднималось. Его это раздражало и рассеивало всякое желание печь. К счастью, у него есть Чан, который прекрасен в пекарском искусстве как никто другой, владеет лучшей пекарней в городе и каждый раз сводит Минхо с ума. Сколько они уже вместе? Семь лет? Восемь? Несмотря на долгий срок, Минхо всё ещё не может привыкнуть к тому, что его человек настолько прекрасен собой. Чан идеален во всём: в том, как он преподносит себя на людях, отдаёт всего себя своему делу, изучает что-то новое, совершенно отличное от его основного рода деятельности, и заметно преуспевает в этом. Чего бы не коснулась его рука — всё достигнет идеала за счёт его трудолюбия, которому Минхо оставалось лишь завидовать. — А теперь намажь тесто сливочным маслом. Минхо снова прорывается через густой дурман своих мыслей, обнаруживая, что он засмотрелся на Чана снова. Тот стоял, опёршись бедром о столешницу и сложив руки на груди, и смотрел на Минхо с нескрываемым смешком. — Хватит смеяться надо мной. — Хватит залипать на меня? Минхо раздражённо закатывает глаза, однако на деле он страшно смущён. Что с ним сегодня? Куда делись его самоконтроль и сдержанность? Он тянется к маслёнке, снимает с неё крышку и зачерпывает ножом размягчённое масло. Оно нежное настолько, что Минхо почти не чувствует сопротивления, когда вгоняет в него нож. Распределять масло по гладкому тесту оказалось поистине расслабляющим занятием. Нож скользил, оставляя за собой блестящие полосы, вновь полосил уже потерявший форму брикет масла и окрашивал бледное тесто в аппетитный желтоватый. Минхо настолько увлёкся своей задачей, что не заметил, как Чан выверенными движениями высыпал в одну миску сахарную пудру, корицу и мускатный орех, соединил специи ложкой и, взяв посуду со смесью, отошёл от стойки. Минхо поднимает голову, замечает отсутствие Чана напротив себя и растерянно оглядывается. Рука с ножом парит над замасленным тестом до тех пор, пока нож не выхватывают и он не издаёт удивлённый вздох. — Ты отлично справился, умница, — в низком голосе прямо над ухом слышится улыбка; та самая улыбка, которая появляется на лице Чана, когда он бескрайне доволен. — Теперь заключительный шаг перед тем, как завернуть тесто. Минхо чувствует, как Чан всем телом прижимается к нему сзади, и у него спирает дыхание. Чан всегда был горячим и в буквальном, и в переносном смысле, и ощущать сейчас, посреди готовки, его пылающий жаром даже через ткань рубашки торс, было испытанием, которое Минхо, скорее всего, провалит. Он чувствует подбородок Чана на своём плече, видит, как перед ним появляется миска с бледно-коричневой пудрой из специй — он берёт её дрожащими руками, и ладони Чана опускаются на его талию. У Минхо кружится голова. — Задача проста: засыпать всё этой смесью, — его губы намеренно касаются хрящика, и Минхо тяжело сглатывает. — Справишься? Минхо неуверенно кивает, вызывая у Чана смешок, и зачерпывает ложкой смесь специй в попытке отвлечься. Чан позиции не меняет, кажется, ему очень комфортно в ней. Крупицы корицы, ореха и сахара сыпятся с ложки, приземляются на поверхность мягкого-мягкого масла и утопают в нём. Минхо, почувствовав уверенность, работает ложкой активнее, быстро покрывая весь пласт коричной смесью. — Вот так? Он не узнает собственного голоса, осипшего, притихшего, томного. Тем же ушным хрящиком он чувствует широкую улыбку Чана, которая каждый раз напоминала улыбку чеширского кота, и дрожит всем телом. Одна из ладоней Чана соскальзывает с его талии. Он направляет руку к небольшой прорехе в светло-коричневом полотне и указывает на неё пальцем. — Ты обделил это местечко вниманием. И касается этого места подушечкой пальца, слегка пачкая её в масле. Минхо опешил, но завороженно загляделся на указательный палец Чана, поднятый перед ним. — Как думаешь: обычное масло безо всяких добавок вкусное? Потому что я уверен, что попадись тебе кусочек булочки без корицы, ты бы расстроенно вздохнул и затопал ножками, как капризный малыш. Минхо пуще хмурится в жалкой попытке сохранить самообладание, когда горячее дыхание нещадно опаляет его уже изрядно покрасневшую ушную раковину. — Не выдумывай. — Я всё ещё помню, как ты жаловался на жадность одной из пекарен, когда начинки в круассане было достаточно. Или тебе нужно было, чтобы черничный крем вытекал из него, пачкая тебя и стекая по твоему подбородку, м? Минхо дышит тяжело, раздувается из-за горячего воздуха, затапливающего его лёгкие. Он неаккуратно берёт ещё одну ложку специй и торопливо высыпает её содержимое, не замечая, как Чан подставляет палец под сыпучую струйку — подушечка пальца, покрытая маслом, присыпывается корицей. Минхо застывает, глаз оторвать не может от усыпанной специями руки Чана, а затем отдалённо ощущает, как пальцы на его талии крепко сжимаются, посылая дрожь по всему телу. — Открой рот, Минхо-я. Губы Минхо слегка размыкаются, выпуская горячий напряжённый выдох. Чан выглядывает из-за плеча, и Минхо может видеть его сосредоточенное лицо и тёмный-тёмный взгляд. — Шире. Он слушается, сильнее раскрывая челюсти. Ладонь Чана медленно поднимается к его лицу, и затем на его горячий язык ложится палец. — Теперь попробуй, — голос Чана ниже обычного, и это сводит Минхо с ума. Его щёки, шея и уши пылают, в животе всё нещадно скручивает — ему кажется, словно он глина, тесто, из которого Чан лепит что-то необычайно искусное. Минхо оборачивает губы вокруг пальца и начинает неторопливо сосать. Он обводит палец языком со всех сторон, покрывая его слюной и слизывая масляно-коричную субстанцию. На его языке расцветают мириады сладко-пряных цветков, смазанных маслянистым нектаром, и он несдержанно стонет, самозабвенно продолжая посасывать фаланги пальца. Миска стукается о стол, норовя перевернуться, ложка звонко отбивается об её стенки, на кухне громом раздаётся самодовольный смешок Чана. — Как мало тебе нужно, чтобы завестись, Минхо-я. Минхо хватается обеими руками за запястье Чана, продолжая старательно сосать, и вбирает в рот ещё один палец. Чан удивлённо охает за его спиной. — Всё-таки ты действительно жадный, — Чан разворачивает Минхо к себе лицом свободной рукой, не вынимая пальцев из его горячего рта, вжимает его спиной в столешницу и прижимается к его паху. — Хочешь больше? Минхо тихо стонет, открывает прикрытые от удовольствия глаза и кротко кивает, грязно причмокивая. Неприкрытое восхищение появляется на лице Чана. Чан прижимается губами к его шее, оставляя россыпь поцелуев, ощущающихся так ярко и остро на его коже. Он посасывает его медовую кожу в унисон причмокиваниям Минхо, позволяет бордовым бутонам распускаться на шее, за ухом, под ключицами. Его пах толкается вперёд, заставляя Минхо поперхнуться собственной слюной и закатить глаза, а затем начинает размеренно кружить напротив члена, сокрытого мягкой тканью спортивных брюк. Чан смыкает зубы на соблазнительно выглядывающей из-под растянутой футболки ключице, и Минхо с судорожным вздохом отрывается от пальцев, закидывая назад голову. Его веки очаровательно трепещут, брови сходятся на переносице, создавая красивейшую картину, из-за губ показываются зубы, робко поблёскивающие в приглушённом свете кухни. — Если ты просто хотел быть трахнутым на кухонном острове, мог бы сказать это мне напрямую, а не создавать сцену с выпечкой синнабонов. Минхо расплывается в улыбке, тяжело выдыхает от очередного толчка пахом напротив и поднимает голову, коварно сверкая нечитаемым взглядом. — Я всё ещё хочу синнабоны, Чанни. Ты ведь знаешь, как сильно я люблю их. Особенно твои. — Стоит ли мне уточнять, про какие именно синнабоны ты говоришь? — Чан наклоняет голову набок, с прищуром разглядывая хитрые глаза напротив. — Ты и сам знаешь, — и чуть толкнув Чана в грудь, создаёт между ними расстояние, достаточное для того, чтобы упасть перед ним на колени. Взгляд Чана темнеет ещё больше: привычные зрачки цвета молочного шоколада покрываются глазурью из горького, и это изменение действует на Минхо волшебным образом: подначивает к действию. Минхо одним движением срывает шорты вместе с боксёрами, и его рот наполняется слюной при виде возбуждённого члена, истекающего блестящим предэякулятом. Он облизывается, чем только разжигает в Чане необъяснимое желание вогнать член по самую глотку в податливый рот и греть его там до тех пор, пока Минхо не начнёт задыхаться. Чан стряхивает наваждение, взбирающееся по его позвоночнику наверх, и переводит взгляд на доску с тестом. — Работай, Чанни. Я жду свои синнабоны, — и, обернув ладонь вокруг основания члена, накрывает покрасневшую головку блестящими от масла губами. Минхо аккуратно посасывает её и спорит с самим собой: что вкуснее? Красивые длинные пальцы Чана с крупными костяшками, прикусывать и чувствовать внутри себя которые — сплошное удовольствие; или его член, щедро сочащийся естественной смазкой и имеющий пикантный, особый привкус. Его язык не торопясь кружит вокруг головки, толкается в щель, после чего он слышит, как Чан шумно втягивает носом воздух. Он вынимает головку изо рта, рукой распределяет смешавшуюся со предэякулятом слюну по всей длине члена и поднимает наверх голову, видя над собой погрязшего в удовольствии Чана, который даже в таком состоянии методично работал с тестом. Минхо не мог видеть, что именно он делал, однако мог представить: пальцы Чана, аккуратно закатывающие тесто в рулет, сжимающие нож, которым он отрезал одинаковые по ширине кусочки теста, вены, отчётливо проступающие при каждом напряжении предплечий. Минхо стонет из-за картинок, всплывших в воображении, и вновь берёт член в рот, насаживаясь на сей раз глубже. Чан на мгновение останавливается, цепляясь пальцами за край столешницы, и переводит взгляд вниз, на Минхо, наблюдая за тем, как его губы растягиваются вокруг его длины, как его ресницы трепещут по мере того, как он насаживается, как его маленькая ладонь помогает ему, водя по члену там, до куда он не достаёт. Чан протяжно стонет, когда головка члена упирается в заднюю стенку его горла, он импульсивно хватает его за волосы, стягивает со своего члена и закидывает назад голову, устанавливая с ним зрительный контакт. Они смотрят друг на друга долгие секунды — горящие влагой глаза Минхо и пускающие холод по позвоночнику тёмные глаза Чана. Чан наклоняется и целует его, размазывая слюну по его губам и подбородку. Он пробует на вкус себя вперемешку с маслом и отдалённым оттенком корицы с сахаром и стонет ему в губы, вырывая из него нуждающееся хныканье. Поцелуй разрывается, шумное дыхание наполняет кухню, и Чан ведёт пальцем по его нижней губе, оттягивая её и вынуждая открыть рот ещё шире. Взгляд Чана такой пьяный, мутный и тёмный — сумасшедшее сочетание, из-за которого Минхо тянет ко дну. Чан усмехается и, выпрямившись, входит в послушно открытый рот на всю длину, отчего Минхо судорожно хватается за его тазобедренные косточки для сохранения равновесия. Руки Чана остаются на своих местах — запутанная в волосах и крепко держащая за подбородок, — благодаря чему он полностью контролирует процесс. Сначала его толчки медленные, такие, чтобы Минхо мог привыкнуть и приспособиться; они почти ленивые, скользящие — как нож по маслу. Но чем больше в паху Чана выстраивается горячее и тянущее чувство, тем грубее и резче они становятся. Минхо старательно принимает член, умудряется работать языком, срывая с искусанных губ Чана рваные вздохи; одной рукой он тянется к его мошонке и поглаживает её, слыша сверху отчаянный вздох. Чан ускоряется, вбивается в рот, таранит его глотку; Минхо мычит в унисон гортанным стонам Чана и скулит, когда рука в его волосах сжимается до лёгкой боли — Чан близко, он это чувствует по подрагивающему члену, по тому, какими неритмичными стали толчки, по стонам внахлёст. — Блять, Минхо, — Чан вбивается до предела в последний раз и изливается ему в горло, заходясь в беспрерывных стонах. Он выходит и падает на колени рядом с ним, осматривая его лицо маревым взглядом. В уголках глаз Минхо застыли бусины слёз, его губы соблазнительно опухли и покраснели, с их уголков стекала слюна вместе со спермой, а сам он тяжело дышал. Его волосы спутаны и торчат во все стороны, заставляя Чана улыбнуться от внезапно разлившейся в нём нежности. Он стирает указательным пальцем дорожку жидкости, стекающей по его подбородку, и подносит ко рту Минхо. Тот послушно открывает его, устало облизывает палец дочиста и морщится, упираясь головой о столешницу. Чан лукаво улыбается. — Видишь, много начинки тоже плохо. — Ты чёртов извращенец. — Справедливости ради, ты начал первый. — Думаешь как пятилетний? Во взгляде Чана мелькает что-то совершенно нечитаемое, но это что-то напоминает Минхо о его собственной проблеме — его член болезненно дёргается. — Всего-то пытаюсь добиться справедливости, — он задерживает взгляд на опухших губах напротив, покрытых смесью их жидкостей и остатков специй. Они необычайно притягательные, их хочется целовать, кусать, облизывать, пачкать собственной слюной, потому что они заслуживают всего этого внимания. Чан притягивает его к себе за подбородок и целует томно, медленно, стараясь расцеловать каждую клеточку его розовых губ. Минхо судорожно стонет, когда в его рот пробирается язык и вылизывает его зубы, десна, переплетается с его собственным языком. Его руки оборачиваются вокруг шеи Чана, бёдра бессовестно подкидываются ему навстречу. Ещё немного и его грудину разорвёт от давления, а пах сгорит от перевозбуждения. — Чанни, твою мать, — он хнычет ему в губы, изводясь от переизбытка чувств, — трахни меня уже. Чан улыбается в поцелуй, жадно кусает его губы в нескольких местах, упиваясь болезненными вздохами, и наконец разрывает поцелуй, хватая Минхо на руки и выпрямляясь вместе с ним. — Конечно, Минхо-я, — одним движением разворачивает Минхо спиной к себе и наклоняет над столешницей, усыпанной мукой и корицей. — Будет сущей несправедливостью оставить тебя ни с чем. Минхо упирается лбом о поверхность тумбы, представляя, с каким трудом он затем будет вымывать муку из волос. Чан снимает с него брюки, и он нетерпеливо пытается вышагнуть из них, но путается, отчего за спиной слышится смешок. — Прекрати смеяться, — шипит. — Ты очаровательный, — в голосе слышится нежная улыбка. Чан оглаживает его ягодицы, плотно обтянутые нижним бельём, спускается ниже, лаская заднюю часть бёдер. Минхо нетерпеливо переступает с ноги на ногу и дрожит от невесомых касаний, из-за которых он млел и таял подобно мороженому. Он несдержанно скулит, бубнит трогательное «Чанни, пожалуйста» и зазывательски трясёт задницей. Минхо чувствует облегчение, когда едва ощутимая прохлада кухни касается его обнажившихся ягодиц, а затем вскрикивает от неожиданности: Чан звонко шлёпает его и тут же проминает его половинки, раскрывая их в стороны и демонстрируя трепещущую от нетерпения дырочку. — Как же аппетитно ты выглядишь. А дальше Минхо теряет всякое самообладание и стремительно пьянеет. Чан целует его ягодицы, кусает, оставляя бесчисленные отметины; он спускается ниже, уделяя внимание и его сильным бёдрам: бережно оглаживает их ладонями, крепко сжимает их пальцами и целуетцелуетцелует. И затем, как бы невзначай, проводит языком напротив колечка мышцы, заставляя Минхо ахнуть от неожиданности. Чан, не теряя больше времени, толкается языком внутрь, растягивая и увлажняя податливые стенки. Он устанавливает размеренный темп, от которого Минхо лишь расплывается, теряясь в непостижимом удовольствии и мучаясь от невозможности достичь пика; ещё и обернувшаяся вокруг члена рука, водящая по нему в такт толчкам, не улучшала ситуацию: чувств слишком много, они распирают его изнутри, расщепляют до атомов, но они хаотичны, безобразны и не могут вылиться во что-то определённое; в то, в чём так сильно Минхо сейчас нуждается. Чан напоследок целует его вход и приставляет к нему палец, медленно толкаясь внутрь. Минхо хнычет, умоляет поторопиться, безуспешно цепляется за ровную поверхность стола — лишь цепляет к своей коже больше корично-мучной пыли. К первому пальцу присоединяется второй, и они раздвигаются на манер ножниц, так хорошо растягивая его. Минхо стонет, толкается во всё ещё обёрнутую вокруг его члена руку и начинает насаживаться самостоятельно, сгорая от нетерпения. Чан сплёвывает туда, где пропадают в Минхо его пальцы, и проталкивает третий, выбивая из Минхо задушенный стон. — Чан- Чанни... Ты мне нужен, пожалуйста. Он продолжает отчаянно насаживаться на пальцы и толкаться в руку, издавая не менее отчаянные звуки, от которых голова Чана шла кругом. Мучить Минхо было одним из самых его любимых занятий, но он всегда знал, когда стоило остановиться. Чан вынимает пальцы и сплёвывает в ладонь, чтобы смазать собственный член. Он снова твёрдый и возбуждённый, готовый доставить Минхо удовольствие, в котором тот так сильно нуждается. Чан пристраивается и наконец заполняет Минхо, который облегчённо вздыхает от долгожданного растяжения, пусть и слегка жгучего из-за отсутствия нормальной смазки. — Х-хорошо-о... — Минхо прижимается щекой к столешнице и закрывает глаза. Чан выходит, оставляя внутри только головку, а затем входит обратно, растягивая его больше, лучше, тщательнее. Минхо настолько хорошо, что казалось, будто бы член распирает его изнутри, давит на все чувствительные точки — он чувствовал себя гирляндой, на которой последовательно зажигались лампочки. Приятное тепло разрасталось от паха до груди, оттуда спускалось по рукам в кончики пальцев и поднималось к самому мозгу, окутывая его сладостной дымкой. — Чанни, двигайся, блять, пожалуйста. Ладони Чана ложатся на его спину, пробираются под футболку, ласково гладят кожу; пальцы пересчитывают его позвонки и рёбра, останавливаются на пояснице и согревают её, успокаивают. Спустя недолгую паузу Чан начинает толкаться, сразу же переходя на быстрый ровный темп. Веки закрываются, погружая в горячую, гудящую тьму, которая с каждой секундой всё больше и больше окрашивалась в бордовый. Чан двигался быстро, каждый раз погружаясь до самого конца с красноречивым шлепком и касаясь того самого места, от которого по всему телу расходилось щекотливое тепло. Мука скатывалась в шарики на ладонях, превращалась в клейковину на предплечьях из-за обильно выступившего пота; на лице она размазалась, маскируя алые щёки. Минхо был грязным с ног до головы, весь в муке и корице, в поту и слюне, покрытый пятнами, оставшимися от укусов Чана, и возбуждённый до предела. Его футболка задиралась всё выше и выше с каждым толчком, обнажая его живот и поясницу; волосы были присыпаны мукой подобно снегу, приворошившему ещё не успевшие опасть листья. Чан видит то, как Минхо беспомощно цепляется за столешницу, собирая под ладонями муку, как по ягодицам с каждым шлепком проходится лёгкая рябь; он слышит каждый чувственный звук Минхо, упивается им. По мнению Чана, он был идеальным. Красивым до безумия. Стонущий на его члене, задыхающийся от каждого касания по простате, теряющийся в извращённом наслаждении. Когда стенки начали предупреждающе сжиматься вокруг него, Чан оборачивает ладонь вокруг члена Минхо и надрачивает ему в такт толчкам. Хлюпанье естественной смазки, шлепки кожи о кожу, стоны и рыки — всё смешалось в самую вкусную смесь, от которой мгновенно появляется зависимость. Её хотелось вкушать снова и снова, с жадностью втягивать её аромат, покрыть ею каждую частичку своей кожи. Минхо жадно заглатывает воздух ртом, когда в паху стремительно стягивается в комок наслаждение, а затем взрывается, вгоняя всё тело в оргазменную дрожь. Он задыхается, впивается пальцами в ягодицы Чана, продолжающего безжалостно вбиваться в него, продлевая его оргазм, елозит щекой по столу, крепко сжимает веки. Он кончает в руку Чана, окрашивая её белым, и хнычет от сверхчувствительности, когда тот продолжает надрачивать ему и врываться в его податливое тело. — Ч-чанни- Новая волна удовольствия нарастает в нём со скоростью надвигающегося на него поезда. Чан выверенно толкается в простату, слегка царапает головку его члена ногтём, зная, что это способно довести Минхо до ещё одного пика моментально. Что и происходит. Минхо взрывается, выгибается в спине, стонет громко и протяжно, содрогаясь всем телом. Болезненный оргазм растекается по телу густым сиропом, обволакивает каждый сосуд, каждую клеточку, приносит телу блаженное удовлетворение. Чан вбивается с утробным рыком в последний раз и кончает, окрашивая Минхо изнутри. После слабо толкается пару раз, продлевая свою кульминацию, и прижимается грудью к его спине, оборачивая руки вокруг талии. Минхо словно плывет по волнам: он не чувствует ног, они ватные и тяжёлые, его руки обессиленно лежат вдоль тела, послесвечение слабо покалывает на кончиках пальцев. Он чувствует себя легче воздуха, в голове — ни одной несуразной мысли. Только спокойствие, удовлетворение и глубокое доверие к Чану, целующему его плечи и загривок. Они совсем не торопятся и дают себе отдышаться ещё некоторое время. Чан успокаивающе поглаживает его бока, целует за ушами, путается носом в волосах. Минхо откровенно наслаждается этим: позволяет себе расслабиться под теплом сильного тела, раствориться в ласках, безвозмездно обрушивающихся на него. Спустя несколько мгновений он поднимает голову, поворачивая её в сторону Чана, и тянется к его губам, целуя сладко, нежно, почти целомудренно. Поцелуй разрывается, и с губ Чана срывается: — Нужно закончить с синнабонами. За это время они как раз успели подняться, — и улыбается, показывая ямочки. Минхо краснеет, но безропотно кивает. Ему кажется, что теперь он зависим. И теперь ни одна совместная готовка не будет проходить спокойно.