Последний день небес.

Небо, нет, лишь его жалкое и непонятное подобие, окрасилось в неестественно красный цвет. Это было ярче огня, страшнее крови, ужасно душное, безграничное и забирающее последние надежды. Впрочем, надежд уже не было ни у кого. Абсолютно очевидно — всадники победили, Матерь Жизни освобождена, через считанные часы, если не минуты всех настигнет конец. Это будет сильнее и ужаснее небытия. Там не будет ни места ужасу, мыслям, своему миру, спокойствю. Когда, будучи живыми, мы задаёмся вопросом "а что будет после смерти?", мы полагаем, что нас ждёт рай или ад, муравейник, перерождение, путешествие по галактикам и измерениям, рассуждаем о настоящей и вечной пустоте. И именно последний вариант заставляет нас содрогнуться от настоящего страха и ужаса. Абсолютная пустота. То, что никакой человек не сможет себе представить в полной мере и понимании, как бы не пытался. Это ещё более непостижимое, чем изучение космоса, пространства и вселенных. Это то, чего не могут понять, узнать и прочувствовать даже сами Боги, создатели всего. И именно она, такая пугающая, загадочная, вселяющая неподдельный ужас, приближалась. А имело ли это всё теперь значение? Теперь роли не играет никакая мораль, никакие нравственные ценности, ориентиры, статусы, возможности и сила. Каждый может показать свою животную сущность, ангелы могут выпустить своего внутреннего демона, демоны же могут содрогнуться в последних и самых крепких объятиях матерей, бережно утирая друг другу слёзы, перемешанные с грязью и кровью. Однако, отчего то каждый продолжал проявлять сочувствие, сострадание, злость и печаль, отдавали последние минуты любви, а не чему-то низшему. Всё же во многих бессмертных, как оказалось, было больше человечного чем в людях. Всё предрешено. Матерь будто просто решила сжалиться и дать им считанные мгновения на прощание. Можно бороться до конца, но то лишь билет в один и тот же конец. Небеса никогда не видели столько ужаса, смертей, крови, перекрещенных лиц, застывших тел. Теперь небеса стали хуже земель, на которых были применены самые опасные оружия и эксперименты. Это стало завершающим событием в истории, что окрасит небо кровью всех живых и бессмертных. Астарот крепко ухватился пальцами за запястье Вики. Не отпускал. Не посмеет лишить их друг друга в последний совместный день. Пальцы то и дело периодически сжимались и разжимались. Беспокойно. С Вики хотелось провести больше времени, годы, столетия. Уничтожить своё жалкое бессмысленное скитание в мире, воссоздать настоящую жизнь, найдя смысл, найдя то, ради чего действительно стоит жить. А жить стоит, понятно стало не так давно, но совершенно ясно, ради Вики. И пусть он не признавался ей в этом ни разу, не было необходимости, а переступать через гордость — удел слабаков, так ему казалось, если это касалось отношений с Вики. Отношения с Вики в общем и целом редко когда поддавались законам логики со стороны обоих, но в том и был свой особенный шарм. Они как два слепых, глухонемых безумца следовали друг за другом, постоянно кусаясь, задевая друг друга, но удерживался один только благодаря другому. Переступают через трупы, кости, развалины. Входят в библиотеку, наполовину разваленную, но кажущуюся наиболее приличной среди всех возможных вариантов. Проходят через стеллажи. Раньше они казались бесконечными. Полностью заполненные книгами от самых старых до даже современных журналов, что казалось несколько удивительным для места, подобного этому. Сейчас же некоторые книги были повалены, стеллажи поломаны. И всё же даже так, в этом, казалось бы, хаосе библиотеки царил покой. Тишина. Здесь не было слышно плача, ругани, прерывающихся вздохов и признаний. Атмосфера стала более спокойной и приятной. Но могло ли быть в это время, а эти обстоятельства что-то приятное? Кажется, нет. Но когда Астарот остановился и порывисто прижал Вики к стене, показалось, что совсем мимолётное, но долгожданное счастье, вперемешку с муками, прямо здесь, перед носом. Точно ли метис? Не дьявол, не змей ли искуситель, яблоко раздора? Кажется, дьявольского в нем значительно больше. Это, конечно же, как посмотреть. Сейчас Вики назовёт его так, как ем будет угодно, нет, как им обоим будет больше нравится, от чего тела и души больше будут трепетать. В другое время его касания и внимание так не ценились. Бессмертные часто посмеивались над людьми, которые находили ценность в мелочах только после их утраты. И сами же оказались, окружённые такими же обстоятельствами, такими же насмешками Матери. А в глазах его, в таких голубых и холодных, продолжалось читаться лёгкое восхищение и всепоглощающая страсть. Так и виделась в них Вики, такая важная и властная, когда он по сей день остаётся на ступени ниже. — ты придурок. Я уже начала воспринимать тебя как равного мне. Позволяю тебе взойти на мой пьедестал, восседать на моем троне. — полушепотом проговаривает ему в губы признание. — позволяешь взойти мне, подняться вверх над головами других, делаешь исключение для меня, да и только. А сама всё равно стоишь сзади на ступеньке. На ступеньке выше вновь. Крутишь моей короной во все стороны, да безнаказанной за наглость и вольность остаёшься. — губами мазнул по щеке свою звезду. — играешь с разумом и телом, будоражишь душу. — настал последний день небес, пришёл и час расплаты. Астарот, не медли. — прерывисто выпросила, впиваясь пальцами в макушку метиса, накручивая пряди его волос на пальцы. На лице его возникла ухмылка. Они всецело пропитаны, казалось, грязью и похотью, желанием выплеснуть её. Но то была любовь. Любовь высокая, всепоглощающая. Губами раз за разом ловит вибрации в горле, руками бесстыдно обнимает вокруг груди, по спине. Позволяет себе всё, зная, что позволит и она. — нравится, Вики? А ведь когда-то ты отказывала мне в таком удовольствии, какая жалость, правда? Решила насытиться всем, понимая, что никто кроме меня не поможет тебе заполучить эти чувства? — говорит ч лёгкой насмешкой, но без злобы. Тешит своё самолюбие, а руками ведёт уже по груди. — а ты решишь отказать мне в этом, когда я здесь? Промолчал. — с приходом Всадников мы оба оказались в тени. Вот только в тени я жил всегда, а тебя со всех сторон обжигало солнце. Обжигало так, что ни одной тени не было там места. Но сейчас мы идём наравне. И это заводит меня ещё больше. Пальцами кружит по топу, пытаясь понять, как тот устроен. Время поджимало, терпение и силы тоже. Оттого, судорожно выдохнув от нетерпения и злости, разрывает одежду на ней. Смотрит на него с возмущением и злостью, кажется, готовая треснуть его чем-то прямо здесь и сейчас, что вызывает ещё больше веселья. — не злись так, звёздочка, этот кусок ткани тебе больше не понадобится. Ткань упала на пыльный и грязный пол, сразу поменяв цвет в более серый и темный. Увидь это Вики советница, побрезговала бы взять обратно и делать с этим что-то. Но война научила ценить всё: крошку хлебу, лишний кусок ткани. Глаза обоих не на долго опускаются к ткани. Да будет она там лежать до конца света. Затеряется. Никто больше её не найдет, обречена на одиночество, а вместе с тем, на покой. Вики что-то пробурчала под нос, но ругаться и высказываться не стала, когда одна из рук метиса уже нашла своё место на вздымающейся груди. Носом зарылся куда-то в изгиб шеи, ближе к волосам, улавливая их лёгкий и приятный запах. Нотки цветов? Как мило. Их бы воля, нежились бы там в углу вечность. Однако сейчас не одобрит. Ни Вики, ни Астарот. Потянулся к её губам. Взгляд на долю секунд стал необычайно ясным, каким-то серьёзным, почти что мудрым. — Вики, я люблю тебя. — прошептал серьезно. Как в последний раз. В один из последних раз. — ты знаешь меня всего время войны, а я знаю тебя всю свою жизнь. Губы Вики дрогнули. Хотелось улыбнуться, высказаться ему, но от лёгкого удивления и бабочек в животе слова в голове перепутались. Астарот ждать не стал и жадно впился в её губы своими. То был не просто сладкий и страстный поцелуй. То была попытка ухватиться за души друг друга. Они уже обладали друг другом всецело: и телом, и душой. Сейчас хотелось проникнуть куда-то за границы плоти, самому прощупать разум и душу Вики, истерзать и перевернуть там всё, заставить её рыдать от удовольствия, не только от физического, от душевного, невесомого. Опустился на колени. — в моих ногах валялся бы ты вечно, так? Ухмылка не сошла с его лица. Он лишь руками вцепился в элегантную и тонкую ножку, рассматривая щиколотку и пальцы. Постепенно, горячими, как, должно быть, огонь в аду, губами оставлял роспись поцелуями. — ты нужен мне.— бросила напоследок. То, что он мечтал услышать веки. То, каким он мечтал быть. Его стремление жить, его смысл существовать подле неё, даже если то существование значит мимолётные мгновения. Закинув её ногу на свою плечо, оставляет, кажется, целый сад поцелуев-цветков. — Вики, давай сгорим в этой страсти вместе. Будем сгорать сами, сжигать всё на своём пути. Будем метаться в объятиях огненной геены. * * * А в небе зияет дыра. Отправляет всех в один конец, в настоящую пустоту. В ту пустоту, которую никто иной никогда не мог себе представить. И растворяются тела и души друг в друге, и исчезают в мире слёзы, ненависть, любовь. И лишь останется после них история. История борьбы, история любви, история с понятным и очевидным для всех концом, но про существ с несгораемыми глазами и душами. И быть может, однажды воссаздатся мир, где они будут счастливы или будут вместе. Здесь же более не будет никого.