обещай, что не сбежишь

Вместо боёв один на один выпадают прятки. Сугуру не столько расстроен, сколько озадачен: и кому пришло в голову добавить бумажку со столь глупым соревнованием? Он смотрит на Масамичи: тот зажимает переносицу пальцами, хмурится и перечитывает размашисто выведенный иероглиф на клочке, словно тот выдаст хозяина почерка, стоит только высмотреть его имя среди чернил ручки. Движение справа раздражает зрение, и Сугуру косится на раскачивающегося на школьном стуле Сатору. Он выглядит донельзя довольным: это видно по сверкающим глазам даже сквозь тёмные стёкла очков и по широкой, почти кошачьей улыбке. Уж больно хочется сдвинуть ножку стула, чтобы тот повалился на пол, выбивая всё веселье из белобрысой головы — и находись они в классе, Сугуру бы так и поступил. Всё в нём выдаёт его небольшую шалость, достаточно быть знакомым с Годжо Сатору, чтобы знать — подобная выходка вполне в его стиле. Но Масамичи не замечает или делает вид, что не, откладывая выволочку на попозже, когда они не будут окружены студентами киотской школы. Он устало выдыхает и принимается объяснять правила. — Из каждой школы по одному водящему, победа достаётся тому, кто отыщет большее количество игроков по истечению времени. На игровом поле, которым является территория школы, мы установим завесу, не позволяющую видеть чужую проклятую энергию. Нанами раздражённо выдыхает, стоит его имени прозвучать, когда Масамичи объявляет тех двух несчастных, на долю которых выпадет поиск кучки студентов в школьных закутках. То, насколько эта игра приближена к обычным человеческим пряткам, несомненно, удручает, ведь даже выпади роль водящего Сатору или самому Сугуру, им бы пришлось пользоваться только собственными ногами и знанием территории. Позволь им использовать проклятую энергию, игра закончилась бы в считанные минуты. — У вас полчаса на то, чтобы спрятаться и полтора на поиски, — объявляет Масамичи, выгоняя всех из кабинета, с подозрением косясь на довольного Сатору.

***

Сугуру чувствует, как его гениальный план, — суть которого заключалась в том, чтобы спрятаться в тихом и неприметном месте, отсиживаясь там до конца игры и, по возможности, не пересекаясь с Сатору, — трещит по швам с ужасным треском. Потому что в одном из коридоров его нагло хватают за руку и запихивают в узкий тесный шкафчик. Сугуру успевает внутренне подобраться, ожидая, что в него могут прилететь чьи-то не самые чистые вещи, но, вместо этого, в его лицо врезается чужое. Дыхание у Сатору горячее, до того сладкое, что внутренности сводит, а глаза едва ли не светятся в почти непроглядной темноте от идиотской выходки. Довольный донельзя, ведь теперь Сугуру от него точно не сбежит. Не тогда, когда снаружи так не вовремя объявляется конец отведённых тридцати минут на то, чтобы спрятаться. Он искренне надеется на благоразумие Сатору, что тот не станет выяснять их отношения в максимально неподходящий момент, да ещё и в подобном месте. — Не хочешь объясниться, Сугуру? — выдыхает недовольно, заполняя пространство приторным запахом клубники. Зря надеялся, выходит. Как будто Сатору может по-другому, будто способен упустить возможность вывалить своё непонимание, пока они находятся в идеальной ловушке. — О чём ты, Сатору? Отчего-то хочется задержать дыхание: оставлять своё на чужих губах и ощущать чужое на своих кажется неправильным, до сжимающегося сердца волнительно. — Прекрати, — Сатору закатывает глаза и подобной неловкости явно не испытывает. — Сколько ещё собирался от меня бегать? Жалкое «я не бегаю от тебя» застревает в горле подобно особо мерзким проклятьям, вынуждая эти слова проглотить, потому что будь те правдивыми, он бы не прижимался спиной к нагретой поверхности шкафчика, а его нога не была бы зажата между чужих бёдер. На самом деле, причин избегать Сатору предостаточно: те наслаивались друг на друга день за днём, убеждая в правильности собственного решения, подпитываемого банальным страхом, но сейчас они грозят раствориться в пропахшем клубничной сладостью воздухе, в который раз наталкивая на ошибку. И только остатки здравого смысла подсказывают, что не стоит поддаваться желанию узнать, хранят ли ещё губы Сатору вкус клубники или та осталась лишь в дыхании. Всё же они не так долго находятся в тесном замкнутом пространстве, чтобы терять контроль так быстро. Будь они обычными школьниками, прячущимися на вечеринке от посторонних глаз, Сугуру обязательно бы над собой посмеялся: столь упорно убегать от своего лучшего друга по причине абсолютно неуместной влюблённости, всеми силами отрицая собственные чувства — глупо, особенно, когда всё, о чём он мог думать — это Сатору. Вот только ему остаётся лишь снова понадеяться на чужое благоразумие и осознание, что испытывать эти накрывающие с головой чувства в их реальности неправильно. Пускай они и сильнейшие. — Это ты прекрати, Сатору, — шепчет Сугуру, слегка ёрзая в попытках отодвинуться подальше. Если в их положении это вообще возможно. — Ты ведь знаешь, что мы не можем. Не здесь. Уточнять, что под здесь он имеет в виду вовсе не тесный тёмный шкаф, а магический техникум, страну, целый мир, не стал, потому что Сатору поймёт. Всегда понимал, но подчиняться почему-то отказывался. — Признай, что ты просто струсил. Сугуру уверен, что ни в каком подтверждении Сатору не нуждается, видит ведь и знает всё сам. Мысль о том, чтобы озвучить поселившиеся в голове страхи, кажется неожиданно унизительной. Как позволить вскрыть грудную клетку, выставить напоказ свои слабости. И Сугуру понимает, что это, как минимум, глупо, ведь перед ним Сатору. Тот самый Сатору, знающий каждый его секрет, с которым они прошли через многое, держащий в своих руках его сердце. Тот самый Сатору, мягкость губ которого до сих пор ощущается фантомным прикосновением на его собственных. Сугуру привык сбегать каждый раз, когда и без того тонкая грань их дружбы грозила быть окончательно стёртой. Это всегда висело между ними не высказанными словами, тянулось вместе с наполненными мешаниной эмоций взглядами, оседало жгучей тяжестью прикосновений. Сатору влюблён в Сугуру. Сугуру же продолжает бежать от собственных чувств, то и дело спотыкаясь на неровностях. — Именно, Сатору, — выдыхает он в губы напротив, подавляя накатившее волной желание податься вперёд. В их положении это мимолётное наваждение вполне можно было бы объяснить нелепой случайностью в попытке устроиться поудобнее в тесном пространстве. — Мы ведь ничего более, чем оружие в руках магического мира. Наши чувства совершенно неуместны, учитывая то, что кто-то из нас может умереть в любой момент. — Да, кто угодно может погибнуть, но не мы. Мы же сильнейшие, Сугуру. Забыл? Сатору каким-то образом удаётся оказаться ещё ближе: они сталкиваются грудными клетками, расстояние между губами сокращается настолько, что малейшее движение грозит закончиться прикосновением, а пах Сатору проезжается по ноге, отчего у Сугуру сводит лёгкие, лишая возможности дышать. Сугуру привык сбегать, а потому собирается сделать это снова: упирается руками в чужую грудь, отодвигая, чтобы получить хотя бы призрачную иллюзию личного пространства. Вот только Сатору не позволяет — запястья тут же оказываются в плену длинных пальцев, а щека ловит горячее дыхание. Сугуру прикрывает глаза и медленно отсчитывает секунды до собственного падения. Три, две, одна — новая совершённая ошибку в копилку к сотне ей подобных. Губы у Сатору действительно до сих пор хранят сладость то ли самой клубники, то ли клубничного десерта — Сугуру не возьмётся утверждать, он ведь перестал от него бегать только когда Масамичи наказал собраться в зале для объявления следующего этапа соревнований, а потому совершенно не знает какой очередной сладкой гадостью Сатору набивал свой желудок. Он отвечает неуверенно, медленно раскрывает губы, чтобы тут же почувствовать скользнувший между ними язык. Этот поцелуй не похож на все предыдущие, порой выхваченные украдкой, сейчас Сатору уверенный и настойчивый, выводит собственное имя на губах, словно это поможет вымыть из Сугуру все те отравляющие сомнения, преследующие его с каждой проведённой рядом секундой. А затем Сатору притирается ближе, позволяя ощутить то насколько он возбуждён, окончательно выбивая из лёгких воздух и последние крупицы способности мыслить здраво. Это не первый раз, когда Сугуру становится не только свидетелем, но и причиной чужого возбуждения, но впервые это настолько оглушающе, что тяжело сдержаться и не качнуться в ответ — совсем слегка, разделяя сумасшествие на двоих. Прерванный поцелуй походит на издевательство, изощрённое наказание, и Сугуру уже собирается забыть каждое сказанное ранее слово, притянуть Сатору обратно, потому что распадаться с его губами на своих уже почти не страшно. Но Сатору упирается своим лбом в его, дышит тяжело и загнанно, и смотрит прямо в глаза — Сугуру только сейчас обращает внимание на то, что тот без очков. В груди настойчиво разливается липкое неприятное чувство подвоха, словно вот-вот раздастся голос Нанами — или другого водящего, имя которого напрочь забылось, — и им придётся вернуться в реальность, обнулить всё то подобие прогресса, потому что Сугуру не уверен, что сумеет набраться смелости, чтобы поговорить. Но потом Сатору сильнее вжимает его в стену шкафчика, двигается слегка, и Сугуру отвечает тем же, пока они не начинают тереться друг о друга, до того медленно, что сперва это могло бы показаться случайностью, если бы Сатору не качнулся бёдрами вперёд сильнее, отрезая все сомнения. Рука его скользит вниз по груди, талии Сугуру, ложится на поясницу, чтобы притянуть ближе, а вторая гладит щёку, забирается в волосы, треплет аккуратно собранный пучок, и Сугуру не выдерживает ту острую необходимость ощутить мягкость чужих губ. Сатору стонет прямо в поцелуй, ни на мгновенье не переставая двигаться, — лишь ускоряется, когда язык Сугуру проникает в его рот, а пальцы невесомо гладят чувствительную шею. От этого приглушённого звука внутри всё сжимается сладким спазмом, оседая в паху. Рука сама тянется вниз, накрывает чужие бёдра, сжимая и не позволяя отодвинуться слишком далеко в попытках получить больше удовольствия. Поцелуй сладкой патокой перетекает с губ к шее, посылая по телу толпу мурашек от судорожного выдоха Сатору, — чересчур громкий для сложившейся ситуации, рискующий выдать не только место их нахождения, но и открыть природу их отношений всему техникуму. Поэтому Сугуру возвращает свои губы обратно, проглатывая очередной стон, и принимается быстрее толкаться в чувствительную плоть, скрытую под форменными штанами, чтобы как можно скорее покончить с развернувшемся здесь безумием. Частью сознания Сугуру успевает подумать, что им повезло, что последний стон, после которого по телу разлилась приятная слабость, а в штанах стало противно липнуть, приходится аккурат в поцелуй, потому что именно в этот момент за дверью слышаться шаги. — Ты слышал это, Кенто-кун? — в бодрости чужого голоса угадывается Хайбара. — Кажется, здесь кто-то есть. Нанами в ответ молчит, словно пытается прислушаться к тяжёлому дыханию совсем рядом, отчего Сугуру пытается не дышать совсем, в отличии от Сатору, который мажет горячими губами по открытому участку шеи и дышит так громко, что не услышит его только глухой. — Сомневаюсь, — недовольно произносит Нанами. — В эти шкафчики даже такой идиот, как Годжо не станет прятаться. Сугуру давит смешок: Нанами либо действительно верит в свои слова, либо до того догадливый, что пытается избежать неловкой ситуации, которая, несомненно, возникнет сразу же, стоит им открыть дверцу. В любом случае, Сугуру ему благодарен, потому что Хайбаре достаточно этих слов, чтобы последовать за стремительно удаляющимися шагами Кенто. — Чёрт, Сугуру, только посмей сбежать от меня после всего, — он вздрагивает от обжигающего шёпота на коже, но не может подавить улыбку. — Не сбегу, — обещает он, игнорируя внутренний голос, кричащий о том, что это очередная ложь.

***

Пожалуй, Сатору напрасно надеялся, что после произошедшего на программе обмена всё изменится. Стало только хуже, потому что если раньше Сугуру игнорировал любые попытки поговорить о том мокром поцелуе под влиянием алкоголя в комнате Сёко, пока она ходила за сигаретами, то сейчас он избегает самого присутствия Сатору. После одержанной победы и заслуженного выходного, Сугуру отказался от предложенного Сёко пикника у реки, чтобы посмотреть на праздничные фейерверки, скомканно бросил извинения, а спустя пару дней Сатору совершенно случайно узнал, что тот самостоятельно напросился на миссию у Масамичи. Где-то глубоко в душе Сатору понимает, что Сугуру руководствуется не столько страхом признать свои чувства, сколько здравым смыслом, потому что он прав — в их мире сильная привязанность к кому-либо обязательно закончится страданиями. Но разве, в то же время, это не является достаточной причиной для того, чтобы ухватиться друг за друга сильнее, смакуя каждое проведённое рядом мгновение, пока не настанет неизбежность расставания? Расставания, в котором так уверен Сугуру, в которое сам Сатору не верит. На самом деле, осознание того, что Сугуру допускает малейшую мысль об этом самом расставании, их погибели, вонзается в сердце раскалённым кинжалом, с особым усердием прокручивая рукоять при каждом отказе. Сам Сатору готов пойти против собственного клана и всего мира, если это будет означать жизнь рядом с Сугуру, позволяющую открыто демонстрировать свои чувства без опаски, без нужды подстерегать Сугуру в тёмных коридорах, не дожидаясь момента, когда они останутся одни, чтобы позволить себе чуть больше дружеского касания. После которого Сугуру снова примется делать вид, словно между ними ничего не происходит. Дни текут мучительно медленно, походят на изощрённую пытку, и даже парочка одиночных миссий никак не добавляют скорости их течению. Сатору чувствует себя одним из подопытных Сёко, которого та разбирает по кусочкам с особым трепетом и осторожностью, внимательно разглядывая внутренности и неровности кожи. Потому что Сугуру не появляется уже неделю, а это слишком долгий срок для мага его уровня, пусть и на одиночной миссии. Ворваться в кабинет Яги и потребовать местоположение Сугуру, чтобы тут же отправиться на подмогу, мешает сам Масамичи, вызвавший на разговор. Тот выглядит помрачневшим и уставшим, даже больше, чем обычно, словно ночи он проводит за созданием новых кукол вместо полноценного сна, и от его вида Сатору тушуется. Вся злость мгновенно испаряется, но только для того, чтобы хлынуть с новой силой, едва не сшибая с ног, потому что Яга молча кладёт на стол исписанный лист бумаги. Сатору никогда не думал, что настанет момент, когда неумение читать покажется спасающей жизнь необходимостью. Слова плывут перед глазами, тело холодеет, а бумага мнётся под пальцами. «Все 112 жителей были найдены мёртвыми» «Массовое убийство» — Что это такое? — цедит Сатору сквозь зубы. «… к убийству причастен Гето Сугуру» — Не вынуждай говорить этого вслух, Сатору, — просит Яга. Но Сатору его не слышит, у него в ушах гулом отдаётся пение цикад и шум собственной крови. Он не верит. Не верит ни единому слову. «Гето Сугуру приказано казнить» — Чёрта с два я поверю в этот бред, — Сатору кричит, бросая лист на пол. Каждое слово — наглое вранье. Сугуру не мог, он обещал. Обещал, что не сбежит, что останется рядом, и Сатору с радостью остался бы просто друзьями, продолжая кружить над той тонкой гранью, которую он посмел стереть. Только бы всё оказалось неправдой. Но Яга молчит, уводит взгляд, устало трёт переносицу, и что-то внутри рассыпается пеплом. Возможно, так ощущается разбитое сердце. Чёрт, Сатору считал, что нет ничего больнее попыток Сугуру его избегать. Как же он ошибался. Он должен найти Сугуру. Найти и потребовать объяснений, потому что не поверит, пока не услышит всю правду лично от него. Вот только Сугуру не появляется в техникуме, не появляется в общежитии, игнорирует любые попытки до него достучаться, отчего Сатору кажется, что он находится на грани нервного срыва. Будь он невиновен, не стал бы прятаться. А затем Сугуру объявляется сам, подтверждает каждое выведенное в отчёте слово, говорит до того расплывчато, что Сатору сомневается в собственном разуме. Потому что Сугуру признаётся, что всё это время был не в порядке, а Сатору этого даже не заметил. Он не соглашается на уговоры вернуться в техникум, несёт полный бред об уничтожении немагов и уходит. — Хочешь убить — убивай, если в этом есть смысл. Сатору задыхается. От боли сводит лёгкие, мешая дышать, эта боль давит на рёбра, крошит сердце, но Сатору всё равно не может сделать то, что нужно. Плевать, что Сугуру преступник, планирующий геноцид, ускользающий сейчас из его рук — он не может. Какое бы зверство он ни совершил, он останется тем же Сугуру, с которым они набивали животы в KFC, дурачились на уроках, выполняли вместе каждую миссию. Тот самый Сугуру, который беспощадно вырвал его сердце и забрал с собой. Сугуру ушёл и оставил после себя лишь наполненную вещами комнату, нетронутую пачку сигарет, купленную под уговорами Сёко попробовать, пуговицу с форменной рубашки, и пустоту в том месте, где должно быть сердце. Сатору не позволяет вынести его вещи из комнаты, переселяется туда сам, носит чужую одежду, вдыхая ещё сохранившийся запах. Он сжимает пуговицу в кулаке, совсем её не отпускает и не покидает комнату на протяжении пары длинных дней, пока Сёко не вытаскивает его под предлогом чрезвычайно важной миссии от Яги. Время тянется бесконечной вереницей дней и недель, осень сменяет лето, а Сатору кажется, что и в душе, и на улице навеки поселилась зима, вытащив из жизни все краски. Он ломает голову над причинами, перебирает воспоминания, но те приносят за собой лишь боль вместо ответов, и Сатору сдаётся. А затем, когда краски мазок за мазком возвращаются, а пустота постепенно затягивается, глаза вылавливают в толпе знакомую рассыпь чёрных волос и всё рушится в одно мгновенье. С той же силой, с какой на Сатору обрушиваются чужие прикосновения, не оставляя ни одного нетронутого места, а губы шепчут то, что хотелось услышать несколько лет назад. Сатору отвечает с оглушительной нежностью и любовью, на которую, как ему казалось, он больше не способен, и думает, что выдержит всё, даже если для этого придётся распасться на кусочки и собрать себя заново.