Чудовище

      Нежнее чудовища Тойе не приходилось видеть. Обходительнее, слаще, сладострастнее, в любвеобильности Акито не было равных. Теплый, температуры домашнего пушистого кота, мягкий до колик, но упрямый и в ослиной упертости не знающий границ. Колкий на язык, грубый по отношению ко всему, что проходит в его жизни по касательной, но обольстительный, "топкий", в тресину захватывающий не по колено, а сходу капризно хватающий за горло. Его любовь, как медикаментозный больничный смог — резкая, едкая, но необходимая. Липкая, зыбкая, абсолютно, безнравственно и беспринципно требовательная, подслащенная сахарозаменителями, химозная. Но Тойе в радость, и это, должно быть, основа всех основ. И мысли вязже дегтя рядом с Акито, слаще патоки.       "Настоящий зверь", — думает Тойя, глядя на пластиковый контейнер с выпуклыми, прозрачными ребрами с затекшим внутрь кремом. Белым, пушистым, как мыльное, вспененное облако, кремом, припорошившим свежий, упругий бисквит, прорезиненный ягодной начинкой. Смотрит на Акито, что раздирает липкую плоть чизкейка, как недавно убитое животное, и думает о том, с каким голодом приготавливается эта обедня. Соизмеряет, равен ли его голод жажде Акито. Тем временем крем мажет худые руки, пальцы вязнут в нем, как в белилах, прохладных, влажных, марких. Тойя любуется: Акито сминает торт дрожащими ладонями, стискивает до твердости глины, следом разжимает пальцы и дает потрохам коржа как губке впитать взбитый руками крем. Начинка вытекает призывно яркая, алая, настолько явственно пахнущая, что сладкий смрад доходит до Тойи сиюминутно, когда скрюченные в истоме пальцы Акито настигают ее, пробуравливая слои торта с торца. Конфитюр похож на кровяные сгустки, мелкие ягоды перемешиваются со сливками, оседают на коже глянцем розовой рвоты. Тойя с томлением смотрит за тем, как Акито искушается сладостями, с некоторой дикостью перемешивает сдобу до состояние силосной каши, откровенно, только рядом с Тойей, обнажает кривые зубы и вонзает их в клубничное мессиво, дошедшее до кондиции. Раздирает, мешает, мнет, скребется о пластик хрустящей упаковки, болтая ногами под столом, ест без тени смущения, с полным, апогейным удовольствием мычит сквозь губы, извалявшиеся в креме и мальвово-красном джеме пальцы облизывает. Почти не жует и глотает, запрокинув кверху голову. Облизывается и повторяет по кругу: потрошит, кусает и стонет.       Тойя, отданный в дань, возложенный на алтарь любви к Акито, наблюдает за его голодом, сорвавшимся с цепи, как за необласканным зверем, одичалым, страждущим до нежности крема, до комкистой сладости пирога, и думает, что собою мог бы вполне достойно заменить простой, бесхитростный, желудочный вой. Что всю свою разжижженную и изнеженную любовь он бы преподнес Акито, стоя на одном колене. Мысли вьются, оседают, слоятся, как любимый кусочек Наполеона, оставшийся нетронутым после ужина. Кроме сладкого пахнет искрящимся страстным, жадным, пряным, Акито, возможно, не чувствует, а Тойя, напротив, уж очень расчувствовался. Но не желая отвлекать любимого Акито от насыщения, смирно сидит, кусает губы, скрючивает вспотевшие пальцы на ногах, только бы себя унять. Пока он истекал соками обожания, торт был варварски обгрызен с двух сторон, должно быть для того, чтобы выпить досуха всю по-медовому тягучую начинку.       Зубы скрипят от приторности, пальцы болят от сдавивших их конвульсий. Акито ослабевает, его дух расходится, как штиль на морском побережье, жажда меркнет, гомон трескучего пластика утихает. Тойя выступает на замену чизкейку, окунает пальцы в опавший крем, и преподносит его Акито, будто себя маскируя за жиденьким сахаром. Акито с небывалой охотой принимает пальцы внутрь рта, облизывает, опутывает густой слюной фаланги, язык немотно бьется о подушечки пальцев, губы причмокивают, стоит руке Тойи высвободиться, растягивая леску слюны. Их время мгновенно ускорилось, тела высвободили, раскрыли душегубные пары страсти и вожделения, Акито вспыхнул от вида чужого желания, а Тойя погорел, потому как желание было невыносимым.       — Понравилось?