Энеида Дидоны

Альдефонсо,

      В тот вечер, помню, я долго не покидал походного шатра, лёжа на спине в одиночестве и упираясь взглядом в его полог — сыромятную кожу не то дикого борова, не то здешнего, островско́го вола. Уже не первый день наведывалась в мою голову та беседа, что случилась между мной и Фридесвидою июньской ночью, тоже, припоминая кстати, на одном из полевых привалов.       Она всё вороча́лась и вороча́лась туда без конца, подобно незримой, но ничуть не менее назойливой от того мухе. Казалось бы, забот в ту пору и без того было немерено: отпрыски Рагнара Судьбознамённого, как тебе, наверное, известно, вторглись в мерсийский Сноттингахам, добрая часть приспешников по приплытии разошлась с нами иными дорогами, Свен Бычья Шея, наконец, предал Великую Летнюю Армию и снова от нас улизнул… Но всё одно — ума не приложу почему — сверх всего покоя не давала мне именно та несчастная беседа.       “Мы странствуем вместе уже долгое время, Фридесвида, — начинал, кажется, я, обеспокоенный и взволнованный уделом твоего письма потентату Уэссекса, — и наша дружба, по крайней мере, на мой взгляд, становится только искренней. Признаться честно, настолько отчаянно, мне кажется, другому воину я сроду еще не доверялся… На самом деле, меня даже дивит то, как хорошо, вопреки всему, мы друг к другу относимся. Доля моя была нелёгкой с тех пор, как я оставил Родину за-ради берегов Севера, и доверять чужим людям мне было непросто. Тебе, однако, завоевать моё доверие далось с такой лёгкостью, что это едва ли не пугает меня”.       “Плохого нет ничего в том, чтобы доверять тем, кто так же сильно доверяет тебе, Бодо”, — ответила она, помнится, с простодушной улыбкой.       Я поблагодарил ей тогда, и на время мне действительно стало спокойнее от этих слов. Но, размышляя об этом впредь, я ничего с собой не мог поделать: всяческие догадки донимали меня одна за другой. По моей вине жизнь этой юной девушки, воспитанницы монастыря в Семицарствии с именем Энглаландия, изменилась навсегда, судьбина разлучила её с недужной матерью посреди смертоносных, обузданных северянами вод. И тем не менее, весною того года Фридесвида Милосердная со своим ополчением вызволила меня из двухгодового датского плена, благородно простила мне мой поступок и дозволила место в стене своих щитов. Скажи, прасын це́саря Ранимиро и верный мой друг, великодушия такого совершают ли задаром?       Скромные шатровые покои свои, с которыми уже скоро простился, делил я вместе с конными застрельщиками из Аквитании, истыми и верноподданными нашему дуксу христианами. Походный лагерь был на ночь разбит нашим войском на крутом холме посреди широкого поля, периметр его весь, опричь единственного входа и выхода, был огорожен точёным частоколом. Солнце в тот час заходило вслед фуражирам и разведчикам, что возвращались из ближайшего леса.       Всякому это временное укрепление своей бурностью без преувеличенья бы напомнило Собрание (иль «Тинг», ежели по-их) нурма́нов, а то и астурийскую торговую факторию. Римляне почти не строили таких во Британнии, а древние поселения их, что ещё не сравнялись здесь с землёю аль не заселились англосаксами, можно было счесть по пальцам; если верить (а я более, чем верил) словам Фридесвиды, однажды она в одном из таких уже побывала…       Но не буду, пожалуй, отступать от темы. Прогуливаясь по приплюснутой холмовой вершине, я пробирался меж намётов, малых и больших, ноздрями втягивал дым разобщенных костров, на которых кипятились похлёбки, а ушами внимал оживленному разноязычному гаму дружной рати. Чем ближе я подбирался к середине лагеря, тем труднее становилось разминуться с идущими навстречу солдатами, несущими к своим кострищам копны хворосту. От дневной дороги я устал и пробился на голод не меньше, чем все они, но тогда мне было совсем не до отдыха.       Добравшись наконец до кочевого лазарета, я убрал в сторону одну из его занавесей. Фридесвида, как я и догадывался, находилась здесь: с глиняной кружки она поила раненого англа, лежащего у входа. Другим увечным был неподалёку занят Агафинос. Брунгильда, суетясь стоя, чем могла помогала обоим лекарям.       Когда молодой боец допил, прирождённая врачевательница погладила его по кудреватой голове и заботливо поцеловала в чело. Её досягавшие рамён волнистые волосы отливали серебристо-сивым как всегда ясно.       — Мне… даже уязвить никого не удалось, — с уничиженьем просипел тот.       — Ты вёл себя храбро, — поспорила она, не выпуская его голову из рук.       — Дукс, — мне чуждо было отвлекать ей в сий час, но я был уверен в неотложности дела, с которым явился.       Поднявшись, она весьма удивлённо, но ещё приветливо повернулась ко мне.       — Встреть меня у лошадиной привязи, коль покончишь с врачеваньем, — расстался с чинопочитанием я. — Мне нужно с тобой поговорить.       В озабоченном недоумении Фридесвида молча кивнула и возвратилась к лазаретным хлопотам.       Уже смеркалось, когда Милосердная в одиночку присоединилась ко мне у конного табуна, что пасся на огороженном склоне. После ухода за ранеными её глаза всегда становились чуточку тоскливее: каждый раз ведь она отнимала от своей души крупицу, усыпая подопечных платонической опекой. Разбитый лагерь продолжал шумно жить своей жизнью в стороне, без нас двоих.       — Бодо? — остановилась поблизости она, йотой лишь ниже меня, но многим в своём благодушном и ещё юном лице, несомненно, милее; очами, на выдержку, что голубее небесной тверди, да хоть коротеньким носом c особым, какого редко видать, вогнутым переносьем.       — Я не знаю, как будет лучше этого сказать, но это должно быть сказано.       — О чём же ты?       — Позволь докончить. Уже давно я замечаю, как тяготит тебя к моей компании, что улыбаешься ты мне теплей, чем остальным поборникам, и не медлишь раскрываться до душевных глубин. Всё это, может, и не так удивительно, если вспомнить о нашей общей и долгой истории. Но что-то подсказывает мне, что дело кроется не только в этом. Что у тебя начинают возникать ко мне особенные чувства, Фридесвида.       С минуту мой дукс ещё растерянно и нерешительно мялась, беззвучно открывая рот, но в один момент окончательно смирилась и, опустивши взгляд мне в ноги, промолвила:       — Что ж, возражать, должно́, уже бесполезно… Это всё правда так. Я поистине восхищаюсь тобою, твоими мужеством и отвагой, твоей приверженностью добронравного идеала. Такого восхищения я не испытывала ещё ни к кому в своей жизни, кроме Бога, что прежде занимал собой всё место в моём сердце, — она оторвала от земли розовощёкий лик. — Во многих своих несчастьях и мирских несправедливостях я готова Его укорить, но навсегда останусь благодарна Ему за то, что он сплёл наши ви́рды воедино и дал мне шанс знать тебя ближе, Бодо.       Тяжесть, с которою я в тот миг вздохнул, порядочно ей насторожила.       — Боюсь, я должен предупредить тебя. На родине, в Кантабрии, у меня есть женщина. С нею, — я было помедлил того упоминать, — восьмеро детей. Мне жаль сообщать тебе этого, но я, как человек семьи, намерен сохранить свои обязательства перед нею. Ты должна разуметь, что между нами двумя никогда ничего не случиться.       Я видел, как стыдливая краса холодела и отмокала от её щёк. Сведённые поначалу судорогой шока, черты делались всё сдержанней и полнее флегмы. Совсем скоро привычное самообладание воротилось в её выражение, кажущееся теперь равнодушным.       — Можешь не беспокоиться. От сих пор наши взаимоотношенья ограничатся лишь теми, что существуют меж военачальником и ему подначальным.       Развернувшись, она настолько же спокойно побрела в сторону лагеря. Я догадывался, что дукс сдерживала слёзы, пока говорила мне последнее, но не мог быть уверен.       В сий час я гадаю, мой честнейший цесарь: как, окажись в моём положении, поступил бы ты? Верность честны́м принципам я счёл важней целости хрупкого, молодого сердца, но скоро перестал верить, что поступил право.       Скажи, винишь ты меня и порицаешь ли, читая это?       Как бы то ни было, каждый день с той поры я уже делаю того достаточно сам.

Твой верный и покорный слуга, Бодо Вимараниз из Малакории