Сигарета.

С того момента как Кейске Баджи ушел со Сватонов все пошло по пизде. Кейске раздумывает обо всей этой залупной ситуации, сидя в переулке перед его двором, а дым от зажженной сигареты разлетается по ветру. Делая очередную затяжку парень задумывается о причине. Почему он так поступил? Да все легко и просто. Слежка за Кисаки, который хочет запудрить мозги Майки, как будто он сам с этим не справляется. Надо еще добавить, что ему было больно прощаться так со своими друзьями, рассорится и заставить их в себе разочароваться… Это самое ужасное в его плане. Но он был готов к этому. Готов был к тем взглядам, что последовали ему в след, смотрели в спину так преданно, как будто он последний предатель. Хотя, это правда. Ведь он их предал, предал Свастонов, предал своих ребят, друзей, Майки. Баджи неоднократно раздумывал чем может закончиться эту ситуация, он даже предполагал, что возможно, умрет в той драке. Ведь Кисаки та еще скользкая мразь. Но его друзья того стоят, он предумышленно не обращает внимания на трясущиеся руки. Вторая причина это… — Кейске, — его мысли прерывают. Знакомый силуэт не спеша идет к нему, держа руки в карманах своих брюк. — Мама не спалит? Баджи непонимающе хмурится. — Идиот, ты куришь рядом со своим двором, а ты знаешь какие тут противные бабульки. — Кадзутора садится рядом с Кейске, перехватывая у него сигарету. Баджи тут же подскакивает и оглядывается по сторонам, не смотрит ли кто? Видит лишь бабусек, сидящих на скамейке к ним спиной. Выдыхает. Значит и мама не спалит, наверное. Он не может утверждать такое, ведь был уверен, что мать обязательно все узнает. Кадзутора на это лишь насмешливо хмыкает и делает затяжку. — Чего я пришел-то, — Ханемия затягивается сигаретой и выдыхает дым куда-то вверх и прикрывает глаза, — Завтра… Завтра на Хэллоуин будем драться с Тосвой. Кейске замирает от этих слов. Где-то внутри появляется ком, он тянет вниз и не даёт почувствовать себя свободным. Кадзутора по-видимому чувствует настроение своего друга, поэтому поворачивается и кладет свою руку на шею Кейске. Его рука холодная, отчасти вспотевшая, заляпанная грязью и остатками засохшей крови. «Видимо отпиздил кого-то,» — мимолетно пролетает мысль в голове Баджи. Бывший капитан второго отряда Тосвы чуть расслабляется под касаниями Кадзуторы. Он подставляется под руку парня, давая безмолвное разрешение зайти дальше. Ханемия продолжает давать Кейске свои ласки, касаясь шеи, спускаясь чуть ниже. Такие касания дарят спокойствия Баджи. Дают расслабиться и отдаться этому теплу, которого он так желал. А Кадзутора всегда давал ему такие ласки, раз за разом, не прося ничего взамен. Горящие золотые глаза осматривают расслабленную позу сидящего парня напротив. Они поглощают его, запоминает все детали в этом образе. Доверие, открытая поза, хрупкая тишина и запах сигарет. В этих усталых, светло-карих глазах плещется смирение. Кадзутора злится. Очень сильно злится. Этот гнев красными пятнами отображается на белоснежной коже, кровь кипит, так и хочется что-нибудь ударить, выпустить весь свой гнев. Кулаки сжимаются, Ханемия смотрит в никуда невидящим взглядом всеми силами, удерживая свою злость внутри. Его отрезвляет полузадушенный всхлип Баджи. Ханемия дергается и отступает в испуге, сразу же убирая руки с шеи Кейске. Пульс бешено скачет. Он…Он причинил боль Баджи. Боль. Причинил?.. Дыхание прерывистое, он вспоминает как отец так же причинял боль маме, сжимал её хрупкую шею в свои сильных руках, как она хрипела и просила остановиться. Он плакал, прося отца остановиться, лежа в луже своей рвоты и желчи. — Кадзутора!… — Кейске взял руками его лицо, смотря ему прямо в глаза. В них плескалось искреннее волнение, его руки дрожали, хотя Ханемия отчетливо видел красные следы на шее Баджи. Следы… которые обязательно потом останутся на его теле синяками… Он виноват, виноват во всем. — Ханемия! Черт возьми, ты не виноват. — Я…— голос звучит до жути надрывно и хрипло, будто он пробыл в пустыне без воды днями. — я виноват.. я причинил тебе боль. Почему ты всегда прощаешь меня? Слезы льются рекой, Ханемия смотрит на Кейске и тянет свои трясущиеся руки к его лицу. Он останавливается в считанных сантиметрах от лица Баджи, взглядом спрашивая действительно ли ему можно..? Баджи первым продается ему навстречу и целует. Жадно, страстно, но в то же время нежно покусывая его губы. Ханемия нуждается в нем, в этом поцелуе, в этих прикосновениях как в воздухе. БаджиБаджиБаджи. Только Баджи. Ханемия перехватывает инициативу и ведет Кейске, хватает его волосы и оттягивает их назад, жесткости в его действиях никогда не отнять, он не может от этого избавиться, но Баджи принимает. Он всегда принимает все, что дает ему Кадзутора. Без слов, просто потому что это он. Их губы наконец разъединяются и Ханемия прижимает Кейске к стене в этом переулке. Расцеловывает его нежную, нетронутую шею. Лижет, целует и так по кругу. Кейске не отодвигает его, позволяет делать ему все, что захочется его душе. Ханемию ведет от такого Баджи. Податливого, всепрощающего и позволяющего ему все. Они тяжело дышат и Кадзутора наконец отстраняется. Дорожки засохших слез аккуратно слизывает Баджи , оставляя приятную влажность на его лице. Это помогает Ханемии успокоится. — Успокился? — спрашивает Баджи, все так же стоя прижатым у стены. Кадзутора засматривается на его шею, но все же отвечает : — Да, — Парень подходит вплотную Баджи и сжимает его в своих сильных объятиях. Жестких, но он по-другому не может. — Идиот… — Кейске устало усмехается и кладут руку на его волосы, начиная их перебирать. Кадзутора хочет навсегда остаться в таком положении.