Платья тебе не идут

      — Что мне надеть? — всегда спрашиваешь ты, когда проходишь в комнату и встаёшь перед шкафом.       Шкафом, который полнится и разрывается её вещами, я люблю их видеть на тебе, но тебе ничего не идёт. Плечи слишком широкие, на них не застёгиваются молнии, поэтому спина всегда открытая. В последнее время она усыпана тёмными кругами. Ты сказал, что это лишай и что не заразно, иногда чешется. Скоро пойдёшь к дерматологу, просто запись далеко.       Из-за того, что у тебя плоская грудь, блузки и приличные платья висят, потому что у неё были формы, третий размер, но тебе не надо надевать лифчик, засовывать в него наполнитель. Так будет неправильно. Так будет ещё хуже. Бёдра у тебя узкие, и только они выигрышно смотрятся в офисных, синтетических юбках и длинных шелковых платьях в пол.       На тебе женская одежда смотрится плохо на две трети. Ты слишком угловатый, прямой, длинный. По одежде видно, что она не для тебя, но каждый раз, приходя ко мне, ты льнёшь к шкафу и ждёшь, когда я скажу, что надеть, прежде чем открыть его и найти подходящую описанию вещь. Обычно это платья. Их много, все ещё не перемерили, ищем то самое, которое будет смотреться на тебе хорошо, но, полагаю, мне придётся его заказать. Снять с тебя мерки и пойти к портнихе. Пусть не удивляется габаритам девушки, её работа ведь шить, а не задавать вопросы, верно?       — Или ты что-то новое купил, Ларион? — уточняешь, потому что иногда я захаживаю в магазины и покупаю какую-нибудь тряпку, которую хочу увидеть на тебе.       Кого-то привлекает пеньюар с соблазнительными вырезами, полупрозрачной дешёвой тканью, на которой затяжки оставляет плохая стиральная машина, с искусственным игривым мешком, а мне нравится, когда ты полностью переодеваешься, пусть и на две трети выглядишь ужасно. Есть же эта одна треть, в которой всё прекрасно.       Я тяну тебя к себе, привлекаю в объятия, прощупываю худость, кости, а ты льнёшь жадными, ненасытными губами, но я шепчу тебе на ухо:       — Сегодня чёрное. — Глажу по щеке, завожу начавшие отрастать волосы за ухо и смотрю на твоё разочарованное лицо.       Платья ты не любишь, но ради меня надеваешь. Разводишь дверцы шкафа, оно ждёт тебя прямо посередине. Чёрных много, но она их давно не надевала, в этом на днях прогуливалась с подругами по городу, набережной, и я подумал, как бы оно смотрелось на тебе. Ты отмечаешь короткую длину, пышность юбки и киваешь мне. Уходишь в ванную. Я никогда не должен видеть, как ты переодеваешься и как уговариваешь самого себя сделать это снова.       В этот раз много времени тебе не надо, я даже не успеваю отвлечься — забыть о тебе думать. Чёрный воротник отлично имитирует ошейник, сетка на груди лежит спокойно, рукава чуть вздыблены и забраны высоко, пояс душит твою талию, позволяя юбке раскинуться в стороны.       Ты стоишь в проёме, жмёшься. Немного наклониться и всё будет видно. Слишком короткое, слишком открытое, а на тебе ничего нет. Зову рукой, глажу по коже, жёсткая ткань сетки режет пальцы, я лечу их о твои бёдра, прячась под платьем и принуждая тебя покрыться румянцем, но и не только им. Не только на лице. Я чувствую твою плоть на своей ноге, изнутри она трётся о синтетику — да, у неё, кроме синтетики, ничего нет — размазывает смазку, которая впитывается в ткань.       Ты весь трясёшься, хочешь на кровать, тянешь меня за собой, виляешь своим телом, призываешь меня, как животное, которое рисует в танце опознавательные позы. Иду, иду, милый. Мы уже на ней. Ты спокоен, ты доволен? Розовый язык тянется ко мне, я его целую, облизываю, прикусываю, а ты стонешь и натираешь мне ширинку своими ягодицами, просишь начать. Разве мы не за этим здесь? Но я хочу ещё раз посмотреть, ещё раз пощупать, потрогать эту отвратительную ткань, тебя под ней, сфотографировать на телефон, чтобы потом выбирать, какое платье тебе больше всего подойдёт, какое будет тем самым, и тебе удобным, и мне красивым. Достойным. Это слишком пошлое, вульгарное, а ещё пояс не даёт тебе нормально дышать. В нём тесно, но снимать я его не собираюсь, буду только облегчать твои жертвы своими прикосновениями и поцелуями, как ты во мне, расцветая в себе, а потом разбиваясь вдребезги, понимая, что платье надо сорвать, закинуть в машинку и стирать три часа к ряду, но пока всё спокойно. Между нами песчаный берег, на который медленно, но методично выкатываются волны. Чем дальше, тем их больше, тем они более раскатистые, так больше и меня в тебе, и тебя в комнате с открытым нараспашку шкафом.       Прижимаешь к себе, царапаешь сквозь рубашку ногтями, стонешь в себя, но так, чтобы я услышал, завёлся. Подзываешь меня своими неуклюжими движениями — только то, что тебе удаётся, это редкое удачное виляние тазом, и то, когда ты на пике, а в остальное время предоставь всё мне, милый, иначе мы испортим не только платье.       — Л-Лари… — тянешь ты, вцепившись в подушку, весь красный, со слезами на глазах от удовольствия.       Чёрный только красит тебя. Тебе он идёт. Твоей бледной коже, на которой видны все мои нынешние и прошлые засосы: на шее, плечах, руках, ногах. На туловище не видно из-за платья, но и там есть, вместе со следами укусов. Ты сам просил, чтобы я был жёстче, до крови, так ты хотел, я не мог, но я видел, сколько наслаждения эти сексуальные терзания доставляют. И то, что я мечу тебя в каждую нашу сходку, и наряжаю, и обладаю тобой так, как если ты был моей женой.       Ты весь мокрый, сверху, снизу, в области пояса, который заставлял втягивать живот, теперь это платье твоё, даже если я буду долго его стирать. Последним закрепляю наш поцелуй, но ты не отдаёшь его. Милый, так не пойдёт. Совсем не пойдёт. Кусаю за губу, и ты сдаёшься. С обидой смотришь на меня, поджимая брови и прикрывая себя юбкой. Ничего мне больше сегодня не дашь. Всхлипываешь настырно, а потом я помогаю тебе подняться. Такому горячему и желающего продолжения на несколько вечеров вперёд.

***

      — Всё как всегда… — вздыхает Инна. — А платье-то чего висит?       — Я случайно сорвал и уронил на пол.       — Не порвал? — Принимается осматривать, прежде чем получает ответ.       Может почувствовать запах, может узнать, что носил другой, женщины ведь такое чувствуют? Что на их территорию покусились?       — Ларион? — спрашивает она и смотрит на меня, открыв рот. — Ты чего? Будто не в себе.       — Немного и не в себе.       Она хмурится и быстро подходит, кладёт холодную ладонь на лоб, потом целует мягкими губами.       — Да вроде бы всё нормально. Перетрудился? Опять в отделе продаж?       — Нет, нет…       — Всё нормально, — говорит Инна, перебивая, — всё уже нормально.

***

      Сегодня прошу тебя надеть её привычный офисный костюм: нарядную белую блузку, строгую серую юбку и пиджак. Ещё очки с пустыми стекляшками и телесные капронки. Конечно, без трусов. Тебя это смущает больше обычного, но ты выходишь из ванной, завязав маленький низкий хвостик и сложив перед собой руки.       — Ну как?       На груди висит, зато юбка отлично смотрится.       — Сядь на стол.       Ты медленно проходишь, жмёшь руки поперёк тела, а потом залезаешь. Понимаешь без слов. Запрокидываешь ногу на ногу, выставляешь одно плечо и, склонив голову, смотришь на меня. Похож на неё. Нужно чтобы ещё волосы отрасли, и покрасить их в русый из каштанового… И будет то что надо.       У нас уже было пару раз на столе, но ты говорил, милый, что тебе не нравится, твёрдо, рёбра бьются и трутся, но я прошу тебя потерпеть ещё, в этот раз на спине. Сначала трогаю через колготки, натягиваю, растираю, смотря, как ты заходишься, а потом рву их. Идут с треском, и ты вздрагиваешь. Юбка задрана, ты снова прижат лицом к столу, хватаешься за острый край, изгибаешься, а я прижимаю рукой, не давая пошевелиться. Язык просит губ, но губы касаются шеи, упиваются ей, оставляют и засосы, и укусы, каждый из которых встречается радостным вздохом приветствия и слизким звуком между бёдер.       Твои глаза блестят, милый. Ты сияешь, когда я так с тобой. И когда заставляю одеваться в женскую одежду тоже. Тебя всего перебивает так, будто ты вечность был один и наконец-то нашёл человека, за которого можно уцепиться. И этот человек я.       Спина блузки вся влажная от пота, ты изливаешь на капронки, которые под тобой остались целыми, а я всё натираю твою плоть тканью, призывая всё больше отдаваться мне и просить, просить.       — Лари… Лари… — говоришь ты без остановки, плачешь, милый, а я собираю твои слёзы счастья, прижимая к себе.

***

      — Ты сейчас лучше? — спрашивает Инна, стоит мне только сесть за столик в ресторане.       — Как обычно.       — Как обычно — это не лучше, — вздыхает она и смотрит не без надежды.       — Бери лучше что подороже, чтобы я оплатил, пока есть настроение, а то потом не захочу.       — Захочешь, — берёт меню и для меня открывает, — ты всегда так говоришь. Не устал от этого?       — Нет. А должен был?       — Не знаю. Я бы устала. Все мы устали.       На меню даже не смотрит, а я опускаю голову. На ней бесформенное синее платье. Такое можно купить, только оно… Некрасивое.

***

      — А где оно? — спрашиваешь ты, пересматривая шкаф, скользя вешалками по перекладине.       — Оно?       — Ну да, самое офигенное платье у женщины.       — Это какое?       Ты смотришь широкими глазами.       — Свадебное! Давай я его надену. Наверное… Оно самое лучшее?       О свадебном я не думал. Оно здесь не висит. Я его несколько лет уже не видел. Где оно вообще? Не выкинула ли? Не перепродала ли?       Вместе ищем. Находим глубоко в подсобке, в коробке, упакованное в несколько слоёв полиэтилена, как труп. Белый труп. Бледнее него только ты, милый. Первый разрываешь пакет, не беспокоясь о том, что потом его придётся прятать обратно. В сердцевине, руками, игнорируя скотч, ножницы, вскрываешь, как маньяк, а потом достаёшь его, смотришь, но не испытываешь прошлой неприязни.       — Его? — спрашиваешь для галочки.       Ты почему-то сам решил, что сегодня наденешь его.       С грудью и спиной история старая, знакомая, но ткань плотно облегает тело, руки. Кружева просвечивают кожу. Юбка расходится только на бёдрах. Я и не задумывался, каким неудобным, пусть и красивым с виду, было это платье. Ты стоишь в нём посередине комнаты, смотришь на рукава, длинный в пол подол, крутишься в нём, а я понимаю, такое не вздёрнешь. Такое для эстетики — надеть и смотреть. Но на тебе выбивались эти пресловутые две трети.       — Ну и? Вердикт?       — Как обычно.       На лице ни радости, ни разочарования. Спокойное принятие:       — Понятно.       — Иди сюда.       И ты идёшь, тонешь в моих объятиях, мои руки гладят твои тёмные круги от лишая на спине, мой взгляд выискивает ножницы на столе. Они там есть. Можно и так попробовать.       — Ложись.       А сам иду за ними. Тебя их вид пугает, но ты устраиваешь на бок, а я делаю дырку, где нужно.       — А ты уверен? — быстро говоришь, хватая мою ладонь. — Это же её платье…       — Ну да… Всё равно столько лет лежит, никому не нужно.       Оно пропахло не пылью, а запахом пластика, в котором лежало больше двадцати лет.       Ножницы скидываю на пол, хватаюсь первым за тебя и проникаю, сначала руками, языком, потом самим собой, в этом самом платье, в котором она стояла в ЗАГСе и говорила: «Согласна». Я тоже был согласен.       — Лари… — шипишь ты, а я прижимаю твою руку к голове. — Больно…       — Потерпи, милый…       Так спешил, что забыл про смазку. Презерватив надел, а там недостаточно, но замедлиться не получается. Ты стонешь, выкручиваешься, ноги связаны длинной юбкой, руки пережаты мной. Уже плачешь, в этот раз не от удовольствия. Я целую, успокаиваю, трогаю грудь, прижимая к себе, а ты только тянешься за обнадёживающим поцелуем. Я целую. Целую столько, что губы болят, будто я ими лизал сетку чёрного платья. Ты успокаиваешь и дышишь ровно, только грудь сильно поднимаешь. Или это из-за платья, которое так и липнет к коже. На ней оно тоже замечательно смотрелось. На ней всё замечательно смотрелось, кроме погребального платья, выбранного её матерью, чтобы ничего вызывающего, ничего кричащего. В гробу, под землёй, перед богом. Когда мы вокруг: муж, мать, отец, свёкор, свекровь, подруги Инна, Даша, Ксюша, знакомые-знакомые.       Милый, ты трясёшься. Белизна темнеет, а я только дарю усладу шее и запястьям.       — Тебе понравилось? — спрашиваешь ты. — Это ведь лучшее?       — Почему ты спрашиваешь? Тебя же это… не волновало?       Ты откидываешь голову, ещё потряхивает. Мажешь волосы по лбу, а потом всхлипываешь.       — Да потому что она тебе только нужна, а я так… Только платья для тебя ношу. Если бы она воскресла, ты бы снова у неё на задних лапах стоял и тявкал…       Я глажу тебя по щеке, но ты берёшь мою руку и ею закрываешь глаза.       — Я не уйду. Я не брошу тебя… Я даже этой хернёй занимаюсь, потому что тебе нравится… А я? Я тебе нравлюсь?       — Конечно, милый…       — Это она у тебя «милая»! — прикрикиваешь ты и сжимаешь губы, мою руку. — А я так… Замена, которая её платья мерит.       И даже слов не найти. Всё это так. Все мы устали.       — Тогда можем закончить…       — Нет! Лучше так… Но… Я не хочу быть ей заменой… Понимаешь? Я хочу быть собой… Мне кажется… Мне кажется, ты даже не знаешь, как меня зовут.       Милый, конечно, знаю, что ты говоришь?       — Тебя зовут Денис, — глажу тебя по глазам, а ты усмехаешься — горько. От того, что знаю? — Но тебе приятнее, когда говорят Дэн. Я, правда, так не могу.       Отпускаешь меня. Снова весь красный. Не чёрный усиливает цвета, а белый. Он тебя съедает.       — И прости, что не могу с тобой по-нормальному. — Без фиолетовых синяков на шее, без красных отпечатков зубов, без платьев и юбок.       — Сам согласился… Самое время сказать, что я против.       Обнимаешь себя руками в этом свадебном кружевном платье и выглядишь потерянным и одиноким, оставленным перед алтарём, услышав: «Нет», даже рядом со мной.       Я всегда знал, что ты против. Но пользовался тем, что ты хотел быть со мной.       — Прости, милый… Уходи, если нужно.       — Сказал бы, чтоб остался… И я бы остался… Чё ты как дурак? — дуешься, злишься, не хочешь, чтобы я бросал тебя.       Подбираю тебя и прижимаю к себе. Ты сам вьёшься вокруг меня, прижимая щёку к плечу.       Как в последний раз.