бөдрә чәчле

      у кощея глаза как битое стекло. они переливаются на солнце, вспыхивают как пожар среди многоэтажек и разговаривают с небом. адидас давно это заметил. он давно видел, как серое, свинцовое небо в глазах кощея становилось обжигающе ледяным. давно понимал, что несмотря на огонек там, в глубине этих проклятых глаз, они умеют резать не хуже ножей. пронзать насквозь.       всегда было что-то странное и нестыкующееся в кощее. он был постоянно расслабленным и текучим, обвивающим, как змий искуситель или, раз уж на то пошло, дракон. но стоило ему стать жестким, стоило стать серьезным на секунду, как все возрасты о него разбивались, словно корабли о неумолимые скалы, как с рассказов на той самой пластинке, найденной у марата. но вова не разбивался. он то и дело напарывался на острые змеиные клыки, то и дело врезался головой и грудью в острые камни, но все оставался наплаву. был «особенным».       за те пять лет, что кощей был где-то в казахстане, появилась новая шпана. когда он вернулся к универсамовским, адидас еще щегленком был, пусть и всего на пару лет младше. все на улице было для кощея игрой. игрой, в которой он ставил жизнь и жизни, разменивал кулаки на следующий день, при чем с такой легкостью, с какой мог вытащить бумажник, пересчитать рубли в нем и вернуть обратно у мимо проходящего работника нии. за год, в который вова стал одним из старших, а кощей держал его под своим костлявым крылом с натянутой перепонками кожей, они стали ближе. и перед уходом в афганистан вова знал повадки старшего лучше, чем самого себя. кощей же знал вову лучше чем свои улицы. тем и жили, скрепляя свинец и битое стекло.       одной ночью они двигали вдвоем к ночлегу, в их небольшой подвал, в котором адидас был новичком, а кощей — хозяином. небо было ледяным. вова кутался в свитер плотной вязки, в котором могли расти папоротники. кощей курил, вторую руку не вынимая из кармана. они шли молча — асфальт поскрипывал под их ботинками, где-то вдали гудел ночной поезд до москвы, сверху были моргающие и дрожащие фонари, над ними — тьма со звездами. вова тогда подумал, что кощей похож на сизый дымок от сигареты, который уходит так вверх, в иссиня-черное небо с запахом морозного костра.       — что ты смотришь? — острая ухмылка не покидала старшего ни при каких обстоятельствах. однажды вова видел его на спарринге, залитого кровью противника вперемешку со кощеевой, улыбающегося как хищник улыбается маленькому загнанному в угол зайцу. он улыбался так всем — всем зрителям, пацанам и присутствующим. он улыбался так вове, хитро смотря в его глаза.       — ничего… — вова отводит взгляд, утыкаясь во влажный асфальт, сильнее носом зарываясь в свитер.       — да ладно тебе, — кощей усмехается. а после протягивает наполовину скуренную сигарету. — держи, шкет. согрейся.       кощеевы руки соскальзывают в карманы. вова затягивается. какое-то время он думал, что кощей один из тех, кто курит бабьи сигаретки, которые можно достать только в москве, и то с трудом. на деле то, что предпочитал кощей, давало в голову. может в этом был секрет его видимой расслабленности?       — спасибо. — сигарета протягивается обратно. красный огонек сияет на участке без фонарей, куда свет не доходит — светится лишь одно окно под крышей и мягкое табачное тление.       — добивай, мне не жалко. — кощей останавливается в темном промежутке. как знает вова — справа от них лысый сквер, в котором пиздили одного из чуханов. небо над ними светится — адидас выдыхает, видя, как пелена закрывает звезды, а после растворяется.       — красиво.       — ага. где еще увидишь такое небо, как не на родных улицах? — старший усмехается, — нигде такого нет.       — как знать, — тянет вова. он не протестует и не отрицает — он ставит под мягкое сомнение.       — руку на отсечение даю — нет. в алмате небо другое. а в джетыгаре вообще иначе выглядит.       — да нахер ты нам без руки нужен, — усмехается вова беззлобно, хотя думает вместо «нахер ты нам нужен» тоскливое, запрятанное под ребра «ты мне нужен».       — жіті қара, я вам и с одной рукой пиздюлей отвесить могу — кощей пожимает плечами, расплываясь в хищной улыбке.       — это что значит? — вова затягивается, внимательно смотря на старшего.       — зри зорче. — старший же даже не отводит взгляд от неба. — я все пять лет смотрел на одну лишь звезду из-под тюремной решетки. все пять лет высматривал свою путеводную и знал, что она вернет меня на родные улицы. и теперь отсюда она выглядит иначе, знаешь. так, словно закончила свое дело.       и вова узнал. жаль только слишком поздно. тогда, тем вечером, он нашел свою звезду. через неделю после этого разговора его увезли защищать родину. через два года он снова увидел свою звезду вживую — также курящую без перерыва, но уставшую.       в ночь, когда его поезд уходил, кощей не пришел. вова стоял на перроне до последнего, делая вид, что последняя сигарета дома — святое. он ненавидел сигареты с дорогим табаком, которые своровал у отца напоследок. дешевый фильтр и дешевый табак, который выбирал старший был ему роднее его собственных легких. но он ждал. перрон пустел, гудки звучали, ночь тряслась и звенела — вова ждал. а когда двери начали закрывать, ему пришлось бежать в поезд и запрыгивать в вагон чуть ли не на ходу. и даже тогда он смотрел обратно, на вокзал. он ждал, что к четвертому пути подбежит кощей и хотя бы помашет ему на прощание. но кощей не пришел. был слишком занят, чтобы тратить время на сентиментальности вроде этой. вова ненавидел его за это. ненавидел ровно также, как и любил. ненавидел его заботу и ненавидел то, как тот оставил его на перроне, который должен был стать первой точкой к месту, откуда вова не вернется. не должен вернуться.       и он провел много вечеров смотря из маленького окошка казармы на в темное небо. над афганом оно было другим. в нем не было видно звезд — дым от военной машины мешал видеть даже путеводные. но он раз за разом выглядывал ту самую маленькую звездочку, которая вернула бы его домой. хотел кричать и плакать каждый раз, когда находил ее. снова и снова возвращался к глазам осколкам и пустому перрону. не писал. думал, что нежность — удел чуханов.       а потом, где-то на третий месяц, дошел до дна спортивной сумки. вытянул последние куски ткани, которыми собирался перемотать оцарапанную руку, а нашел там пачку кощеевых сигарет, в которой не было одной — ее место занимало свернутое в трубочку письмецо. записка. кощей ждал вову обратно. оставил это напоминанием и воспоминанием. и ждал — после пропущенного поезда, еще до него. он простился как только вове пришла повестка.       — ты идиот, — кощей произносит это в первую очередь, как только закрывает за собой дверь в свой «кабинет» в их подвале. — покажи.       — схуяли? — вова зол. вова чувствовал себя брошенным. вова провел два года в одиночестве с одним напоминанием, что его ждут — запиской в пачке сигарет. — схуяли я тебе должен что-то показывать, уебок?       вова обычно не злится. он никогда не злится. он — ледышка. он то, что отражается в глазах кощея, когда тот смотрит на небо.       — покажи. — голос кощея становится жестким как металлическая пластина. звенящим. похожим на то, как воздух начинает дрожать перед ударом молнии. вова не боится. на двери защелкивается замок. полное уединение, мать его.       и кощей впервые с вовиного возвращения смотрит тому в глаза. и вове хочется упасть на колени и пронзить себя ножом из-за того, как сильно у него сводит внутренности один кощеев взгляд. кличка оправдывает имидж — внешне расслабленный кощей может властвовать над миром мертвых также уверенно, как он властвует над улицей.       вова бьет первым. прямо в нос, заставляя тот брызнуть алой кровью. металлический запах расходится по комнатке.       кощей бьет в ответ. вся усталость и тоска из его глаз превращается в свинец, которым становится его сердце во время драки. он выше на полголовы, он бьет резко и точно. вова бьется отчаянно. он молотит кощея. он борется лишь исходя из эмоции. в какой-то момент ему удается преодолеть боль в ребрах и печени из-за кулаков старшего, достаточно для того, чтобы прижать его к двери, держа за новую черную рубашку.       тот поднимает руки, словно сдается. вова тяжело дышит, время останавливается. он поймал звезду.       — схуяли?       — мне нужно знать, насколько все плохо, еблан — выплевывает кощей. он снова расплывается в улыбке, черт. вова готов убить за эту ухмылку и самого кощея, и любого, кто посмеет дать повод ему не улыбаться.       — все нормально. — выплевывает вова.       — дай посмотреть. — кощей властвует. вова отпускает как верный подданный. еще пару секунд они смотрят друг на друга молча. а после смеются. звонко. вместе. вдвоем. как в старые добрые.       вова снова прижимает кощея к двери. но без боя. в перемирии. снова касается его рубашки, но разглаживает ее там, где только-только сминал. а после расстегивает, с удовольствием отмечая, что кожа у кощея горячая. сам кощей пальцами забирается под чужой свитер, из-за чего у вовы волосы дыбом встают. он шумно втягивает воздух, кощей смеется. все как раньше.       — нет, ну усы у тебя пиздец, вов, — ухмылка играет под светом лампы как клинок. запекшаяся кровь от ударов на кощеевом лице выглядит темнее обычного.       — завали, — выдыхает адидас в челюсть кощея, прикусывая кожу там же, заставляя его сбивчиво усмехнуться.       — ну правда! ты, блять, чем думал, когда остригал все, но оставлял щетку, а? — старший цепляет край свитера и снимает его с вовы. тот вздыхает, вздрагивая. теплые ладони отбрасывают его свитер на кресло, они же проходят по его коже, скользят от живота по бокам до лопаток. касаются новых шрамов, проходят по ним кончиками пальцев. — давай на диван, герой.       вова выныривает из неги касаний. хлопает ресницами, видя явное наслаждение в глазах кощея и подчиняется. неловко садится на диван, смотря, как из комода старший вытягивает жестянку от чая, в которой у него лежало все добытое из аптек. — точно не доишь?       — расслабься, трубочист, — кощей усмехается, садясь рядом с адидасом и подгибая под себя ногу, — никто твою автоматную рожу грабить не будет сейчас. повернись ко мне задом, к лесу передом, избушка.       вова краснеет, а кощей заливается смехом, поразительно нежно касаясь ладонями чужой спины. он гладит глубокие царапины — последствие одного из взрывов, — кончиками пальцев, перед тем как осторожно начинать стирать засохшую кровь марлей с перекисью. — как они тебя такого вообще дембельнуться отпустили?       — не знаю, — цедит вова, — но пацаны там еще. воюют.       — сильно тебя покорежило, рожа автоматная, — вздыхает кощей, осторожно дуя на уже обработанную часть царапины. шепотом он добавляет: — сезнең монда булуыгызга мин бик шат.       — мин дә өйдә булуым белән бик бәхетле. — вова закрывает глаза, мысленно добавляет «минем йолдыз». снова видит взрывы. снова слышит выстрелы. он не хочет возвращаться. не хочет быть там. не хочет видеть, как гибнут товарищи. жжение — пустяки. он рад быть тут. даже с болезненной обработкой каждой ранки, которую не зализали в казармах.       а потом кощей касается каждого шрама уже зажившего кончиками пальцев. распрашивает. вове не сложно рассказать — но он вздрагивает от каждого резкого звука за дверью. кощей успокаивает его. просит рассказать больше.       — ну-ну, вов, все хорошо, — кощей нависает сверху, рукой упираясь в промятый диван, целует вове щеки. не отпускает. не отпустит. и вове становится спокойнее с каждым таким касанием. он снова в ночи между светящимися фонарями. он снова в ночи под рыжим ночным небом афгана. он снова на поле боя. он снова слушает кощея часами. он снова дома.       — поцелуй меня, — просит он наконец.       — с этой твоей щеткой под носом? — смеется кощей. но целует. целует искренне, тоскливо, как ночь. целует как путеводная звезда, что наконец привела путника. целует, как тот кощей раньше, но с безумной печалью последних лет. он остается вечно шутливым автором. но он все также скучает по вове и действительно спокоен впервые за долгие месяцы. вова снова чувствует, что его сердце оплетает древний хитрый змий.       он знает имя змия. он знает его глаза, знает его руки, счастливую улыбку и даже слезы. он знает змия и не знает его вовсе. но плавится под его касаниями, засыпает у него на диване и позволяет остаться рядом на ночь, за которую их не имеют права беспокоить.       вова засыпает, уткнувшись в кощеево плечо. кощей засыпает, прижимаясь к вовиным волосам. они делят узкий диван, тяжелое одеяло с вышитым на нем тигром, которое то и дело норовит сползти с них на пол, и объятия, в которых вове впервые не страшно. объятия, в которых кощей наконец понимает — ничего не случилось.       а дальше декабрь, ночи вдвоем и сигареты. кощей часто заговаривал с вовой на литературном татарском — тот отвечал ломано, иногда нелогично. отец вовы считал, что татарский — трата времени. что мужчиной делает не знание языков, а умение работать. поэтому вова иногда не понимал, что говорит кощей — манерный, похожий на тонкую резьбу по мрамору, которая, несмотря на внешнюю хрупкость, была крепкой достаточно, чтобы стоять века. войны выстаивать, сохраняя лишь царапинки и сколы, но не разрушаясь полностью — вова ребенком такое в ленинграде видел, когда отец еще не переключился на марата и брал его с собой в поездки.       на новый год в подвале, когда из общага были вытянуты несколько рублей на выпивку и сигареты, вова просит кощея отойти в «кабинет», где всего месяц назад пытался того избить. старшие начинают улюлюкать, обмотанные мишурой за 5 копеек, которую марат услужливо стащил из магазина в шапке, а кощей, аки принц, шикает на них четкое «завалите».       — что такое, вов? — для адидаса это «вов» сродни луча солнца в пещере. согревает, ласкаюче касается, освещает мир. он все также не понимал, почему такого теплого человека называли кощеем. а с другой стороны — он видел, что было с теми, кто переходил кощею дорогу. вопросы отпадали.       — да ничего, че ты, — вова прижимается спиной к двери, закрывая ту за собой, — я тебе подарок новогодний принес, решил при пацанах стыдно будет тебе что-то дарить. — он протягивает мятый подарочный пакет со странным узором. в нем маме на работе что-то дарили, но не пропадать же добру — вот вова и свистнул упаковку, зная, что она никому не пригодится.       — оу, правда? — кощей начинает кокетничать, прикладывая руку к груди и хлопая ресницами. глаза его сейчас похожи на застывающую в янтарь смолу — на солнечный камень. — мне? вова, это так мило с твоей стороны! — он вытягивается в струнку, отставляя ножку в сторону. адидаса хватает на три секунды кощеевых хлопаний ресницами, а после он начинает смеяться, сгибаясь пополам. кощей тоже не выдерживает, смеется, хлопая вову по спине — выше царапин, чтобы не раздражать раны лишний раз.       — завались, умоляю, — хрипит вова, пытаясь выпрямиться и перестать смеяться, — я тут забочусь, а он бабу из себя строит, словно букет роз притащили с видиком про любовь.       — ой, да ну тебя, вов, я твою рожу автоматную веселю, а ты, — кощей закатывает глаза, делая шаг в сторону и вытягивая из-за дивана аккуратный сверток. в полиэтиленовом пакете — запакованный подарок. вова отдает свой, кощей передает свой, а после кивает на диван. — садись, че как не родной.       он падает на диван — снова подгибает ногу — и заглядывает в пакет, осторожно доставая оттуда нечто большое и вязанное. вова сверток разрывает, находя внутри шарф и черные перчатки. и то, и то — как новое, по-домашнему пропитанное теплом. он переводит взгляд на кощея, а тот натягивает на себя один из старых вовиных свитеров — не истертый, который в какой-то момент казался ему слишком темным и теплым. сам свитер был темно-серый, с черным узором, но пряжа в нем под светом лампы переливалась как чешуйки змеиные — вот вова и подумал, что кощею с его привычкой таскаться в рубашке с майкой даже в лютые морозы что-то потеплее не помешает.       кощей утопал в свитере. он светился, улыбался — без угрозы, а искренне.       — спасибо, вов, — легкий прищур, в котором зажигаются искры, и кощей кладет голову на вовино плечо. — тебе нравится?       — …да? — адидас не может отвести взгляд от кощея. словно в путах, словно ноги связаны, словно он парализован.       — подарок, — подсказывает кощей, — то, что в руках держишь.       — а, кхм, — вова вздрагивает, смотрит на раскрытый сверток. осторожно разворачивает шарф, смотрит на чередующиеся полоски, на перчатки и на бумажку, оказавшуюся внутри с аккуратно выведенным кощеевым почерком «яңа ел белән, сигимәр. мин сине яратам» — спасибо, но кто обзывается, тот сам так называется. — вова усмехается, кощей целует его в щеку.       — мин сине яратам. — повторяет кощей, а вова ничего не говорит. он жмется ближе, перекладывает подарок на диван рядом, а сам затаскивает старшего к себе на бедра, целуя того в губы.       вове всегда плохо давались слова. он умел толкануть речь, но признаваться в любви было не его коньком — он целовал, касался, защищал свое, готов был в ментовке очутиться, но не говорить. не признаваться. и вот сейчас целовал кощея — кощея в его свитере, — настоящего, горящего, реального кощея. не того, что снился ему афгане как трагическое напоминание о пустом перроне, не того, который оставлял его в поезде без прощания, не того, который бил его в лицо за провинности, ибо не хотел спускать с рук. того, который готов был выскочить на ринг между ним и домешивающим зубы вовы в кровь утырком, того, который выбирал вову и пацанов, а потом отношения в битвах за асфальт, того, который был трогательным и утонченным, но умел драться и бить. мурчащего под нос детские песенки кощея он целовал. теплого и заботливого. не убийцу. не «криминального авторитета» кощея.       а через двадцать минут, с пухлыми губами и в слишком теплом для помещения свитере кощей пел. и пели все старшаки, изрядно подпитые, чрезвычайно веселые. вова не пел. он смотрел, как кощей взлетает на ограждение ринга, и заводит свое «яратырга килдек без бу җиргә…», смотрел, как пацаны подпевали лидеру, а он управлял ими, как дирижер управляет оркестром, водя руками в воздухе и поддерживая стройное «яратмаган йөрәк яналмый; яратмаган йөрәк — йөрәк түгел», смотрел, как кощей скакал вокруг стола с отрывистыми, как пальто это называет, стакан-то (вова был не уверен, что правильно запомнил) из слов — яналмаган йөрәк кирәк түгел, — яратмыйча безгә ярамый. и мир крутился вокруг адидаса лишь потому что кощей не мог остановиться. он скакал и прыгал вокруг, хватал вову за плечи, несся по кругу, хватал что-то со стола, то взлетал, то слетал и был живым. настоящим. вова мог не понимать половину из того, что произносил кощей — но он понимал, что останется бесконечно влюбленным идиотом для него. пусть и никогда не скажет, пусть понимает лишь слова «сердце» и «не нужно». он останется.       — бөдрә чәчле, сядь и дай поднять тост, — смеется вова, когда заканчивается песня. его глаза проясняются — он перестает смотреть на кощея так влюбленно, со звездочками в радужке; теперь он «по-дружески» просит тоста, применяя все свое знание татарского для того, чтобы порадовать принца мертвых и живых.       — ну раз уже ты просишь, — тянет кощей, хитро ухмыляясь. он падает на свою табуретку, наливает себе в рюмку водки и выжидает. смотрит на вову. вова же не может на него смотреть. все думает о свитере и глазах, затянутых туманом алкоголя.       — ну, пацаны, год к концу? — смеется вова, вставая на ноги, — не знаю, что у вас тут уж было, пока я в афгане родину защищал, но теперь все будет иначе. универсамовские обязаны в этом году стать самой сильной бандой казани — заманало под другими ходить как шпана какая-то. и мы, — обводит в воздухе рукой старшин, — мы выведем наше дело на новый уровень. так что, в новом году я желаю нам новых вершин — и, желательно, чтобы вершины те были самыми высокими.       за столом раздается гул одобрения, после звон рюмок и вздохи из-за того, как водка обжигает горло.       вова еще не знал, что им с кощеем бок о бок остался месяц. а после лишь тайные встречи, ночи вдвоем и подделанные смерти. рокировки никогда не приходят вовремя.