асфиксия

смятые простыни насквозь пропитались потом и запахом похоти. единственная уцелевшая подушка - под головой ваньнина, волосы растрепаны до неприличия, пряди липнут ко взмокшему лбу. взгляд - пожар желания, подернутый дымом стыда. ваньнин безуспешно фокусирует глаза феникса на чужом лице, молящие, полуприкрытые от наслаждения. тасян-цзюн держит темп, только сильнее сжимая бледную шею. он чувствует пульсацию вен под своими ладонями, чувствует судороги ваньнина под собой и не может, не хочет его отпускать. пошлые до невозможности шлепки раздаются на подкорке сознания далёким эхом, но тела чувствуют абсолютно все, струны нервных окончаний задевает самый малейший вздох и отдается приятной судорогой. тасян-цзюн наклоняется к самому его уху, опаляя горячим дыханием, и хриплый голос беззстенчиво усмехается. - этот достопочтенный не знал, что даже у чистейшего небожителя могут быть такие желания. и ваньнин хотел бы бросить гневный взгляд на тасян-цзюна за подобные слова, но все, что он сейчас в силах сделать - сильнее сжать его мускулистое плечо, до красных отметин и содраной ногтями кожи. два блестящих как обсидиан глаза распаляются только сильнее с каждым грубым толчком. такой ваньнин, с откинутой до упора головой, раскрасневшийся до потери сознания, теряющий остатки самоконтроля - его любимое лакомство. и мужчина хочет насладиться им сполна. тасян-цзюн ослабляет руки, даёт сделать один единственный вдох и тут же накрывает хватающие воздух потрескавшиеся губы своими. рот ваньнина горячий, обезвоженый, и чужой язык, так напористо проникающий, просто обезоруживает. мужчина прикрывает покрасневшие глаза, отдается во власть чужих обжигающих рук и настойчивых движений. тасян-цзюн хочет владеть каждым вдохом и выдохом этого человека, контролировать от и до каждое рваное движение его грудной клетки. он нагло пользуется временной неспособностью ваньнина мыслить здраво, сжимая его бедра, просто вытрахивая остатки кислорода в лёгких. - бессмертный бейдоу, юйхен ночного неба - а прогинаешься подо мной, как самая настоящая наложница. вместо ответа ваньнин давится собственными словами и с трудом проглатывает стон. тасян-цзюн рывком меняет позу, входит до упора резко, делая паузу в несколько секунд. его руки властно скользят с чужих бёдер на плечи, оттягивая их назад, заставляя ваньнина запрокинуть голову и свести брови от пронизывающего экстаза. тасян-цзюн обожает держать его в своих руках, быстрыми движениями пальцев задевая чувствительные соски, вызывая отклик в виде мурашек на свои движения. мозолистые руки гладят молочные ключицы, по сантиметру приближаясь к шее, подобно змее, опутывающей добычу. мужчина прижимается торсом к спине ваньнина, пресс трется о поясницу в такт толчкам, с широкой груди капает горячий пот. - ненавижу не видеть твоего скулящего лица, но сегодня можно сделать исключение. ошейник рук замыкается, лишая ваньнина кислорода. кадык перекатывается под сильными ладонями, под челюстью разливается холодное чувство удушья глотоком свежей росы. тасян-цзюн безбожно натягивает ваньнина, поглаживая указательным пальцем сонную артерию. тело под ним плавится, становится больше похоже на разогретую глину, такую же податливую, ложащуюся в руки без колебаний. - оказывается вот ты какой, учитель - последнее слово он рычит с насмешкой - стоит этому достопочтенному коснуться твоей шеи, и ты уже кончаешь. это так? мужчина тянет ваньнина на себя, вжимаясь в его тело. лучшим подтверждением его слов служит мелко дрожащее тело и глаза феникса, смаргивающие слезы. бесконечно беспомощный, оттого бесконечно доверяющий ваньнин, бессознательно уводящий руки назад в попытке ухватиться за человека позади. в глазах рябит, пламя красных свечей плывёт в единый костер то ли из за похоти, то ли из за недостатка кислорода. ваньнин теряет себя, отдавая тело в распоряжение другого человека, вверяя ему свои мысли, чувства и ощущения. кто бы мог подумать, что кружащаяся от асфиксии голова, абсолютный контроль и практически животные движения бедрами могут быть настолько хороши?