Тот самый на деревянном коне, или заботы одной принцессы

Чимин неловко поправляет светлую прядь, выбившуюся из прически, и сворачивает на телефоне вкладку со звонком, чтобы открыть вкладку с перепиской и снова посмотреть на лаконичное: «Увидишь самого красивого брюнета — это я. Не ошибешься)». — Я слышу, как ты нервничаешь, Чимин, — раздается недовольное из динамика. Тэхен весь вечер старался поддерживать друга, отложив собственные дела в канун нового года. Чимин бесконечно благодарен ему за это и за ту помощь, которую тот оказал при подготовке к свиданию. Ему кажется, что не настои Тэхен на своем присутствии, даже виртуальном, он бы не справился и опозорился прямо перед незнакомым человеком, испортив обоим праздник. Чимину все еще так кажется, потому что в этом году ему стукнуло двадцать пять, а два года беспрерывного поиска альфы и походов на свидания не дали никаких результатов. Тэхен помог волноваться не так сильно, но от предчувствия преследующей неудачи не избавил. Высказал свое мнение относительно авантюриста-ухажера, попавшегося Чимину в этот раз, и пообещал, что вместе с последним горошком в супермаркете будет драться за оставшиеся ведерки с мороженным. Сказал, что альфа, отказавшийся показывать свои фотки в обмен на, — уже отправленные! — Чиминовы, кривозубый эгоистичный урод. А Чимину такие не подойдут. К красивому омеге должен идти в комплекте красивый альфа, а не обмудок, зажавший фотку перед самым свиданием. Чимин честно пытается сдержать смех, но нервно прыскает, мысленно уже жалея нерадивого альфу. Когда они увидятся, если они увидятся, альфа подпишет себе приговор жестокой казни от Тэхена, случись что не так. Чимин уверен, что его импульсивный впечатлительный друг сделал расклад еще несколько дней назад, как только первое сообщение от неизвестного альфы прилетело ему в директ, и просто не сознается, потому что Чимин настойчиво просил не гадать на всех его потенциальных альф. С таким же первым проебом Киму ничего не помешает сделать еще один зловредный расклад — не на таро, но на понос. За последние два года Чимин назначил столько встреч, что сбился со счета несколько месяцев назад и с огорчением понял — не судьба. Руки не позволяет опускать тот же Тэхен, приговаривающий, что ставить на себе крест в двадцать пять глупо, хотя у самого еще с семнадцати ручной альфочка, из которого он ужасно умело вил веревки долгие годы: Чонгук до сих пор раскачивает себе бицепсы до воздушных шариков и свято верит, что это нужно для защиты невинного красивого омеги от похабных альфачей, а не потому, что Тэхен хочет стабильно трахаться на весу. Смущенно помотав головой, Чимин блокирует экран телефона и откладывает на стол, чтобы с удобством продеть пухлые пальчики в кольца. — Вдруг свидание на новый год окажется не лучшей идеей… — Тогда этот озабоченный проебался вдвойне. Потому что у тебя всегда есть лучший друг, который утешит, а он останется без такого потрясающего омежки, как ты, так еще и в праздник, — Тэхен хмыкает, и Чимин неловко кусает губы, ощущая вкус ягодного блеска. Тэхен собирается сказать что-то еще, но затихает, из-за чего Чимин слышит подозрительное журчание даже сквозь динамик телефона. Молчание затягивается, и когда журчание стихает тоже, Тэхен громко, со вкусом орет, а Пак морщится от визгливых ноток в его голосе: «Чонгук! Твой пес нассал нам под елку!». Ответное приглушенное оправдание прилетает почти сразу же: «Он посчитал, что это дерево!», и Чимин смеется, потому что и Чонгук, и собака в чем-то правы. Улыбаясь слабо, он понимает, что даже после сорванного в пух и прах свидания ни за что не пойдет к Тэхену. У того свой альфа, своя семейная идиллия. Чимину будет стыдно и совестно влезать к ним третьим лишним просто потому, что не смог обустроить собственную личную жизнь. Тэхен отличный друг. Чимин должен быть таким же для него, а не эгоистично требовать к себе внимания каждый раз, как какой-то несостоявшийся ухажер не оказывается идеалом трепетных фантазий. К тому же, маленькая часть его тихо грезит о том, что свидание не сорвется, пройдет хорошо и приятно — так, как омега внутри мечтает очень давно. В тепле сильного, заботливого альфы. На телефон приходит оповещение о прибытии такси, и Чимин, растерянно хлопнув глазами, подскакивает с места. Тэхен все еще пререкается с Чонгуком о том, чья собака воспитаннее и культурнее, когда Чимин судорожно собирает все необходимые вещи и заталкивает их в небольшую скромную сумочку. Он суетливо оглаживает себя по бокам и талии, пытаясь стряхнуть невидимую пыль или разгладить несуществующие складки на вязаном бежевом свитере. В зеркале сбоку отражается слегка паникующий юноша, одетый почти полностью в светлые коричневые цвета, потому что недавно вычитал на молодежном сайте, что нынче в моде некая дарк академия, и посчитал, что в бежевых тонах будет выглядеть хорошеньким. Чимин обращает внимание на зеркало только из-за неприятных мельтешений на периферии и, притормозив, спешит сделать глубокий вдох. Собраться с мыслями. Он выглядит вполне уютно и объективно симпатично. Достаточно, чтобы скромно очаровать альфу на первом свидании и потрясающе провести новый год. «Недостаточно, раз никто не позвал на второе», — коварно шепчет голос в голове. — Тэхен, у меня такси подъехало, — Чимин выпаливает, нарочито прерывая дурные мысли. Не сейчас. Не в ночь, которая обязана стать волшебной. Тэхен ему в тон заполошно желает удачи и наказывает отписываться по каждому поводу, потому что хочет знать все до малейшей детальки. В такси немного жарко, но Чимин упорно сидит в куртке — ехать недалеко, а ему ужасно хочется, чтобы курточку с него заботливо сняли при входе в кафе. Погода на улице до умильного снежная. Идеальная для прогулок и теплых прикосновений пальцев. Он успел сделать лишь один вдох, когда выскакивал из подъезда и забегал в машину, не сумев толком осознать температуру. С не самым греющим и длинным пуховиком ему стоит надеяться, что кроме кафе его не поведут никуда надолго гулять по улицам. Под курткой все еще вязаный свитерок, рассчитанный спасти его от мороза, однако на ногах тонкие брючки. Края светленького пуховика едва прикрывают верх ягодиц. С другой стороны, никто еще не готовил для него сюрпризы. Встреча всегда заканчивалась на оговоренных условиях, волноваться о незапланированной прогулке нет необходимости. Иногда Чимин радовался этому, потому как не со всеми было приятно находиться рядом, не то чтобы вести разговор. Омега внутри интуитивно ждала завершения свидания, чтобы заныкаться в домашнее теплое гнездо. Иногда он, наоборот, невероятно жалел о быстро пролетающем времени, о невозможности предложить понравившемуся альфе свою компанию: Альфа может быть занят; Чимин не хочет навязываться; что, если Чимин оказался на месте тех, от кого сам бежал со свиданий? Последнее особенно било по уязвленному одинокому сердцу. Проблема определенно в нем — он чувствовал это. И совсем не знал, что делать. Многие из тех, с кем он виделся, были просты и даже милы внешне. Кто-то пытался красиво ухаживать, и, несмотря на неудачные попытки, Чимин благодарен за старания. Некоторые были привлекательными, иногда непозволительно горячими — Чимин не мог сосредоточиться на диалоге, постоянно следя за тем, чтобы не посмотреть, куда не следует. О неприятных свиданиях, когда с ним обходились грубо и совсем нелицеприятно, он старается не вспоминать. Однажды он даже попробовал встретиться с омегой и понял, что это ему не подходит. Тот мальчик был очаровательным, милым, красивым и ужасно интересным, немного младше Чимина и таким заботливым, что щемило в груди. У них могло бы что-то получиться. Пак видел, как омега рассчитывал на новую встречу, на что-то большее, в то время как он лишь ждал окончания свидания, чтобы расстроить бедняжку отказом и мучиться дома под натиском гложущей совести, потому что ничего, кроме дружеской участливости, ощутить к нему не смог. Тот омега был единственным, кто захотел продолжения. Потому он совершенно точно уверен, вся проблема — в нем. Почти всегда причиной, по которой свидания не оканчивались успешно, был он сам. Не по вкусу альфа; Чимин слишком мягок и раним; запах терялся на фоне чужого или выбивался слишком сильно и противно; не мог заинтересовать интересного партнера неинтересным собой; не готов был к отношениям на одну ночь и хотел слишком многого… Телефон жалобно булькает и выключается, вибрируя в кармане. Напряженно вытащив отчего-то замерзший айфон, Чимин пытается включить мобильник. В ответ ему словно раздраженно вспыхивает красным символ низкого заряда батареи и, так же разгневанно звякнув, затухает, погружая экран во мрак. Проделки айфона застают Чимина врасплох, и Пак, совершенно не готовый к этому, растерянно тянется рукой к двери автомобиля в попытке нашарить причину севшей от холода зарядки. Когда пальцы соскальзывают на железную деталь корпуса, к которой Чимин все это время прижимался карманом, он кусает губы и мысленно стонет. Из всего корпуса, из всей теплой поверхности машины ему нужно было прижаться именно к металлу именно этим карманом. Прежнее волнение и тревога накатывают на него с новой силой. Он чувствует настолько оглушающее отчаяние, какое не чувствовал, соглашаясь на авантюрное свидание с безликим альфой. Виды за окном стремительно сменяются на такие же, но других цветов. Красочные и украшенные бутики, кафешки горят гирляндами и броскими светящимися шарами. Таксист завез его в самый центр города, а значит, до места осталось всего ничего. Пушистые снежинки, успевающие практически растаять от жара города, прежде чем опуститься на асфальт, больше не умиротворяют и не радуют. А звонкий детский смех кажется насмешкой над его положением. Чимин еще даже не доехал до места встречи, как что-то пошло не так. И это что-то подсказывает, что сюрпризы на разряженном телефоне не закончатся. Чимину приходится остановиться перед входом в кафе, в котором назначено долгожданное свидание, чтобы перевести дух и кое-как, но взять себя в руки. Подкатившая паника оставила его в полном раздрае, и он уже знает, что зайдет внутрь слишком заведенным. Дыхательная техника, когда-то посоветованная Тэхеном, оказывается как нельзя кстати. Мысли о друге приглаживают вскинувшийся в голове хаос и даже немного унимают тремор рук. Он не хочет облажаться. Боги, как же он боится, что что-то пойдет не так. Начинать подступающий год со слез и боли в сердце никак нельзя. Что там говорят приметы? Как год начнешь, так его и проведешь? Все-таки ужасной идеей было договариваться о свидании в канун. Какой же ужасной это было идеей. Может, ему, наконец, нужно снизить планку и принять нового альфу таким, какой будет?.. Может, проблема все же в том, что принца на белом коне не существует, а Чимин, продолжая искать его, упускает шансы? В попытке привести себя в порядок, Чимин торопливо приглаживает невидимые локоны волос, торчащие, по его мнению, некрасиво. Упавшие на волоски снежинки тают под жаром ладоней, впитываясь в укладку темными мокрыми пятнами. Это совсем не тот эффект, которого Чимин хотел добиться, приглаживая прическу. После правок он выглядит зализанным, что еще более смешно и непривлекательно в сравнении с торчащими до этого прядками. Вместе с отчаянием к груди подкатывает что-то нервное и истеричное, из-за чего Чимин всплескивает руками и отворачивается от кафешки и ее начищенных стекол в сторону проезжей части — проблем меньше, когда не видишь хотя бы одну из них. Ему приходится экстренно брать себя в руки. Телефон выключился, и он не может даже посмотреть, есть ли фора до обговоренного времени. Приехал он своевременно или стоит сейчас и тратит чье-то время, опаздывая на встречу. Машины на дороге медлительно передвигаются вперед. Настолько, что идущая пешком семья с ребенком и кучей красных и золотистых пакетов опережает их за несколько шагов. По ту сторону на тротуарах оживленное движение. Чимин допускает мысль, что часть людей — это та категория, которая покупает подарки для всех знакомых в последний день перед праздником, судорожно пытаясь придумать, а что, собственно, дарить. Часть наверняка ищет последние необходимые для блюд продукты, которых магическим образом не оказалось дома. Небольшое количество, наверное, как он сам — спешит на встречи. Снег продолжает настойчиво мочить светлые волосы, превращая их нежный светлый оттенок в темный русый цвет. Чимин уже думает накинуть на голову шарф, чтобы спасти сухие остатки прически, но лишь крутит головой, избавляясь от этой мысли. Так он даст себе стимул остаться на улице подольше. А ему бы закончить поскорее с тревожным и волнительным томлением. Чем быстрее зайдет и посмотрит страху в глаза, тем быстрее поймет, чем обернется для него этот вечер — придется ему закупаться ведерками с утешительным мороженным или встретить потрясающее начало нового года. Решение пойти на свидание с незнакомцем, предоставившим ужасающе скромную сводку о своей внешности — невероятно высокий риск. Особенно когда Чимин и предположить не может, стоит ли игра свеч. Набрав полные легкие бодрящего зимнего воздуха, он делает резкий поворот на пяточках и заходит в кафе, миновав украшенную елочными ветвями арку. Бронирование столика в кафе на новый год — это серьезное дело. Бронирование столика в кафе, расположенном в центре столицы — это невероятно затратное и почти невыполнимое дело как для гостей, так и для работников. Чимин попадает как будто бы в час пик, наталкиваясь на спины ожидающих в проходе гостей и не видя почти ни одного сотрудника, насколько те загружены посадкой и обслуживанием. Прежде чем один официант, — маленького роста и с напряженной, но милой пыхтящей мордочкой, — все же находит время сопроводить первых в очереди гостей, Чимин успевает даже рассмотреть интерьер: исключительно тематически украшенный по-новогоднему зал со средними столиками и приятными скатертями на них, — не алого, обычно вырвиглазного цвета, свойственного всем новогодним декорациям, а глубокого бордового, словно бархат, к таким всегда хочется неизменно прикоснуться; многочисленные стулья с молочными сидениями и спинками, установленными на светлых металлических основах, поражают смелостью своих закупщиков — удивительно, как дерзко директор решил выставить белые элементы оформления в место, где оборот еды и, соответственно, пищевой грязи критически высок; мягкий приглушенный свет скромных люстр бликует на металлических поверхностях стульев, окон и посуды, создавая впечатление дорогого, но не кричащего комфорта, словно все сделано не из железа, а белого золота. После увиденного неудивительно, что негромоздкая елка с иголочками цвета серебра вписывается в общую картину так восхитительно и гармонично. Искусственно припорошенное снегом деревце, редкие изящные игрушки на ней бордовых оттенков и столь же редкие белые новогодние шарики, развешанные под потолком, делают из восприимчивого, переволновавшегося Чимина разомлевший комочек. Спровадивший гостей официант все еще ухаживает за чужой верхней одеждой, насильно ему сбагренной, не успев даже принести меню парочке, устраивающейся за забронированным столиком. Перед Чимином как минимум две пары ожидают своего сервиса, потому он, разглядывающий интерьер с восхищенно распахнутыми губами, наткнувшись взглядом не единственно сидящего в одиночестве брюнета, решает помочь сотрудникам и вычеркнуть себя из списка ожидающих. Сердце в груди возобновляет гулкое биение. Адреналин, не ушедший никуда и продолжающий терзать отзывчивую нервную систему, волнует порхающих внутри бабочек, нещадно гоняя их в животе. Чимин ужасно волнуется. Чимин делает глубокий вдох, сам не понимает, зачем задерживает дыхание, и напускает на себя столько уверенности, сколько нет в нем на самом деле. Брюнет, сидящий за столом, неторопливо расставляет блюда, будто совсем недавно принесенные и еще не начатые, из-за чего Чимин пугливо думает, что правда опоздал на встречу, и по всей видимости — сильно. Подлетев к тому, кто в соцсетях подписывается, как @bookRgeniusM, Чимин торопливо кланяется в приветствии, выглядя почти убеждающе спокойно и умиротворенно, будто он торопился лишь для того, чтобы не опоздать, а не потому, что сегодняшний вечер, возможно, определит судьбу всего его следующего года… — Привет! — Чимин для чего-то кланяется снова, теперь абсолютно точно выдавая свое волнение, и суетливо снимает светленький пуховик, совершенно позабыв о своей маленькой фантазии, в которой за ним красиво ухаживают, учтиво придерживая верхнюю одежду, пока он раздевается. Он вешает ее на вешалку, повернувшись к мужчине спиной, из-за чего не замечает сосредоточенное, ожидающее объяснений выражение лица и застывшие в узловатых пальцах палочки для еды. Чимин не смотрит на bookRgeniusM и когда садится за стол, забитый едой, почти искренно восхищается разнообразию ни разу не повторившихся блюд — прячет за суетливостью и пораженно опущенными в стол глазами страх увидеть недовольство или разочарование во взгляде. Он не такой же, как все омеги — опоздал не потому, что очень долго собирался и самовлюбленно крутился перед зеркалом. Он опоздал, потому что переволновался. Потому что стал очень чувствительным в последнее время, возможно, как и все обычные омеги, да… Гулко сглотнув, Чимин подхватывает лежащую близко к нему вилку, игнорируя отсутствие второй пары палочек на столе, и двигает первое попавшееся блюдо ближе к себе, сразу заводя разговор, чтобы над ними ни в коем случае не висло неловкое молчание: — Ты уже все заказал! Так ответственно. И креветки взял. Я разве говорил, что люблю их? У тебя потрясающая память и вкус, определенно, — Чимин кивает в подтверждение своим словам, будто с кивком те звучат убедительнее. Он почти не соврал о креветках. Быть может, приукрасил. Питая слабость к морепродуктам, он с удовольствием сделает комплимент любой еде этой категории, не в силах, однако, выделить что-то одно. Просто креветки стоят у него под носом. И красивый мужчина сидит прямо под носом, не лишним будет сделать комплимент ему тоже. Все любят комплименты. С расстояния парадных дверей тяжело было хорошенько рассмотреть альфу, но нужно быть совсем дурачком, чтобы не оценить солидную расслабленную фигуру и волнистые длинные локоны не то укладки, не то просто хорошо причесанных волос — насколько потрясающе те выглядят, лежа в своем, вероятно, обыкновенном положении. Чимин даже вскидывает смело взгляд, ведомый этой мыслью. Бегло осматривает мужчину и бросает, не раздумывая: — Ты и правда сексуальный. А потом под тихое, нерешительное и заинтригованное «ты тоже» резко опускает взгляд в тарелку, потому что это было слишком смело и определенно лишним. Трусливый испуганный ком подступает к горлу, душа переживаниями. Чимину кажется, что сейчас, на неудачном, ниоткуда взявшемся флирте, — который, в общем-то, был искренним признанием чужой красоты, — разговор и закончится. Мгновение растягивается во мнимую бесконечность затянувшегося молчания и тишины, в которые охлажденные зимним ветром щеки ярко наливаются румянцем, прежде Чимин делает утрированный вдох, нуждаясь в спасительном глотке воздуха, как никогда раньше, и заговаривает. — На улице так снежно. Обычно в городах меньше снега. Особенно в Сеуле. Ты тоже ехал на машине, наверное? — маленькое заторможенное движение на периферии походит на кивок. Затянувшийся узел переживания в животе медленно расслабляется, и Чимин, которого все еще не прогнали и которому не высказали ничего хотя бы сколько-то неприятного, расслабляется вместе с ним. Он принимается мешать в тарелке креветки, которые подаются не перемешанными и поглощаются так же. Альфа в тон ему перемешивает лапшу и мясо в ароматно пахнущем бульоне. Это, пожалуй, не самый ужасный старт для первого полноценного знакомства, какой мог бы быть. Чимину хочется верить в это. — Я пока ехал, у меня телефон разрядился прямо в кармане, хотя я на улицу выглянул только чтобы в такси сесть, представляешь? Эти навороченные айфоны совсем не переносят холода, — участливое раскатистое мычание альфы придает больше уверенности. Звук мягкий и глубокий. Маленькие мурашки бегут по плечам, когда Чимин понимает, что хотел бы слышать его над ухом и в более уединенной обстановке. Дёргано воткнув вилку в креветку, он запихивает ее за алеющие щеки и глотает, практически не жуя. Вместе с креветкой внутрь падает ком, застрявший в горле и не дававший нормально говорить. Напряжение, натянувшее голосовые связки, отпускает, и от этого физически становится легче. — Я уверен, Тэхен с ума сойдет, когда я не отвечу ему на пятое сообщение подряд. Ты же помнишь Тэхена? Я вроде рассказывал. В общем, мой лучший друг. Он все же решил остаться с мужем в Корее на новый год. Говорит, что ни их собаки, ни я не выдержим пару недель без его надзора. Дурачок. Я-то знаю, что он переживает о нас, и гораздо сильнее, чем о самом себе. А он в отпуск летать знаешь, как любит. В прошлый раз вот летал на Мальдивы, чтобы оттянуться хорошенько, и опять попал в передрягу… Следующие креветки летят в рот и желудок такими же нежеванными, как самая первая до них. Чимин глотает почти сразу же, чтобы ничего не мешало говорить, и правда рассказывает о поездке Тэхёна с Чонгуком на экзотический остров. Делится историей, в которой у Тэхёна прямо из-под носа пытались увести окольцованного мужа, да еще как дерзко! Барышня всю морскую экскурсию строила Чонгуку глазки и, по всей видимости, решила, что несколько пересеченных взглядов наглядно демонстрируют взаимный интерес и симпатию Чонгука к ней. Не помогло ни кольцо на безымянном пальце, ни собственной персоной Тэхён рядом с альфой, не отлипающий от него всю поездку на яхте. К столу подходит официант, выдерживающий дистанцию и тактично уточняющий: — Прошу прощения. Нужно ли внести коррективы в заказ? — в руках у него лаконичный черный блокнотик и в тон интерьеру серебряная ручка. — Да, благодарю. Подайте вино сейчас, а не в конце, — низкий бархатный голос оставляет такую россыпь мурашек на загривке, что Чимин невольно ведет плечами, бросая на альфу очарованный взгляд. Он видит, как тот отвечает официанту словно вскользь, не позволяя прерванной истории раствориться в воздухе, и возвращает едва коснувшийся работника взгляд на Чимина, словно он единственное, что интересует его сейчас. Смотря в упор на Пака, мужчина произносит: — Два бокала. Глаза альфы темные и до того глубокие, что Чимину не остается ничего, кроме как списать их магнетизм на удачное освещение. Он слабо стискивает в руке вилку, понимая, что решение сверлить взглядом стол, а не красивого альфу перед ним, самое правильное. Потому что затягивающая глубина карих глаз, пленительная и обезоруживающая, лишает всяких связных мыслей и слов. Омега внутри довольна. Она так же беспощадно очарована. Официант молча оставляет их, а подобравшегося и приосанившегося Чимина — на растерзание сладкой пытке. Альфе с глубокими глазами и обволакивающим голосом. Ему большого усилия стоит взять себя в руки, неловко прокашляться и продолжить рассказ, теперь уже совершенно обоснованно прожигать столешницу и столь же обоснованно любоваться своим слушателем исподтишка. К своему стыду Чимин осознает, что влияние этих маленьких факторов на него было настолько же очевидно, насколько замечено альфой. Он говорит о том, что Тэхён был едва ли не взбешен, когда, оставив Чонгука на пару минут и вернувшись из сортира, обнаружил прохвостку рядом со своим мужем. Делится, как та напирала на Чона с отвратительным флиртом и как красочно, в самом омерзительном свете Тэхён описывал этот флирт Чимину. Конечно, рассказывает и о том, как барышня раздула скандал прямо на яхте, когда выяснилось, что Тэхён с Чоном женатая пара. Обвинила во всем якобы неверного Чонгука, который намеренно ее соблазнил. Занимая рот уже бокалом вина, на все красочные описания Чимина альфа участливо и заинтригованно мычит. И хоть Чимин признается себе, что теперь ему мало этого, чтобы насладиться чужим голосом, он искренно радуется любой реакции на его рассказ. Не успевает Пак засомневаться в том, что историю интересно слушать, как раскатистое мычание, почти что мурчание раздается по ту сторону стола, вызывая робкие улыбки на пухлых губах и отбрасывая все сомнения в сторону. Альфа правда хорош. Сильные, крепкие руки, не скрытые рукавами простенькой футболки; длинные пальцы, ловко орудующие палочками; гармоничные, будто подогнанные друг под друга черты лица, — все это притягивает взгляд. Альфий запах ненастойчиво окутывает Чимина все то время, что он сидит здесь, словно Пак вторгся на чужую территорию, на которой ему заботливо позволили остаться и приютиться. Ни разу он не почувствовал себя так, будто его вытесняют, и, что важнее — ни разу альфа не повел носом на его собственный запах. Это может означать лишь одно. Им уютно друг с другом. Незадолго до свидания Чимин задумывался о том, чтобы принять блокаторы — насколько тяжело дается ему мысль испортить встречу несовместимостью ароматов. Было время, когда он и правда глотал таблетки перед свиданиями. Ему повезло, что Тэхён быстро прознал и вправил мозги. Потому что: когда выяснять этот вопрос, если не при первой встрече? Когда дело дойдет до влюбленности и общих планов на будущее? Когда придется расставаться и реветь в подушку, потому что не давал своей омеге раскрыться перед альфой, а потом — уже поздно? Никто не станет губить организм таблетками для того, чтобы просто жить вместе, как нормальная пара. Никто не будет медленно убивать себя медикаментами, пытаясь насильно сойтись с конкретным партнером. Чимин искренно рад, что прошло время, когда это делать готов был он. Хотя, конечно, болезненная тема запахов не оставила его насовсем. Поэтому Чимин более чем уверен: подливающий в бокалы вино альфа — лучший шанс построить будущее, наполненное счастливыми моментами, а не тоскливым одиночеством. Чимин благодарит за заботливый жест, принимая бокал с теплых рук, и прячет в напитке приятно теплеющие щеки и широкую улыбку. Он уже переключился с тэхеновых приключений на свои. Делится историей одного давнего путешествия. Поймав очередной заинтересованный взгляд темных глаз, он проговаривает: «…а стюардесса ему отвечает, значит. Разгневанно так уже, резко», — как вдруг сбоку раздается искусственный кашель с очевидной целью привлечь внимание. История обрывается на интригующей ноте. Рядом со столиком останавливается высокий мужчина, воистину внушающих размеров, с короткой модельной стрижкой и еще не снявший верхнюю одежду. Последнего достаточно, чтобы понять — тот только зашел в кафе. Учитывая и кричащий морозный шлейф, исходящий от крупной фигуры. В руке у него небольшой телефончик, на который он коротко кидает взгляд. Будто удостоверившись в чем-то, складывает пополам телефон, оказавшийся необыкновенно раскладушкой, и теперь сканирует тех, кто сидит на белых стульях: и Чимина, и альфу. Чимину не трудно понять, что незнакомец перед ними — тоже альфа. Когда тот заговаривает, даже голос его звучит так же низко и хрипло. Этот вызывает, однако, не чувство комфорта, а опасение. Чимин не может объяснить, почему. Омега, раззадоренная и взволнованная новым приятным знакомством, теперь притихает и нашептывает, что вот-вот случится что-то, и вряд ли это выйдет им чем-то хорошим. — Приношу свои извинения. Я RM, — незнакомец обращается непосредственно к Чимину, в глазах которого отображается тяжелый мыслительный процесс, едва ли приводящий к каким-то результатам. У подошедшего альфы вид такой же, но после косого взгляда на сидящего за столом мужчину — еще более хмурый и непонимающий. Он помогает Чимину осознать: — Намджун. Мы переписывались с тобой в какао. Я не помешал? — намекая на очевидную занятость Пака кем-то другим. И Чимин бы ответил. Сказал бы, что это его вина, что он напутал и, вероятно, все это время приседал на уши неизвестному мужчине в кафе, ел его еду и, боже, отвешивал наиглупейшие комплименты. Вот только растерянность, шок и подступающая истерика прибивают его намертво к месту и не дают шевельнуть языком. Он беспомощно размыкает губы, не зная, что сказать. Он догадывался. Знал, что все так будет. Вечер не мог быть настолько идеальным: в приятной атмосфере, со вкусной едой, красивым потенциальным возлюбленным под боком, благодарно слушающим его рассказы. А ведь Чимин столько уже успел наболтать. О себе, о лучшем друге, даже о муже лучшего друга. О собаках — большом резвом Баме и крохотном Ёнтане, обожающем вылизывать лица всем приходящим гостям. Чимину весь этот недолгий вечер было сложно смотреть на спокойного, харизматичного альфу, а теперь еще и страшно. Если он повернет голову и увидит в глубоких, запавших в душу глазах насмешку, то не выдержит и наверняка разревется, как ребенок. В ужас вгоняет осознание, что даже если Чимин попытается разгрести ситуацию, извинится перед незнакомым альфой и пойдет дальше с Намджуном, их свидание заранее обречено на провал. На ночь неловкости и дискомфорта, после которой утром ему скажут привычное: «Все было здорово, правда, но давай на этом закончим». Всегда именно так. Да и каково будет Намджуну сидеть с омегой, уже пропитавшимся чужим запахом? С омегой, явно посчитавшим привлекательным кого-то другого, а не его, несмотря на то, что Намджуна не было все это время в кафе. При быстром взгляде на настенный часы Чимин понимает, что прошло по меньшей мере полчаса от условленного времени. Этого достаточно, чтобы мягенький свитер впитал в себя чужой аромат… Он чувствует, как в уголках глаз собирается влага, а от напряжения, в котором его держит обстановка и накрывшая истерика, дрожат пальцы, зажимающие блестящую вилку. Упасть в пучину самобичевания и показаться еще большим глупцом не дает лишь внезапная волна концентрированного сильного запаха, до этого ненастойчиво обнимавшего Чимина вот уже как полчаса. Омега внутри покорно замирает, прекращая метаться. Чимин успевает услышать только скрип стиснутых палочек и раздраженный выдох, прежде чем альфа за столом решает за всех троих: — Помешал. Вскинув потерянный взгляд не из-за какой-либо воображаемой смелости, а от глубокого удивления, Чимин смотрит на мужчину с палочками в руке и понимает, что распространившийся аромат был скорее средством повлиять на Намджуна, нежели успокоить омегу. Которая, в общем-то, плевать на это хотела и с удовольствием разомлела под напором приглянувшегося альфы. Чимин моргает, промакивая ресницы, и больше не чувствует влаги на глазах, как и сходящего на нет тремора рук. Последнее, что он успевает понять, прежде чем в голове становится пусто и легко, так это то, что альфа, подобно дикому волку, а не цивилизованному человеку, давит на незнакомца звериным нутром. Дает понять, что территория занята. Поразительно умело управляет запахом и кутает Чимина в него, словно… заявляет свои права. Чимин ошеломленно обмирает. Волк в нем мурчит изящней кошки, сложив голову на лапы. Заполняет нутро приятным гудением. То, что сделал этот мужчина — не вопиющая пошлость, но настолько интимное, глубинное проявление желаний и намерений, что привыкшие к человеческой манере выходцы из социализированного общества посчитали бы его поступок едва ли не бескультурьем. Чимин наоборот неловко назвал бы это данью традиции. Древней, откровенной и ничем не прикрытой. От нее волнение в груди превращается в щекочущие лепестки цветов, а крутившая желудок тревога — в нежные невесомые перья, ласкающие пушистыми кончиками. Такой смелый поступок… Впервые омега чувствует себя настолько согретой вниманием. Каким вниманием… Чимин, в общем-то, видит, что Намджун удивлен не меньше; как тот вскидывает бровь и переводит прямой взгляд на омегу, ожидая слов от него — отдает предпочтение цивилизованному решению. Не ведется на сильного волка. Отчего-то Чимин уверен, что альфа Намджуна не остался равнодушным, когда чужой волк вздыбил шерсть и заявил о конкурентности — тот просто не показывает этого. — Я написал о том, что задержусь. Дороги сейчас не самые располагающие, — спокойно и сдержано оправдывается. Намджун смотрит на омегу, слишком очевидно игнорируя другого альфу, чтобы Чимин не убедился в своем предположении. Чимину хочется объяснить, что судьба сыграла с ними в рулетку, что телефон разрядился и он не мог ни прочитать сообщения, ни принять звонок. У него не было ни единого шанса сесть к кому-то другому, когда в кафе был этот альфа и больше никого такого же привлекательного и притягивающего взгляд. Чимин старается собрать эти мысли в кучку, облечь их в слова, даже размыкает губы, роняя робкий звук. Но сделав вдох, до крайности заполняет легкие густым запахом. Аромат проникает в стенки, забивается в поры снаружи и прошивает все изнутри, а концентрат неумолимо вскруживает голову не привыкшему к подобному омеге. Глупенько сомкнув распахнутые губы, Чимин опускает расслабленный взгляд в стол, позволяя случиться тому, что случится. Не хочется говорить и делать что-то, что поставит его перед выбором, не хочется выбирать и принимать решения. Он так сильно переволновался за день, так много прочувствовал за один короткий вечер, — что там, чувствовал несколько лет, а сегодня все просто свалилось комом на голову, — что хочется просто поплыть по течению, передав штурвал более сильному. Альфе. А теперь и одному конкретному. Все происходит довольно быстро: Намджун принимает молчание Чимина за ответ, потому как бездействие — тоже действие; кивнув, тот бросает сдержанное: «Приятного вечера» и покидает их компанию, скрываясь в той части зала, где, вероятно, был забронирован им стол; давление ауры стихает, переставая нагнетать и терроризировать Чимина, потому как знакомый альфа все еще воздействовал не на омежью суть и не желал принести ей дискомфорт; густой феромон успокоившегося мужчины перестает отдавать резким послевкусием. Аромат до сих пор концентрированный, наверняка будет долго рассеиваться в замкнутом помещении, но больше не выделяется усиленно из желез и кожи в попытке захватить все свободное место не только в легких Чимина, а еще где поглубже и чувствительней. В сердце, например. Потому что Чимин, с кружащейся головой и убаюканным сознанием, искренно рад скромно втягивать ароматные нотки. Ситуация двойственная: немного дико и некрасиво, с одной стороны, альфе распускать весь свой букет, будучи в приличном обществе и тем более в компании малознакомого омеги, а омеге нагло пользоваться этим и красть аромат прямо из-под носа глубокими вдохами; с другой стороны — нет совершенно ничего ужасного, они оба поступают очень смело, оставаясь наедине после таких откровений, и в этом Чимин находит столько неописуемой, восхитительной романтики, что голову кружит сильнее, чем от смеси ароматов. Омега, беспардонно разбалованная за краткие мгновения, не стесняется оплести ароматные нотки своими, гармонично уравнивая присутствие их обоих в воздухе. Чимину, честно, ужасно неловко, когда он, вторя мужчине, вновь приступает к еде, улыбается несдержанно в стол и делает вид, что он и внутренняя омега — совершенно разные люди. От концентрата смешавшихся запахов все еще немного вяжет и продолжит вязать на языке, наверное, весь вечер, если вдыхать слишком много, но Чимин сказал бы, что вяжут те от слов «привязывают к себе». Пара минут зависшей тишины проходит под аккомпанемент их умиротворенных сопений, стука посуды и разговоров за соседними столами. Пригубивший вина альфа видит, что смущенный Чимин не подаст голос первым, слишком упорно делая вид занятого едою рта. Тот даже вздрагивает, когда мужчина все же спрашивает: — Так что там со стюардессой? — спокойно, умиротворенно и участливо. Словно разговор прерывался на пару мгновений, а не на самый удивительный и затяжной конфуз этого вечера. Чимин вспыхивает, как спичка, прикладывая к горящей щеке ладонь, и, туго проглотив креветку, присоединяется к разговору со стеснительным «ам…». Впрочем, у него получается продолжить рассказ с трудом и маленькими запинками. Ему удается даже расслабиться и стать более смелым в процессе, пока он делится историей, в которой бортпроводница пыталась объяснить не ребенку, а его матери, почему карапузу необходимо лететь, сидя пристегнутым в кресле на борту самолета, а не за его пределами, как того потребовало капризное дитя. Чимин посмеивается, в подробностях описывая выражение лица той матери, не понимающей, в чем все же заключается проблема. От мягких веселых улыбок его заинтересованного слушателя на душе тепло, почти что горячо. Эмоций так много, что девать их некуда. Все еще неловко, но Чимин всплескивает руками, скомкано жестикулируя, пытается на себе показать мордашки женщины и ребенка. И хотя выплеснутых эмоций не становится меньше и они продолжают переполнять, под конец истории он затихает. Потому как вопросов много, а ответов — всего ничего, и те будоражат душу свежестью впечатлений. Собравшись с духом и подвинув пустую тарелку в сторону, Чимин решается: — Почему ты не прогнал меня? Еще в самом начале, — получается тихо и очень робко, слишком контрастно с тем, как он делился воспоминаниями о необычном полете. Так, словно он боится, что его все еще могут прогнать. Чимин понимает, что, вообще-то, могут. Наверное поэтому действительно переживает. Ему не хотелось бы такого исхода. Да что там, он впадет в отчаяние, если этот сказочный принц на белом… стуле исчезнет, а Чимину придется бежать, будто принцессе с бала, только в его случае с позором и в совсем не гордое одиночество. Он наконец-то встретил альфу мечты, но даже не знает, как побороться за собственное счастье! — Не хотелось тебя прерывать. Да и истории рассказываешь интересные. Такими сложно не заслушаться, — произносит непринужденно альфа вместо ожидаемого Чимином: «Тебя не заткнуть было», и Чимин внезапно понимает, что бороться, кажется, не придется вовсе. На щеках горит румянец, во взгляде — влюбленное покорение. Чимин хлопает ресницами, глазами замирая на узловатых длинных пальцах. Как они меняют пустые тарелки на заполненные нетронутыми блюдами и заботливо доливают вино в бокалы, притягательно сжимая тонкие ножки. Чимин принимает свой бокал, сразу же прижимаясь губами к ободку и делая несколько глотков. Опьяневшие бабочки щекотно кружат в животе, заставляя неловко поерзать на стуле. Этот альфа влияет на него катастрофически. — А как тебя зовут? — Чимин спрашивает, старательно удерживая глупую улыбку, чтобы та не расползлась на все лицо в ответ на широкую улыбку альфы, красиво обнажившую верхние десна и крупноватые клыки. Своевременный вопрос. Очень. — Мин Юнги. А тебя? Даже имя идеальное, думает Чимин. «Мин Юнги» — Пак Чимин. — И что же заставило тебя идти на свидание с альфой, которого ты даже в глаза не видел, Пак Чимин? — Юнги хмыкает, и голос его звучит так насмешливо, что Чимин вновь вспыхивает — от неловкости и необъяснимого стыда. Неведомыми силами он не сбивается на смущенное хныканье, но вместо того слишком очевидно жмурится и закрывает глаза ладошкой, пряча их от Мин Юнги. — Так получилось, — сдавленно бубнит Чимин. Поспорить с этим сложно, на самом деле. Так правда получилось. Создав подобную ситуацию, Намджун решил немного пошалить, повеселиться, пофлиртовать таким образом или произвести впечатление. Чем бы тот не руководствовался — задумка оказалась проигрышной и сыграла с ними плохую шутку. Тихо вдохнув полной грудью, Чимин убирает руку от лица и, обхватив затисканную вилку, решает быть и сейчас откровенным. — У этого всего есть предыстория. Примерно на два года. Вся ее суть в том, что… — он неловко кусает губы. — В общем, сколько бы альф не было вокруг меня, сколько бы свиданий я не назначал, мне так и не удалось найти того самого. Даже принцессы из сказок находили свою любовь, хотя в их реалиях сделать это практически невозможно. Нежели в наше время: век технологий и развитых коммуникаций. И вот заканчивается второй год, как я пытаюсь сблизиться с кем-то особенным, найти вторую половинку. Мне уже двадцать пять, а я все еще свободный и совершенно одинокий, — Чимин хмыкает. — Чем дальше это заходит, тем больше я убеждаюсь, что проблема во мне… Он осекается и замолкает. Ныть и жаловаться на жизнь, заниматься самобичеванием прямо перед новым знакомым — Чимин не опустится до такого. Хоть безуспешные поиски любви с каждым разом продолжать все труднее, а на сегодняшнее свидание Чимин шел в полу отчаянном состоянии, Юнги не нужно этого знать. Короткий вздох получается чересчур тяжелым. — Хочется просто тепла. Возвращаться с работы и говорить: «я дома», — Чимин улыбается, не позволяя неприятным мыслям захватить его и затронуть Юнги. Он намерен сделать этот вечер приятным, а не испортить кому-нибудь настроение. — Чтобы мы были в крепких, надёжных руках друг у друга. «Чтобы кто-то любящий мог позаботиться обо мне» — А сегодня… Правда получилось так, — он коротко обводит пальчиком круг в воздухе, имея в виду сложившуюся ситуацию с Намджуном. — Я не хотел проводить праздник один в четырёх стенах или где-нибудь на улице, где все счастливые, веселятся, а мне не с кем даже поболтать. Тэхён с Чонгуком — это совсем другое. Они есть друг у друга. Они семья. И меньше всего мне хочется болтаться третьим лишним и мешать им наслаждаться сказочной атмосферой. Воздух в легких кончается вместе со словами. Несмотря на грустные оттенки в них, на душе гладко и спокойно. Сейчас же он не один и ему уделяют столько внимания, — пускай безмолвного, — о скольком он мечтал лишь перед сном, оставаясь наедине с мыслями и фантазиями. Чимину больше нечего сказать особо. Он задумчиво разглядывает бархатную ткань скатерти, не пытаясь скрывать улыбки. С Юнги вообще только улыбаться и хочется. Он поднимает на него взгляд и встречается с ответным. Глубокие глаза… До чего же у Юнги глубокие глаза. Тишина снова окутывает их столик. Однако теперь она не та, которую Чимин боязно забалтывал в первые минуты встречи. Она уютная. Чимин видит, что Юнги, кажется, не собирается как-то комментировать его неловкое двухлетнее положение, его стремление и мечту, которой он поделился только что — найти любовь всей жизни. Он не знает, что испытывает по этому поводу. Точно, что ничего удручающего и сколь-либо негативного. Отчего-то Чимин уверен, причина молчания не в том, что Мину нечего сказать. Юнги сам по себе молчаливый. Весь диалог таится во взгляде, и для Чимина это так необычно. — А ты? — он спрашивает, понимая, что не дождется ответного рассказа о чужой жизненной доле. Юнги вопросительно склоняет голову к плечу, поэтому Чимин уточняет. — Почему кушаешь один в новый год? К тебе так никто и не присоединился. Чимин молчит о себе же и о том, что занимает единственный свободный стул за столом. Упорно заставляет себя не краснеть. Юнги жмет плечами и говорит. — Я никогда не искал компанию. Пару тоже. Мне одному хорошо, — фраза зажевывается стеклянной лапшой, но Чимин слышит. И от понимания того, что он навязал свое присутствие человеку, который любит уединение, становится не по себе, несмотря на то, что Юнги никак не возникал. Наверное, поникшее состояние Чимина слишком заметно, раз Юнги добавляет. — В компании тоже здорово. «Вежливый», — с умилением отмечает Чимин и почти сразу исправляет на: «Обходительный». Юнги ухаживает за Чимином весь вечер, пока стол не начинает пустеть: в тарелке у него не находится свободного места, сколько бы ни ел — Юнги порционно подкладывает ему из каждого заказанного блюда, помогая невероятно ловко разнообразить ужин. Чимин чувствует, что вот-вот лопнет, и благодарит всех богов за то, что еде все-таки есть конец, а альфе кушать нужно априори больше, чем омеге. У него получается немного разболтать Юнги, и совсем скоро тот с охотой рассказывает о сфере своей деятельности. Делится даже казусом, случившимся в крайнем проекте, посчитав, что за увлекательные истории нужно платить чем-то таким же. Чимин смутно понимает, что за лицензию должен был использовать стажер в некой дорожке для исполнения кавер-версии, но точно знает, что раз тот получил от Юнги сильную оплеуху, то Чимину надо взволнованно и сочувствующе покивать. Пак правда заинтересованно слушает о судьбе стажера, почти вылетевшего из-под опеки Юнги. Тот говорит, что малец чуть не провёл публикацию, и лишь огромное чудо в виде залагавшей программы уберегло его от краха еще не начавшейся карьеры. — Ему бы прилетело штрафов на такую сумму, какой он в жизни не видел, а выплачивать было бы не с чего, потому что мне бы пришлось от него отказаться, а другие его попросту не приняли бы с такой репутацией. Воров у нас не любят — специально он это сделал или случайно, — Юнги негромко бурчит последнюю фразу, а Чимин эмоционально комкает влажную салфетку, которой промакивал губы от последнего бокала вина. Он даже готов прослезиться, и промакивать пришлось бы уже мокрые щеки. Это надо же! Мальчик по собственной глупости чуть не упустил перспективы на счастливое будущее. А как повел себя Юнги… Уберег от огромного позора и не прогнал. Несмотря на то, что, по словам Юнги, мальчик целую неделю сидел на успокоительных после его выговора, на скромный взгляд Чимина, по-настоящему серьезно тот никак не наказал стажера, заботливо позволив продолжать путь к мечте более осторожными и маленькими шажками. «Заботливый», — проносится в голове снова, когда, поднявшись из-за стола, Юнги сначала кутает Чимина в светленький пуховик, а потом одевается сам. Официант приходит забрать счетницу с оплатой ужина, о которой Юнги строго запретил Чимину думать, и вместе с тем приносит ободок с оленьими рожками, которые Мин перед окончанием трапезы попросил «все же принести». Чимин не понимает, что за рожки такие, пока из подарочной коробки не показывается очаровательный ободочек с аккуратными коричневыми рогами и такими же бурыми ушками. Ушки подвязаны алыми бантами и серебряными бубенчиками — единственным, что хоть как-то гармонирует с новогодним интерьером кафе. Следующее непонимание настигает его, когда ушки внезапно оказываются на его голове, немного путаясь в волосах. Юнги надевает украшение аккуратно, а Чимин, несмотря на это, с совершенно омежьим трепетом осознает, что у Юнги тяжелая рука. Альфа определенно сильный и, зная это, старается обращаться с Чимином бережно, разглаживает локоны и учтиво убирает руки сразу, как справляется с ободком. Чимин смотрит прямо, вынужденно приподняв голову, и очарованно бегает взглядом по спокойному лицу. — Ты и без рожек похож на робкую лань. А так — полноценный олененок, — говорит Юнги, и Чимин краснеет до кончиков настоящих ушей, но глаза в этот раз не прячет. Рассматривает Мина, пока есть возможность, запоминая каждую детальку. Уже на улице, стоя перед дверьми кофейни и подставляя горящие щеки под остужающий прохладный ветер, Чимин понимает, что совершенно не готов отпустить Юнги. А имеет ли он право быть еще более навязчивым, чем уже был сегодня — не знает. Сминает пухлые губы зубками и бросает на Юнги такие взгляды, в которых и волнение, и предвкушение, и трепет ожидания первого шага от Мина. Поглядывает, конечно, исподтишка, легонько стреляя глазками, чтобы видеть, что Юнги сам не торопится завершать их встречу. Может, придумывает, как сделать это галантнее? Возможно, он попросит у Чимина номер и они встретятся когда-нибудь снова? Чимин позволяет надежде теплом наполнить тело. Больше всего на свете Пак хочет верить, что не ошибся в Юнги, вверив ему свои хаотичные и плескающиеся в груди чувства. Омрачать светлые и яркие впечатления от свидания тоской прощания совсем не хочется, но сейчас все, что он в силах сделать — это ждать решения от Юнги. Поэтому, когда тот начинает с чуть ли не рабочей фразы: «Сегодня было здорово», — Чимин несдержанно кивает несколько раз, безмолвно поддерживая. И еще не только потому, что он согласился бы со всем, что скажет Мин, но и потому, что правда было здорово. А после светится от счастья, как центральная городская елка, так как: — Как насчет продолжить… — Юнги задумчиво мычит, придумывая на ходу. — На катке, к примеру? Чимин согласен.

***

Юнги захаживает на праздники в это кафе уже который год, и с ним никогда не случалось никаких казусов. Стабильность и комфорт — вот, за что он любит это место. Возможно, еще за то, что для него по праздникам всегда забронирован стол, блюда оцениваются по себестоимости и сервис очень ненавязчиво обходит стороной, так как управляющий кафе — его друг. Этот самый друг со всей заботой обхаживает его любящую выгоду задницу, когда он приходит, считая это отличным способом делать подарки. А бонусом к его заботе идет и услуга бесплатного такси бизнес-класса, если Юнги вдруг накидается в доску. На такие случаи он никогда не приезжает сюда на собственной машине, и это удобно. В общем и целом, здесь прекрасно можно провести свободное время, насладиться качественной едой, качественным алкоголем и умиротворенной атмосферой. Поэтому, когда к его столику подлетает незнакомый омега, нарушая привычную стабильность и комфорт, Юнги в сильном недоумении. Он понимает, что незнакомец спутал его с кем-то, или же они могли где-то мельком познакомиться, а Юнги не запомнил. Потому ждет, когда дело образуется. Ждет каких-либо объяснений или, еще раз, объяснений. Ничего подобного не происходит. Омега продолжает вести себя так, словно пришел на встречу с человеком, с которым как минимум хорошо знаком. Суетливо притягивает к себе тарелку с его едой, хватается за вилку, игнорируя отсутствие палочек, и уплетает креветки за обе щеки. Иностранец, что ли, вилкой есть?.. На первый взгляд кореец вроде. На второй тоже. На все остальные неизменно корейский парень. Пак Чимин, как позднее узнает Юнги, умудряется отвешать несколько комплиментов за пять минут, разбудив ими заинтересованно встрепенувшегося альфу, и привлечь к себе красными щеками и манерой абсолютно хаотичных перемен настроения. Юнги, честно сказать, не знает, чему удивляться больше или хотя бы в первую очередь: тому, что скучающий всегда волк несвойственно себе взбудоражен залетевшим к ним ураганчиком-омегой; или тому, что Юнги, который терпеть не может суету, ни разу не приносившую ему ничего хорошего, сейчас сидит и слушает слегка сбивчивую речь, наблюдает мимику, наполненную лишними движениями, а на душе у него при этом штиль. Чимин милый, отчего-то немного пуглив, в неловкости делает и говорит быстрее, чем успевает подумать. Краска на щеках, робость и смущение ему объективно к лицу. Или Юнги вдруг решил считать подобный типаж людей не мямлями и не тараторками, а симпатичными штучками. Быть может, дело в том, что Чимин и не тараторит, в общем-то. Взволнованное личико не дает ему образ загнанной мыши. Весь вид омеги очень мягкий, почти что сладкий. Бежевые брюки, такого же цвета вязаный свитерок, чьи рукава Чимин натягивает на ладошки, наверное, не замечая даже. Светлые волосы красиво убраны в непонятную для Юнги прическу. Чимин как облачко или домашний плед, а на вкус — будто укусишь и в горло потечет карамель. По его скромному мнению, Пак идеально вписывается в общую картину семейного праздника, блестящих шаров под потолком, искусственного безопасного камина и пушистой мишуры. Милый, сладкий, вкусный омега. Который, ко всему прочему, рассказывает потрясающие истории. Юнги вслушивается в утонченный нежный голос, не сводя взгляда с гостя, и думает, что вряд ли мог бы дать ему характеристику подвешенного языка. В истории, рассказываемой не менее вкусно, чем выглядит ее рассказчик, большую роль играет то, как эмоционально и чувственно Чимин передает детали. Так, словно хочет погрузить в них Юнги. Окунуть во время событий, дать увидеть погоду за окнами, пейзажи, учуять запахи и услышать звуки. А еще умело поставить альфу на место героев, будто не Тэхен на яхте спорит с наглой женщиной, а он пытается отстоять своего мужа. Юнги высоко оценил навыки Чимина. Даже очень. Было ясно, что первая догадка о причине нахождения за его столом Чимина правдива — перепутал Юнги с кем-то другим. Актуален все еще вопрос, почему омега сам не понял своей ошибки. Заинтригованный, к чему это приведет и как далеко дело сможет зайти, Юнги увлеченно вникает в общение. С тем, как сильно увлечен Чимин, сложно не поддаться. Омега заметно задерживается на нем взглядами, очаровательно теряется от смущения и одаривает своим вниманием так, словно кроме Юнги никого больше и нет в целой вселенной. Чувство исключительности, которое тот дарит альфе, слишком нравится Юнги. На задворках сознания мелькает мысль, что, даже если они весь вечер проведут вместе, он не пожалеет об этом. Придется только признаться в конце, что Юнги не был тем, с кем Чимин должен был провести время… Или не придется, потому как некий Намджун не дает сбыться едва зародившемуся плану и рушит возникшую идиллию. К моменту, когда Намджун вторгается на территорию, отмеченную не только присутствием Юнги, но и его запахом, альфа приходит к выводу, что во фразе «даже если весь вечер проведут вместе» не должно быть никаких если. Юнги нравится та гармония, к которой они с Чимином пришли, и, стоит сказать, слишком недавно, чтобы рушить ее настолько беспардонно. Юнги понравилось то недолгое время, которое он провёл в компании, а его альфе — любоваться омегой, вдыхая нежный запах. От мысли, что Чимина нужно будет собственноручно передать в лапы другому, ни Юнги, ни протестующее нутро не испытывает радости. Безусловно, одному ему все еще будет хорошо. Но узнав, что с кем-то бывает лучше, ощутив это на собственной шкуре, он отказывается терять шанс продлить мгновения, пропитанные неподдельным наслаждением. Замеченные в глазах Чимина отчаяние и шок он не желает видеть никогда больше. Заискрившее в глубине раздражение обещает томительно разгореться до холодного гневного пожара. Возможно, на Намджуна он прирыкнул немного грубовато. Возможно, это не поощряется в обществе, да. Но ему, откровенно, безразлично. Он в ладах со своим альфой, со своей природой и тем более с головой — этого достаточно. Ситуация, бесспорно, непонятная и сумбурная. Но Юнги, по крайней мере, точно знает, что за каждый свой поступок нужно нести ответственность. Таким смелым его выходкам есть своя цена, которую он добросовестно платит. Поэтому, по сути отбив у другого альфы омежье внимание, а у омеги — альфье, он готов позаботиться о своем компаньоне как следует, чтобы тот не ощутил себя так, словно упустил шанс приятно провести время в чьей-то компании из-за некультурного поведения одной безликой персоны. К тому же, после того, как Юнги позволил своему альфе дикость, прилюдно проявить себя как хищника, Чимин выглядит совершенно ватным и едва ли не влюбленным, наталкивая на мысль, что за бескультурье Мина не примут. Чимину, кажется, понравилось. А это уже воистину редкость. Без того очарованный альфа ерзает нетерпеливо где-то в глубине, и Юнги всем нутром ощущает, что еще немного — и волк начнет, как собака, тяфкать различные обещания: что будет защищать, ухаживать, окружать заботой; заслонять все неприятное собой, чтобы глазки слезились от счастья и радости, а не от возможной боли, которую только может принести большой небезопасный мир. Приходится прикусить язык и привести зверя в чувство. Сейчас, за общим столом, Юнги нравится заботиться о Чимине. Он все же соглашается со своим волком — было бы замечательно не прекращать. Он сказал Чимину, что не ищет ни компании, ни пары, и это правда. Ему всегда было уютно оставаться наедине со своими мыслями, амбициями, мечтами и демонами. Юнги было хорошо с самим собой. Сейчас ничего не изменилось, и в будущем, он уверен, ему все еще будет хорошо. Просто с Чимином внезапно оказалось лучше. Юнги не глуп, чтобы отрицать или сопротивляться фактам. С Чимином интереснее, появляются неожиданные желания, которые сулят Юнги выйти из болота размеренного существования и забыть, что такое трясина губительной комфортной жизни. С ним хочется быть немного инициативнее, немного более внушающим и влияющим. Гораздо больше хочется быть альфой Мин Юнги, а не продюсером Мин, например. Или мистером Мин. Или «дружище, почему давно не звонишь?» и иже с ними. Альфа внутри заинтересованно переступает с лапы на лапу и нетерпеливо ждет возможности показать себя еще раз, в гораздо лучшем свете, а не лежит в углу, словно толстый американец на диване или не знающая слова труд содержанка в гамаках на Бали. Чимин говорит, что одинок и что очень хочет тепла, а Юнги мысленно перебирает все способы дать как можно больше того, что Чимину необходимо. Голова тревожно просит Юнги прийти в себя и оценивать ситуацию трезво, разумно. А альфа, дремлющее сердце и все, что отвечает за чувства, говорят, что в четвертом десятке пора бы и о семье подумать. Тем более, когда она сама падает тебе в руки. С Чимином под боком Юнги осознает даже смысл этих новогодних презентов, которые друг-управляющий афишировал как акцию кафе — от оплаты на определенную сумму в подарок идут очаровательные ободочки с рожками. Обсуждая как-то с другом еще нереализованную задумку, Юнги не был уверен, насколько авантюра стоит заморочек и сколько выгоды принесет, а теперь оглядывает кафе, чтобы убедиться, и понимает: почти во всех парочках омеги сидят в ободках. Потому что альфы не могут не позаботиться, не окружить комфортом и заставить своего омегу улыбаться. В Чимине вообще много всего, что делает Юнги непривычно отзывчивым и восприимчивым к чужим эмоциям и желаниям. Он сказал бы, что слаб перед милой мордашкой и блестящими упрашивающими глазками, скрывающимися за веками, когда омега улыбается. Но дело в том, что Юнги ничего не теряет, находясь рядом с ним — значит, проблема не в слабости. Теперь стоит вот, лезвиями коньков на льду и смотрит, как светлый пятнистый от влаги пуховик снова прижимают в падении ко льду. Чимину поначалу было неловко падать, теперь заливается веселым смехом, поправляя большой белый шарф, который Юнги купил по дороге, приказав прятать уши от холода. Чарующие глаза прячутся за ресницами, и Юнги думает о том, какие они все-таки говорящие. Ему никогда не составляло труда видеть и знать, что находится в людских зеркалах души, но у Чимина абсолютно все на поверхности. Для Юнги омега из тех, про кого говорят: «как открытая книга». И он даже не подумает сказать, что ему это не по вкусу. То количество чувств, которое Чимин подарил ему сегодня, не поддается счёту. Юнги перенасыщен, но не ощущает себя так, словно перегружен, как-то обычно бывает. Чувства Чимина не в тягость. Они такие чистые, ни капли не поддельные, что Юнги вкушает их подобно недавнему ужину. Его альфа, испытывающий иррациональную гордость за них, за то, что справляются с чьей-то эмоциональной бурей, довольно вскидывает голову и любуется омегой с удовлетворением. Знает вперед Юнги, что смогут справляться и дальше. У них получается это само собой, практически без усилий — действительно повод для восхищения. Юнги не сказал бы, что его собственный эмоциональный диапазон размером с зубочистку. Даже если с трудностями его восприятия окружающего мира приседали на уши со средней школы, ему нормально живется. Сейчас Юнги уже тридцать пять, его все устраивает. И, может, такой возраст — немного чересчур, чтобы впервые опробовать с кем-то сладость эмоциональной близости, ему все еще нормально. — Ну что, все успел отбить? — забавляется Юнги, когда омега на не держащих ногах подъезжает к нему. Чимин возмущенно надувает щеки и бьет Юнги кулачком в грудь. — Еще чего! Сам стоит, главное, а я один, дурак, падаю. Пойдем вместе покатаемся, чего стоишь-то? — Тобой любуюсь, — говорит Юнги и в повисшее молчание не упускает шанса полюбоваться алеющими мягенькими щечками, которые и до этого были розовыми от усердного катания на коньках. Чимин шепчет смущенное «дурак», наверное, рассчитывая остаться не услышанным. Но внутренний альфа насмешливо ведет ухом, а на пояснице у Юнги сокращаются мышцы — хвостом виляет, понимает он. Чимин уводит его за ручку в ледовую колею, и они правда катаются вместе. Салют они неожиданно встречают на коньках и возле скромной елки катка. Никто из них не стоит на главной площади, где фейерверки было бы видно лучше всего, не ждет полночь и с ней — наступивший новый год в кругу семьи за домашним столом, заваленным едой. Они сидят на лавочках, устроенных вокруг елки, на почти опустевшем катке, с запрокинутыми в небо головами, так и не расцепив руки. По ярмарочным рядам гуляют так же. Чимин греется об его пальцы и ладони, не расцепляя рук. Юнги бы и не дал возможности. Он коварно прячет замок из пальцев в карман своего пальто, отвлекая Чимина на теплоту касаний. Что каток, что ряды находятся на одной площади, небольшой и скромной, но от того не менее славной, красиво адаптировавшей под себя парк с ароматно цветущими летом растениями. Вдоль аллей стоят торговые ларечки с остатками новогодних украшений, игрушками, сладостями и прогревающим глинтвейном. Юнги смотрит на последний, смотрит на опьяненного праздником, улыбающегося Чимина и понимает, что глинтвейн никому из них не нужен. Потому как если Чимин опьянен волшебной ночью и немного вином, то Юнги — им. Чимин останавливает их перед выходом из парка, почти под самой аркой, ловко сплетенной из елочных ветвей и игрушек. Подняв глаза на то, что украло омежье внимание, Юнги замечает омелу и чувствует, как маленькие пальчики в кармане пальто трепетно сжимают его собственные. Альфа внутри, поняв все быстрее неразумного человека, взволнованно вскидывает хвост, уверяя, что желание омеги не подлежит отказу. От спазма мышц в пояснице по всей спине бегут мурашки. Юнги целует Чимина медленно. Фиксируя как можно ближе к себе, притягивает за мягкий шарф, который подарил ему, и сминает чувствительно губы, вдыхая сорвавшийся с них маленький звук. Чимин тонко скулит от напора, пропуская толкнувшийся внутрь язык, и сам жмется ближе, тиская в руках драповую ткань пальто. Прохладный ветер и закружившийся в воздухе снег обжигаются о жар целующих губ и омежьих щек. Чимин в руках Юнги податливый и мягкий, позволяет большим ладоням опуститься на бедра, не скрытые пуховиком, скользнуть под его ткань и свитерок и коснуться холодными пальцами горячей кожи, сбивая на звонкий стон и крупную дрожь. Альфа рычит вместе с Юнги — так взбудораженно и сладко, что рык сразу скатывается в мурчание. Они не мучают омегу холодом, спустив руки ниже, но оторваться теперь не могут. Напористо целуют, влажно вылизывая рот, и срывают тихие стоны. Потребность подчинить омегу себе приливами завладевает разумом. Чимин так млеет, что гибкое тело превращается в пластилин, и зажать его в объятиях не составляет труда. Даже Юнги чувствует, как тот отклоняется назад под давлением альфы, круто прогибаясь в пояснице, но ни на миг не отрываясь от поцелуев. Только когда у Чимина начинают подгибаться ноги, Мин, сытно облизываясь, позволяет ему сделать полноценных вдох и постараться привести себя в чувства. Взгляд рассеянный и поддернутый дымкой наслаждения. Чимин смотрит на Юнги, не сомкнув припухшие, грешно сладкие губы, и дышит тяжело, вынуждая крепко и ощутимо держать за упругие бедра тесно прижатым к себе. Рукам альфы там самое место. — Знаешь, для чего вешают омелу? — тихо спрашивает Юнги, тепло выдыхая на нежную щеку. Ответный судорожный выдох греет кожу — омега очевидно возбужден. Юнги видит, как Чимин старательно собирает мысли в кучку в своей очаровательной головке. А тот, видимо, еще не придя в себя окончательно, откровенно, без всякого стеснения отвечает: — Чтобы целоваться. Юнги усмехается. — Под омелой целуются влюбленные, чтобы всю жизнь быть вместе. Заворожённым взглядом Чимин облюбовывает лицо Юнги и следит за движением губ, подвисая. Юнги это льстит настолько, что он и сам внезапно чувствует себя покоренным, поддавшимся омежьему влиянию. Чимин облизывается, прикусывая вспухшую губу и, видимо, удерживая себя от нового поцелуя. После капелька осознания мелькает в его глазах, и Юнги догадывается, что до него дошли произнесенные им слова, потому как, вспыхнув еще ярче, Чимин прячет лицо в его груди. Милые крохотные пальчики перестают сжимать ткань пальто — вместо этого Чимин крепко обнимает Юнги поперек спины, вжимая в себя, как большую игрушку. Он с улыбкой принимает этот переизбыток чувств, утыкаясь губами в светлую макушку. Под аркой резво пробегают дети, любопытно поглядывающие на взрослых обнимающихся дяденек. Ровно пять штук, успевает посчитать Юнги, не включив в их число запоздавших воодушевленных родителей. Несложно догадаться, что с такой оравой долго следить за салютами — невыполнимая миссия. Утомившиеся от простаивания сапожек на одном месте дети потащили родителей обратно на каток. Ушей достигает детское невнятное: «дяди обнимаются, они дружат?», и Юнги хмыкает. Что-что, а дружбу они с Чимином явно перешагнули еще в первые пять минут знакомства. Ребенку не объяснить, что объятия после вкусных поцелуев — немного другое. Пока семья теряется из виду, они неизменно стоят, сплетенные, как Инь и Янь. Чимин закутан в свою дутую светлую курточку и Юнги — в глубокое чёрное. Снег падает, иррационально кружа снежинки вверх, а не вниз, игнорирует законы физики. Юнги думает, что они с Чимином так же проигнорировали все законы красивых знакомств, ухаживаний и первых касаний, прежде чем очутиться целующимися под омелой. Он уже и сам замерзает, когда Чимин наконец произносит: «Поехали ко мне? Ноги замерзли…». В голове взвывает маленькая сирена. Альфа внутри тревожно подрывается с места, готовый отвести омегу куда угодно, чтобы обогреть и спасти застывшие ножки. Об отказе не думает. Печка в такси не помогает совсем, как мерещится взволнованному Юнги. Как же так получилось, что любовался Чимином весь вечер, а насколько тот промерз — не заметил? Импульсивно опустив ладонь на упругое бедро, Юнги сам дергается от своей резкости и замирает в таком положении, на мгновение забеспокоившись, что для Чимина это будет слишком. Омега неловко сводит ноги вместе. Выдыхает шумно, когда Юнги аккуратно сжимает мягкую внутреннюю часть, но не просит перестать трогать, не отталкивает настойчивую ладонь, целиком накрывшую своим размером ножку. Зеленый свет, понимает Мин. И, возможно, зеленый свет был дан для чего-то другого, а он понял не очень правильно, но шум машины прерывает растерянное: — Что ты делаешь?.. Юнги оглаживает бедро, мнет и сжимает пальцами, интенсивно растирая кожу поверх холодной ткани брюк. В такси недостаточно тепло. Прежде чем проводить омегу до дома, ему еще нужно выпустить его из машины в объятия морозной улицы. Юнги всего лишь… Греет. Чтобы в пробежке от машины до квартиры холод не успел отхватить кусочек тепла тщательно растертых его руками бедер. — Грею тебя, — легко мурчит он в подставленное ушко. То, что от дороги до здания пробежать не больше пяти секунд — он не знал. Ему это и не особо важно, на самом деле. Главное было позаботиться и предотвратить катастрофу замерзших ножек. Мысль вовсе вылетает из головы, стоит Чимину скрыться за дверью входа в здание и даже не обернуться для обычного «пока». Юнги интуитивно идет следом, хочет обменяться номерами или хотя бы бесперспективными тоскливыми прощаниями, не обещающими никаких последующих встреч. Он слишком тихо называет омегу по имени, чтобы тот мог остановиться и повернуться, из-за чего настигает его только у входа в лифт, где Чимин мертвой хваткой цепляется за рукав пальто, робко предлагая. — Зайдешь? Контекст очевиден. Еще более очевидный, чем разрешение трогать себя за мягкие местечки прямо в такси. Настолько говорящий, что Юнги плывет от вида флиртующего Чимина, склонившего светлую голову к плечу, и контрастно робкого невинного голоса. Ему удается заторможено кивнуть на предложение, и он благодарен себе за то, что смог хотя бы это. Не различая сменяющейся обстановки и окружения, — есть ли оно вообще? — ловит смущенный взгляд, высматривая отражение красиво блестящих ламп в манящих глазах и абсолютно игнорируя волка, воющего: «сначала позаботиться, потом все остальное; сначала позаботиться, потом все остальное». Как Юнги может слушать волка и выполнять его желания, если Чимин захлопывает входную дверь квартиры, отрезая их от всего мира, и сразу ведет в гостиную к дивану, оставляя верхнюю одежду неповешенной лежать на комоде, а желание Юнги рассмотреть интерьер, дом, в котором живет понравившийся сердцу омега — вместе с волчьей заботой где-то на втором плане. Он покорно укладывается рядом с утянувшим на себя Чимином, помогает ему переплести ноги в понятный одному Паку узор. Сквозь обычную минову футболку свитер Пака ощущается нежным и теплым. Но еще теплее оказывается сам Чимин, прижимающийся к нему всем телом будто бы в поисках уюта. Тот горячий, почти обжигающий. Если они пролежат так некоторое время, то Юнги беспощадно разморит, а он пока не уверен, как относится к перспективе остаться в чужом доме на всю ночь. С Чимином безусловно хочется. Однако он не знает, как отнесется к этому сам омега. Полумрак квартиры томительно окутывает их — Чимин зажег гирлянду, скромно висящую под потолком. Время от времени угасающие огоньки погружают их в уютную тьму дома. Омежий запах, пропитавший все в нем, щекочет ноздри, бархатом оседая на слизистой, из-за чего альфа изводится и скулит, причитая, что его самым наглым образом дразнят. Юнги пытается убедить себя, что никто здесь не стал бы мучить несчастного альфу. Они оказались в таких условиях, будучи заложниками ситуации: рядом с понравившимся омегой, с которым знакомы несколько часов и видятся впервые. Зажмурившись от понимания абсурдности своего положения, Юнги крупно вздрагивает и судорожно выдыхает из легких весь воздух, потому что один очаровавший его негодник решил забраться холодными пальцами под футболку. — Так тепло, — тихонько шепчет Чимин, пытаясь не то перетянуть Юнги на другую сторону дивана, не то положить сверху на себя. Мину стоит огромных усилий кусать губы, а не омегу, пустившего по всему телу мурашки. Раз тепло, то пусть. Хоть весь заберется ему под футболку — Юнги слова против не скажет. Чимин продолжает слабо ерзать даже после того, как Юнги все же ложится сверху, с волнением придавливая Пака к дивану своим немаленьким весом. Чимин отзывается, шумным удовлетворенным вдохом. Когда от маленьких коротких прикосновений губ к себе Чимин довольно сипит и замирает, Юнги быстро понимает простую истину: так омега просит поцелуев. И что-то подсказывает ему, что нетерпеливость и жажда были вызваны их жаркими поцелуями в парке и непосредственно Мином, а значит, ответственность нести тоже ему. Пытаясь делать это незаметно, Пак подставляет те местечки, в которые хочет получить поцелуйчик. Юнги запоминает, как выглядит Чимин, желающий ласки. Он целует пимпочку носа, нежные щеки, любовно касается губами лба и подбородка, невольно соскальзывая с него на шею — туда, где ароматная жилка взволнованно бьется под кожей. Стоит Юнги проехаться по чувствительной шейке клыками, Чимин судорожно выдыхает, несдержанно прижимая сильное тело к себе. Юнги лишь дразнит. Совсем немного за то, что не смог насладиться уютом омежьего дома и невинными согревающими объятиями. Всерьез, конечно, он ни разу не пожалеет об этом и не воспротивится. Чимин под ним такой желающий и желанный, молчаливо и робко просит немного больше прикосновений, немного больше ласки и ощущений — Юнги нет никакого дела до дома, пока его имя просяще шепчут. Истосковавшийся по вниманию и заботе омега, сладкий и вкусный, как лучший в мире десерт. Внезапная мысль о том, как именно он мог бы позаботиться о Чимине, прознает беспокойного до этого альфу, заводя с пол-оборота. Юнги не контролирует свой запах, расползающийся по квартире. Возбуждение, скрутившее низ живота, срывает с целующих губ грудное рокотание, а с омежьих — тоненький писк. Еще немного — и с таким количеством феромона ему можно будет претендовать на место в этом доме. Он знает, что так быть не должно: ни бушующих гормонов, бьющих в голову вместо разумных мыслей, ни озабоченно скулящего волка, просящего дать волю ему, а не пытающемуся думать головой Юнги. Знает и ничего не может поделать. Альфа требует поддаться инстинктам, убеждает, что позаботится об омеге, как следует. Сделает все правильно. Сделает Чимину так хорошо, что маленькая штучка расплачется от удовольствия, как они того и хотели. Остановив череду безудержных поцелуев над кромкой светлых брюк, Юнги поднимает на Чимина дикий взгляд и пока еще сдержанно спрашивает: — Могу я?.. Чимин, зацелованный и разомлевший, взаимно смотрит мутными глазами. В них плещется желание и до сих пор — смущение, сводящее Юнги с ума. Дрожащие пальчики опускаются к ширинке, выуживая пуговку из петельки. Собачка под ней так и норовит выскользнуть из хватки мягких подушечек, пока Чимин отчаянно скулит, подкидывая бедра вверх: — Пожалуйста, Юнги. Юнги делает все сам. Оставляет в стороне брюки, скомканный Чимином свитерок, который скрывал от альфы припухшие соски. Он уделяет им особенное внимание, любовно обласкивая языком и клыками. Зная, насколько последние остры, старается осторожничать и скользить по раскрасневшимся бусинкам внешней их поверхностью, поглаживая и раззадоривая. Чимин чувственно хныкает, зарываясь короткими пальчиками в альфий загривок. Подушечки ласково елозят по корням коротких волос, но, несмотря на имеющееся движение, Юнги чувствует возбужденный тремор сквозь него. «Омеге нравится», — довольно шепчет волк, и Юнги с особым рвением обхватывает сосочки губами и ноготками, слушая слабые маленькие чиминовы звуки. Между упругих ягодиц от ласки мокро и хлюпает, даже если просто прикоснуться. Юнги, у которого болезненно стоит налитый кровью член, Чимина прекрасно понимает. Альфа порыкивает, соблазняя и изводя взбудораженную омегу, как изводили прежде его, а та, желая получить как можно больше, наконец находясь рядом с сильным альфой, всё для этого делает: заставляет Чимина гнуться в горячих руках, красоваться перед Юнги, демонстрируя пышные формы и манящие изгибы; каким хорошеньким он может быть для него. Юнги, не имеющий в себе сил и дальше играть сдержанность, слитным движением подхватывает Чимина под колени и скручивает гибкое тело пополам, вверяя маленьким ладошкам держать подрагивающие бедра. Быть раскрытым для Мина с бесстыдно выставленной напоказ вкусной сокращающейся дыркой. Ловкий язык ввинчивается в нее, с хлюпаньем растягивая и насаживая на влажную длину. Чимин звонко стонет, запрокинув голову, и хнычет от того, как Юнги перебивает скулеж грохочущим рычанием. Поплывшему сознанию мерещится, что хлипкие стены сотрясаются. Юнги Чимина ест. Чавкает выделяющейся смазкой, сцеловывает ускользнувшие капельки и зарывается лицом меж ягодиц. Раздвигает те ладонями для собственного удобства, заставляя Чимина быть еще более постыдно раскрытым. Гулко проглатывая густую смазку, прерывает собственное утробное урчание и вылизывает нежные стеночки так вкусно, как не ужинал в кафе, подхватывая пищу со стола с умиротворенным спокойным лицом. Сейчас Юнги весь мокрый и испачкавшийся. Маслянистый след блестит на щеках в свете гирляндных лампочек. Он с удовольствием пачкает и пальцы, толкаясь ими вместе с языком внутрь и раздражая чувствительные стеночки так сильно, что Чимин визгливо пытается с них слезть. Мину, оторвавшемуся от припухшей дырочки, приходится прирыкнуть на омегу и приказать не ерзать. У Чимина от ощущений кружится голова. Звуков становится так много, а запахи — такими сильными. Они мешаются друг с другом, заполняя легкие и опустевшую омежью головку. Диван пропитывается липкой влагой, смесью слюны и смазки. Загоревшись ярко, свет от гирлянды плавно сходит на нет, снова даруя интимную темноту. Под ее покровом Юнги доводит Чимина до пика, смыкая длинные пальцы на аккуратненьком истекающем члене и беспощадно выдаивая бурный оргазм.

***

Влажное полотенце приятно холодит разгоряченную кожу, стирая с тела пот и высохшую сперму. С его уголка на ворсистый ковер капают капельки воды, не выжатые в ванной. Юнги обхаживает Чимина, заботливо обтирая мягенькие бедра, нежный животик и пухлую попку, чьей привлекательностью не успел насладиться в процессе позднего сладкого ужина, все внимание уделив текущей дырочке. Он слабо подергивается в разные стороны, игриво ускользая от поцелуев Чимина, валяющегося на диване. Пак пришел в себя почти сразу, как Мин кончил в собственный в кулак, догнав свою долю наслаждения. Признаться, Юнги удивился. Тот выглядел таким разрушенным во время оргазма, что он ждал как минимум тихого сопения в диванную подушку через минуту-другую. Но Чимин поразил его и здесь. Возможно, молодой, затосковавший по ласке организм решил, что проигнорировать откат с перспективой получить больше внимания — хорошая идея. Юнги, в общем-то, не спорит и все же хочет, чтобы Чимин отдохнул. За окном глубокая ночь. Чимин, урвав момент чужих раздумий, прижимается-таки поцелуем к выступающим костяшкам на руке, вызывая на миновом лице улыбку. До чего же милый… — Шалишь, принцесса, — играючи журит. Им бы улечься, и Юнги готов упасть дрыхнуть прям здесь, на диване. Но на мокром спать негоже, а в омежью спальню у него нет доступа. Как бы глубоко в душу и сердце Чимин не запал, Юнги ему не муж и не бойфренд. В спальне — безопасное место. Некоторые омеги делают там постоянные гнезда, иногда не пуская в них даже супругов. Возможно, поэтому, когда Чимин говорит: — Юнги, пойдем в кровать?.. Юнги немного теряется. Правильнее будет собраться, все же обменяться контактами и уехать к себе в холодную квартиру отсыпаться до следующего вечера. Правильно — это наконец подумать головой, а не головкой. Встретиться в другой день на трезвую голову и не утомившимися насыщенной ночью, хорошенько обсудить возникшую между ними симпатию и то, как подозрительно быстро спелись их альфа и омега. Пытаясь понять, что он может противопоставить Паку на такую просьбу, чем оправдать свой возможный отказ и не задеть при этом чувства омеги, Юнги осознает, что черепной коробке абсолютная пустота. Чимин мастерски вышибает все связные мысли из головы такими внезапными интимными просьбами. Юнги в растерянности и немного смущен. Чимин ведет его безропотного в другую комнату, мягко держа за руку, и, проходя мимо коридора, прихватывает белый шарфик, купленный Юнги на прогулке. Стоя на пороге спальни, Мин с ужасом понимает, что на кровати у Чимина то самое гнездо. То, которое камнем преткновения стало в его мыслях мгновениями раньше. Юнги не сомневается, что оно постоянное, не для того, чтобы загнездиться во время течки или привлечь внимание партнера-альфы. Во-первых, насколько Юнги успел усвоить, Чимин одинок. Во-вторых, он не думает, что тот успел бы построить гнездо, пока он уходил за полотенцем. А значит, оно было здесь до него. Оно — безопасное место омеги. Чимин подходит к вещам, выложенным по контурам постели, и спокойно кладет шарф в изголовье, получше укладывая его среди остальной одежды, мягких игрушек и различных подушек. Шарфик удивительно гармонично ложится возле основной подушки, — той, что для сна, — становясь частью заметно отлаженной системы. Чимин загибает хвостик, спокойно делая последний штрих, словно не происходит ничего удивительного, а альфа вжимает голову в плечи, ошарашенно наблюдая за ним. — Юнги? Чимин зовет немного смущенно и робко, — «все же осознает, что делает», — облегченно думает Юнги, стоя как вкопанный на одном месте, — а после, переступив с ноги на ногу, просит лечь с ним. — Ты уверен?.. Юнги шепчет. Он вот абсолютно ни в чем не уверен сейчас. Чимин, приглашая Юнги в гнездо, поступает, по сути, равносильно интимно, как поступал Юнги в кафе, своим феромоном заявив на него права в присутствии другого альфы. В этом правда нет чего-то вопиющего и критического. Но для Юнги, обомлевшего и вдруг заробевшего, приглашающая в гнездо омега — самое сильное и убедительное оправдание закружившейся голове. — Уверен. В моем гнезде слишком давно никого не было. Поэтому я буду счастлив, если… если это будешь ты. Лежа в омежьем гнезде и укутывая Чимина одеревенелыми руками, Юнги думает, что перед ним — самый потрясающий омега, которого он когда-либо видел. Из-за которого смог ощутить за один вечер столько, сколько никогда не чувствовал прежде. Чимин прижимается как можно теснее, очаровательно тыкаясь носом в шею и ерзая кончиком по коже. Выискивает, где пахнет лучше. Окончательно покоренный Юнги с непринятием и болью на сердце думает, что альфа, которого выберет Чимин, станет самым счастливым альфой в мире. Не догадывается, что это он стал тем самым еще в кафе, влюбив в себя с первого взгляда.