Неудавшийся бог

Хёнджину отчаянно хотелось раскрыть ставнями свои рёбра и вытряхнуть внутренности, как пыльный синтепон из игрушки. Им двигало желание сдохнуть где-нибудь подальше от людей. Так что пришлось тащиться в самую глубь леса, по пути присматривая какую-нибудь славную могильную ямку. Ноги ныли от долгих блужданий по лесным рельефам. Спина тянула где-то в лопатках и пояснице. Он уже выбился из сил. Прилёг в змеистых корнях какого-то дуба и ждал. Ждал какого-нибудь божественного озарения или, ещё лучше, внезапной кончины. Темно здесь не было, хотя, по расчётам Хёнджина, время уже должно было перевалить за полночь. Вокруг журчали молочные сумерки, струясь туманом в пахнущие затхлостью низины. Впрочем, ещё пахло сырой раскрошенной елью, мхом, застойной водой с илом, жухлыми листьями, мокрой шерстью и чем-то сладко-металлическим, что горечью оседает на корне языка. Мозги незаметно разжижались в вату, перекрученную с торфом через мясорубку. Вместе с тем думать становилось проще – мысли быстрее пробегали сквозь эту набивку, но тяжелее структурировались, рассыпаясь несвязными комками грязи. — И всё же мне интересно, — медленно, даже не хрипло, без дрожи в голосе стал говорить Хёнджин. — Почему в этом мире две морали? Никто отвечать не торопился. Кроны деревьев недоумённо зашуршали – лес пожал плечами. — Если оленя убьёт волк, нам жаль оленя, потому что он – жертва, но если волк останется голодным и умрёт, то нам жаль волка, потому что он – тоже жертва обстоятельств. Так чья жизнь важнее? — Хёнджин выразительно изогнул брови, ловя на себе бешеный взгляд тёмной чащи. — Что за бредовая система с жертвами во благо чьей-то жизни? Где-то на периферии материализовался из лесного концентрата точёный человеческий силуэт. Гордо ступая обнажёнными узкими ступнями по лесной подстилке, из-за деревьев возник юноша с длинными светлыми волосами. Его кожа местами поросла душистым ярко-зелёным мхом. Из-за ушей с любопытством выглядывали крохотные бежевые шляпки опят. Волосы – точно нити из лунного клубка. В них вплетены земляничные усики с красными мелкими ягодами, разившими компотной сладостью на всю округу. По шее и груди струились перламутровые бусы из перлового жемчуга, переливаясь в скромном сиянии волос. Прекрасен, словно мотылёк, вылупившийся из сотканного лунной пылью кокона. — А зачем жить тем, кто не готов чем-то жертвовать? — Глубокий бас незнакомца вибрацией прошёлся по телу Хёнджина. Юноша взирал на него беззлобно – даже снисходительно, словно ему приходилось объяснять что-то элементарное несмышлёному ребёнку. — Я бы…не стал делать мир, где для проверки тяги к жизни, нужно убивать. Это не гуманно. — Вот тут-то голос и дрогнул. Хёнджина разжевала и выплюнула чужая мистическая красота. Он лихорадочно сращивал раздробленные кости, чтобы смочь вернуть себе потерянное самообладание. Ему пришлось сесть и вытянуться в струнку, чтобы казаться менее разобранным на кусочки. — А тебе никто и не даёт возможность сделать свою версию мира. — Незнакомец сдержанно засмеялся. Его перловые бусы приятно застучали на дрожащей груди. — Когда станешь богом, тогда и делай всё, что хочешь. — Ты – бог? — Уточнил Хёнжин, недоверчиво щуря глаза. — По сравнению с тобой – да. Но можешь называть меня Феликсом, так будет удобнее. — Феликс – это с латинского счастливый. — Прошептал Хёнджин, боясь, что эти дорогие теперь сердцу буквы кто-нибудь выкрадет вместе с зубами. — Или живительный. — Поправил его юноша и аккуратно присел подле него, сложив под себя ноги. — Ты хочешь жить? — Если бы хотел, пришёл бы сюда один без ничего? В этом риторическом вопросе проскочила электрическая искра, больно уколовшая самого же Хёнджина под рёбра. Он почему-то почувствовал себя виноватым, потому поспешно спрятал эту вину под ресницами. Феликс цокнул и покачал головой – точно воспитатель. Он аккуратно, но настойчиво притянул Хёнджина к себе за подбородок и накрыл его бесформенные пухлые губы своими точёными кукольными. Тогда вата с торфом оказалась припорошена сверкающими кристалликами сахара. Вместо крови по жилам помчался горячий сироп, сливаясь в густую липкую кашу где-то на границе брюшины и ног. Хёнджин с жадностью стал терзать чужие губы, оперативно подминая своё личное божество под себя. Пространство вокруг него пузырилось и щёлкало. Лесной сквозняк стал отчего-то горячим и принялся вылизывать его пылающие щёки. Запахи приобрели душащий приторный оттенок, пылью оседая в кровяном русле. Он сам себя испугался. Взявшаяся из ниоткуда одержимость возымела верх над разумом. Хотелось переплавить тела в единый организм, чтобы не терять и крохи удовольствия сблизиться с иным миром. Божество под ним искрило, нежно улыбалось и издавало звуки множества перекатывающихся по коже холодных жемчужин, но взгляд у него был всё такой же снисходительный, словно Феликс знал, что такая реакция на него вполне характерна, как у ребёнка на красивую игрушку. Этот взгляд острым стилетом рвал на шёлковые лоскуты сердце Хёнджина – ему не удастся слиться с этим существом, даже если он возьмёт его на этой сырой земле. — Давай поборемся за жизнь? Белёсые волосы стали подниматься на темени, рассыпаясь по выросшим фигурным рогам. Веснушки, расплёсканные по щекам Феликса, вспыхнули яркими огнями. Хёнджин резко оторвался от кукольных губ, чувствуя, как костная ткань в его челюстях разъезжается, а новый крепкий ряд зубов выталкивает прежний из расслоившихся дёсен. Он сплюнул все свои нажитые за двадцать лет зубы в ладонь. Ему вдруг подумалось, что из них можно было бы выпилить чудесные бусины для шеи его бога. Позвоночник со страшным хрустом выгнулся и частично вылез из кожи на копчике длинным хвостом, тут же поросшим набивной серой шерстью с чёрно-белой крапиной. Конечности переломались в нетипичную для них форму, а лоскуты порванной на них кожи сначала кудряво завились, а затем расплавились, стекаясь по мышцам обратно. В брюхе его внутренности заново складывались и перестраивались, ползая под шкурой, словно паразиты. Это не было больно. Это было странно: как когда зуб вытаскивают из челюсти под мощной анестезией. Вроде чувствуешь, что врач ковыряется в костях твоего черепа, а вроде кроме скрежета это и не доставляет особого дискомфорта. Одно было неприятно – голод, едкой кислотой булькающий где-то в недрах брюха. Он жёг с каждой секундой всё сильнее, а подпиткой тому стал тёплый аромат дичи, что будил в нём жажду крови. Хёнджин повёл носом и уткнулся в шею оленя, что всё это время смирно лежал под ним. В голове титрами пронеслось имя «Феликс». Сердце съёжилось от возникшей в голове картины с освежёванным божеством. Олень, наконец обративший на себя внимание, фыркнул и одним движением с лёгкостью сбросил с себя хищника, тут же пускаясь наутёк. Он с лёгкостью перелетел в грациозном прыжке терновые кустарники и скрылся в гуще леса, оставив за собой поломанные ветки в медово-сладком шлейфе живой плоти. Хёнджин растерялся. До ломоты в суставах хотелось броситься следом. Охотничьи инстинкты вразнобой стучали в висках барабанами. Из глотки раздался жалобный скулёж, подхваченный ветром и унесённый в недра темноты трофеем. Не выдержав выворачивающих его нутро чувств, он сорвался с места и помчался вперёд, отбивая по промозглой земле частую дробь лапами. Манящий запах становился концентрированнее. Челюсти судорожными спазмами сводило от желания сомкнуться на чужой шее. До ужаса хотелось выжрать из жертвы всё теплое и кровавое, что только в ней было. Догнать. Обездвижить. Убить. Сожрать. Выжить. Он пару раз нагонял Феликса, цеплялся за его шкуру клыками и оказывался отброшенным мощным толчком рогов под рёбра. Хёнджин с подвизгиванием перекатывался по гнилым листьям, иногда даже впечатывался в деревья, но с упорством вставал на лапы и продолжал охоту, игнорируя боль в поломанных рёбрах. Клоки шерсти, застрявшие меж зубов, служили допингом, щекоча оголённые рецепторы. Воздух в лёгких разогревался до критических температур. Мышцы налились кипящей лавой и уже пружинили для смертоносного броска. Олень вдруг с грохотом рухнул на бок и издал протяжный душераздирающий вой. Его бока тяжело вздымались и опускались – животное устало от погони. Он лихорадочно брыкался, пытался подняться, но раз за разом оказывался на земле. Хёнджин уже ощущал на шершавом кончике языка вкус триумфа. Он тихо, почти интимно, чтобы слышал только загнанный в ловушку зверь, зарычал, медленно приближаясь к жертве на полусогнутых лапах – ему явно не хотелось собирать свои кости по всей округи от удара рогами. В нос ударил запах крови. Инстинкты сходили с ума, отплясывая бешеные танцы на натянутых нервах. Он опустил взгляд на заднюю конечность оленя и замер, тут же потеряв свой страшный оскал. Капкан. Нити разума наматывались обратно на остатки спалённого хищным азартом мозга. В этот миг всё многотонное осознание скомпоновалось в его черепной коробке, заставляя её трещать по швам. Носить в себе столько мыслей стало невыносимо – они превратились в гремучую смесь, фейерверками вспыхивающую в затылке. Олень поднял голову и пристально посмотрел на своего преследователя. В его больших коричневых глазах не было ни грамма страха. В них была…снисходительность. «Давай, Хёнджин, покажи свою тягу к жизни» Тот замялся, трусливо поджал хвост, стал обеспокоенно бегать вокруг оленя и жалобно скулить. Он объявил войну сам себе. Решил бороться с хищным нутром за свои принципы. За свою мораль. За идею своего идеального мира. «Ты не думал, что, поглотив бога, сможешь сам им стать и слепить себе свой мир?» Хёнджин остановился. На чаше весов, помимо инстинктов и голода, теперь лежал новый аргумент «за» убийство. Он мог бы сам нарисовать мир без жестокости, где не нужно было бы убивать, чтобы жить. Мир, где никто не вгрызается во внутренности и не выпускает друг другу кишки. Спасённый, светлый мир, созданный им самим – новым богом. «Всего одна жертва, Хёнджин» Одна жертва. Одно убийство. Один раз переступить через мораль. Всего раз предать себя. Сломать свою волю. Он вдруг подумал, как будет потом в созданном им лесу снисходительно смотреть на плоды своих стараний и вечность мучиться чувством вины перед тем, кого пришлось ради этого сожрать. Имя у Хёнджина не обозначает «счастливый», да и «живительный» тоже. Ни радости, ни жизни в мире, фундаментом которому послужила смерть, не будет. «Никто, кроме меня не умрёт, Хёнджин» Нет. Острые зубы крепко вцепились в железо. Он резко рванул верхнюю часть капкана вверх, удерживая нижнюю передними лапами. Зазубрены впились в нёбо, язык и подушечки пальцев. Кровь бурным потоком заливала пасть, зубы со страшным скрежетом скалывались и крошились, когти выворачивались, а фаланги ломались. Он морщился от боли и злобы, но продолжал рывками тянуть вверх неподатливое железо. Розовая слюна плескала повсюду, разгоняемая рваными толчками выдавленного с горла воздуха. Грозный рык превращался в утробный вопль. Хёнджину будто бы затолкали в пасть петарду и подорвали её. Хруст зубов сменился бульканьем мяса и бодрых кровавых ручьёв. Тогда он решил в последний раз рвануть со всей силы. Нижняя челюсть безвольно отвисла вниз, держа в себе черпаком остатки языка и осколки клыков. Хёнджин свалился с лап, хрипло дыша сквозь надуваемые горлом розовые пузыри. Он сделал всё, что мог и был доволен. Никакой вины за отсутствие тяги к жизни. Никакого сожаления о неиспользованной возможности. Только гордость за победу в борьбе с самим собой. Теперь-то умереть не стыдно. В глазах Феликса застыли слёзы. Он снова оказался в обличие юноши и снова скромно светился, благоухая земляникой и мхом. Только теперь эти запахи оказались смешанными с чем-то горько-солёным. Вероятно, это был запах сожаления и боли за чужую душу. Хёнджин с мягким удивлением отметил для себя, что тоже принял человеческую форму. Правда, челюсть так и осталась висеть, а на руках не срослись переломанные пальцы с оторванными под корень ногтями. Он замычал, протянув ладони к залитой своей же кровью тонкой голени Феликса. Ему хотелось извиниться за то, что он испачкал своё божество. — Идиот. — Прошептал Феликс и с лёгкостью выскользнул из капкана. Слёзы-бриллианты рассыпались по болезненно красным щекам. Феликс быстро смахнул их и подполз к Хёнджину, тут же нежно расцеловывая его солёные, покрытые испариной лоб, нос и щёки. — Только попроси, и ты будешь жить. Хёнджин попытался растянуть щёки в улыбке, но у него не вышло. Начал было что-то мычать, но в итоге просто покачал головой. Ему не нужен был ещё один шанс на подтверждение тому, что в этом мире ему нет места. Он всё понял с первого раза и умереть тоже решил с первого раза. «Я же говорил, что мне не нравится устройство этого мира. Мне незачем в нём жить» Божество содрогнулось. Опята за ушами понурили шляпки. Оно ласково прижалось лбом к чужому лбу, позволяя заключить себя в слабые объятия. — Тогда я провожу тебя в твой последний путь. — Феликс кротко поцеловал родинку под левым глазом Хёнджина и зарылся пальцами в его волосы. — Прощай, неудавшийся бог. В голове схлопнулся воздушный шарик. Тело перестало посылать в мозг нервные импульсы. Сердце судорожно вздрогнуло и застыло. Наконец-то тишина. Жаль только… *** Тело Хёнджина найдут через тройку дней возле болота. Его вскроют и обнаружат следы отравления природным газом. В отчёте напишут, что в приступе галлюцинаций, он метался по лесу, нанося себе несопоставимые с жизнью увечья, и умер, захлебнувшись кровью с рвотными массами.