Базис Любви

«Моя Эвридика», — шепчет он, и неясно, нежность то иль гниль собственничества. В блеске его карих глаз не разобрать, радость то иль безумие. Пальцы его хватаются за бёдра, оттянув юбку так, чтобы их столь непристойно оголить, улыбка тянется на лице, и горячее дыхание выжигает на коже поцелуи. Ему даже не нужно касаться. Казалось бы, всё невероятно просто; он на коленях, пресмыкается, унижается, елозит пред ней, смотрит глазами преданными и ждёт как собачонка собачонкину же ласку. Лишь почесать за ухом, похвалить и увидеть, как радостно он виляет хвостом. Всё так просто; но как глубоко вонзит зубы в плоть та собака, что не получит своей ласки? И рука опускается в волосы, треплет и гладит, пока в груди сердце бьётся, не знает, куда деваться и просится из костяной клетки наружу. От трепета ли предвещения страсти или от страха, что где-то да слетит театральная маска? Влюблён он в неё так же, как Орфей в Эвридику; казалось бы, нежнейшей и чистейшей из всех возможных любовей, той, за которой можно броситься в Ад и перебирая струны сладкоголосой лиры пройтись по нему лишь ради неё. Но не обожжёт ли, на деле являясь Аидом, что с такой улыбкой гадкой протягивает в руках своих истекающий кровавым соком гранат? На улице душная ночь из самого разгара лета, в груди будто осока, а горло сжимает тяжёлая рука. Голова кружится от вальса, что танцуется не ногами, но чувствами, от которых становится дурно и хочется сбежать на воздух. Они тугие, вязкие, как мёд, но дурманят так же сладко, как алкоголь. Хочется убежать и хочется же броситься в эту бездну, откинув все вопросы, и позволить волнам чужого желания пожрать тело целиком, скрыв за чёрной водой. И с каждой секундой стена ломается, идёт трещинами и готовится упасть. Он ластится щекой, трётся мягкой об её покатое бедро, как кот, что выпрашивает сметану. Он не сделает ни шага дальше без её указки. Но всё равно что-то точит в душе и зудит, твердя, что не всё так просто, что где-то обязательно найдётся подвох. Что нельзя идти по льду и ни разу не поскользнуться, нельзя сунуть руку в огонь и не обжечься. Разлились чернила, растеклись по хрупкой бумаге; щёлкнул затвор фотоаппарата и вот вы здесь. Никто не узнает, никто не заметит. Только мысли спутаются так же сильно, как давно не чёсанный никем воло́с. Голова будет тяжела, и вовсе не потому, что где-то пуритане будут выть, что совершился отвратительный грех; нет, вновь думы вернут к этим чертам, по которым сейчас водят пальцы. Они чужие и родные одновременно, отторгают и манят к себе. Будто бы это не тот мальчонка из её прошлого, только подросший, а дьявол с маской его вместо лица. От жара лета хочется расплавиться, как восковая свеча. Воздуха не хватает, хлопает она ртом. И мысли прожигаются как раскалённые молнии, разбивая небеса здравия пополам. Летняя гроза — может, она и близится, оттого сейчас вся природа замерла и лишь где-то надрывается в своём пении одинокий сверчок. И она прикрывает глаза, позволяя лишь одному вздоху вырваться из груди: — Продолжай. И он улыбается самой коварной из своих улыбок. — Хорошо, любовь моя. Орфей и Эвридика — история о нежной любви. О пении птиц, о свитых руками венках, о том, как души могут единиться друг с другом и сплетаться как лозы, цепляясь друг за другой лозой самой тугой. Но, зная уж совсем не детские сказки, насколько те были грешны? О, Орфей обожал Эвридику… …склонялся ли он так же пред ней, если, конечно, и был? Но её Орфей склоняется. Её Орфей пересаживается ещё чуть ближе, стягивая юбку обратно, чтобы она закрыла голову и легла на спину. И весь этот срам приобретает ещё небольшую нотку таинственности и запретности. И ей остаётся полагаться только на одни лишь чувства. На ощущения. На подрагивание своей кожи, когда её касается язык. На желание вцепиться ногтями в ткань собственных же одежд. На вдох, что застревает где-то в горле. Кажется, что жар лета в эту секунду достигает своего пика, пробивает тело насквозь, забиваясь даже вовнутрь. Алису он звал своим солнцем. Своим светилом. Она была расцелована светом и от этих поцелуев на щёках остались веснушки; тело её горячо и к нему так приятно жаться. И голос мягкий лишь манит ближе к себе, позволяя утонуть в этом золотом великолепии, задохнуться и склониться ещё раз, ещё раз и ещё раз лишь бы услышать, как тихо надрывается в стонаниях эта нежная ласка. Для него нет унижения, пока его Эвридика счастлива. Для него уж давно стёрты черты правильного и неправильного, а другие люди — не более чем шум, к которому глупо прислушиваться. Даже если бы кто-то узнал; но никто не узнает. Алиса чуть вскрикивает, стоит его пальцам вжаться в кожу крепче, раздвигая ноги и утыкаясь прямо меж них лицом; горячим языком облизывая в одно длинное, медленное движенье, а потом столь бесцеремонно — но им уже не нужны церемонии — забираясь кончиком глубже, раздвигая губы совершенно другие, но даря им не менее нежный и глубокий поцелуй. И усмехается, садясь поудобнее; у него сегодня много работы и замечательный ужин, разве не так? Его Эвридика. Его Эвридика. Это всё бьётся и бьётся в больной голове. И каждое касание старается быть ещё нежнее предыдущего, принести как можно больше причин громко вздохнуть и сжать его меж своих бедёр, покуда он не доведёт дело до финального штриха. Можно назвать это грехом, а можно — любовью; с той ласковой чуткостью жмётся он ближе, погружая в негу, как в тёплый шоколад, что так приятно греет всё тело. Она расслабляется, лишь только сжимая в пальцах ткань своей юбки, позволяя змею не просто предложить ей искушающее яблоко, но сжать в своих удушающих объятиях. Ох, этот чёрт точно знал, как завоевать женщину. Если бы и правда был бы змием, вероятно, вытворял бы ещё более постыдные вещи длинным языком. Хвала природе, что не наделила его таковым. И щёки Алисы краснеют взаправду, да и ярко ещё так, будто яблоки покатые, созревшие и сладкие. Для дамы, воспитанной вроде бы в обществе столь чопорном и следящем за каждым взглядом и словом, для аристократки (что вообще-то это поместье принадлежит по праву..!), что не должна быть падка на сладкие лести мужчин… совершаемого достаточно боле чем для того, чтобы прижать ноги поближе друг к другу и тяжело вздохнуть от того, как бродит по всей вульве язык, слизывая слизь так… прямолинейно и просто, совершенно невинно, будто нет ничего страшного в том. Да только от одних звуков, что Орфей производит, может стать стыдно; влажные и томные, будто бы предоставили ему самое сочное блюдо со всего стола, такое, что нельзя удержать тёплое мычание довольства. С упоением, без всякого смущения, без всяких угрызений, лишь с истинным наслаждением и совсем тихой усмешкой человека знающего, что понравится даме. Особенно его даме. Его Эвридике. Его Алисе. Переборы струн изогнутой лиры, желтизна пшеничного поля, звон чистого-чистого неба, сплетённые ловкими пальцами венки, заливистый счастья полный смех, обгоревшие до красноты носы да осуждающие одним своим видом забытые шляпы, желание облиться из кувшина ледяной водой и какая-то детская искренность во всём этом. У них могло быть так много. Но у них этого нет. Пальцы подрагивают, и ткань стискивается в их хватке ещё сильней, а вздохи становятся тяжелей; чувствует себя неловко и неправильно в сей усладе, будто бы не должно ей быть так приятно, будто бы расколется после на две половинки весь мир. Уж не понять, от чего жарко и от чего по телу льётся пот — проказы то чёртового лета иль дьявола, что расположился меж ног и продолжал своё бесхитростное действо. За окном от жары дрожит воздух, а к песне одинокого сверчка присоединилась какая-то птичка. И пальцы сами тянутся расстегнуть пуговку рубашки, сначала одну, потом и вторую, почти-почти открывая вздымающуюся грудь и позволяя тёплой цепочке своего кулона лечь прямо на веснушчатую кожу. Языком, самым кончиком его, Орфей аккуратно к самому преддверию влагалища жмётся, чуть запускает язычок внутрь и замирает. Дышать Алисе хочется, да так тяжело, хрипловато даже, и прикрикнуть, чтобы прекратил, дал воздуха глотнуть; и змей этот кольца распускает, позволяя ей потеряться средь его прохладных чешуй. Орфей отодвигается назад, улыбается, глупый, губы у него блестят, а он ещё и причмокивает, противный. Почему-то хочется ему в лицо кинуть каблук, но то желание секундно; потом ещё один вдох и остаётся лишь схмуренные брови и поджатые губы. А улыбка чёрта в шкуре человечьей становится лишь шире, и он, гад эдакий, ещё и аккуратно утирает ладонью рот, усмехаясь тихо. — Ну-ну, моя леди. — Смотрит невинно так, будто бы и не сделал ничего, не позвал её сюда, не предложил эту утеху, не довёл до неги. — Иль же Вам не хватило? И тянется он обратно. — Орфей! Орфей, прекрати..! — но она смеётся, смеётся звонко и лишь стоит его лицу вновь под юбкой оказаться, хватает пышными бёдрами да сжимает покрепче. О, нет, она не против. Против какая-то чопорная гувернантка, чьи слова о женской скромности остались противной зазубриной в голове. Но ей, если честно, так всё равно; и выдыхает она вновь так же громко, потом прижимая ко рту ладонь, стараясь не стонать и не мычать. И откидывается чуть назад, упираясь плечами в стену, забыв о всяком приличии и расстегнув пуговку на рубашке ещё одну, стирая пот и позволяя себе провалиться в ту сладость, что создал для неё этот «древнегреческий поэт». И ей было тепло. И ей было хорошо.