Маленькая

Женька всегда любила Новый год, хотя в последние годы старательно делала вид, что этот праздник её совершенно не трогает. Было в этой морозной ночи тридцать первого декабря что-то щемящее, почти неосязаемое — то, что пахло сырой хвойной смолой, подсыхающей мандариновой коркой на батарее и резким, дешёвым советским парфюмом, который папа доставал по блату. Несмотря на то, что в Деда Мороза она перестала верить ещё в первом классе, когда случайно обнаружила в шкафу под простынями спрятанную куклу, Женька всё равно не могла сдержать тихой улыбки. Девушка сидела на широком подоконнике, прижавшись лбом к ледяному, разрисованному морозными узорами стеклу, и наблюдала за суетой, которая из года в год повторялась в их трёхкомнатной квартире с точностью до минуты. На кухне вовсю шло кулинарное сражение. Мама, раскрасневшаяся от кухонного жара и пара кипящих кастрюль, уже третий час кряду крошила ингредиенты для салатов. — Женька! — донёсся с кухни мамин весёлый, немного уставший голос под аккомпанемент шкворчащего на сковороде мяса. — Ну-ка глянь, холодец на балконе застыл? А то гости придут, а у нас юшка вместо закуски! — Сейчас, мам, посмотрю, — отозвалась Женька, но с места не двинулась. Ей не хотелось нарушать это хрупкое оцепенение. Из зала доносился бодрый, ритмичный мотив. Отец на днях где-то умудрился перекупить новенькую пластинку, и теперь новенький проигрыватель «Вега» с лёгким шипением крутил эстрадные шлягеры. Мама, вытирая руки о цветастый передник, вышла в коридор и принялась подпевать солисту, плавно покачивая бёдрами. Родители в молодости уж больно любили покуражить на местных дискотеках, гремели на весь район, и теперь, даже обзаведясь двумя дочерьми, не планировали сдавать позиции. Иногда они устраивали дома такие импровизированные танцполы, что люстра внизу у соседей начинала испуганно подрагивать. Когда часы на стене подошли к полуночи, и торжественный бой курантов отгремел из динамиков пузатого телевизора «Горизонт», в комнате поднялся настоящий вихрь. Отец разлил по бокалам шипучее шампанское, а девчонкам налил приторно-сладкого ситро. Выпив за «новое счастье», родители неспешно закружились в медленном танце прямо посреди ковра. Ирка, младшая сестрёнка — белокурое, непоседливое чудо шести лет от роду — прыгала вокруг них, как заведённый волчок. Она развлекала сама себя, то и дело задевая пышную новогоднюю сосну, которую отец с трудом втиснул в угол зала. От этих прыжков свежая, пахучая хвоя тихим дождём осыпалась на ковёр, а хрупкие стеклянные игрушки — расписные домики, космонавты и шары с облупившейся краской — тревожно звенели на ветках. — Женька, ну ты чего там застряла! — Ира подбежала к сестре и изо всей силы вцепилась своими крошечными, липкими от конфет пальцами в рукав её праздничного платья. — Пошли танцевать! Папа, скажи ей! Отец приостановил танец, приобнял маму за талию и строго, но с едва заметной усмешкой посмотрел на старшую дочь. — Действительно, Евгения, — его голос, низкий и всегда немного официальный, заставил Женьку внутренне подобраться. — Праздник на дворе. Хватит в окно смотреть, всё равно там сейчас ничего, кроме метели и пьяных прохожих, не увидишь. Присоединяйся к семье. Женька нехотя спустила ноги. Ей безумно не хотелось портить сестре праздник, но это отцовское «Евгения» снова привычно резануло по ушам. Так холодно, так отстранённо. Словно она была не его любимой дочерью, а какой-то подчинённой в его конторе. Она бы сильно соврала самой себе, если бы сказала, что этот тон её не задевает. Задевал. Ещё как. — Ладно, Иришка, уговорила, — Женька натянула на лицо дежурную улыбку и поднялась с дивана. Обрадованная Ирка победно завизжала на всю квартиру, схватила со стола пушистую синюю мишуру и размашистым жестом накинула её на плечи старшей сестры. Танцуя с сестрой под весёлую музыку, Женька поймала на себе внимательный, оценивающий взгляд матери. Мама стояла у стола, поправляя праздничную скатерть, и в её глазах читалась явная тревога. Женька отлично знала, о чём думает мать. Последние месяцы в их доме только и разговоров было, что о «том парне». Владимир. Вова. Для родителей он был взрослым, слишком уверенным в себе парнем, который возвращал Женьку домой позже положенного времени и вызывал у отца приступы глухого раздражения одной лишь своей манерой держаться. Отец, будучи человеком суровым и привыкшим к порядку, сразу почуял в Суворове уличную суть. Для него этот вежливый, крепко сбитый парень в неизменной кепке и спортивной куртке был потенциальной угрозой для благополучия его «правильной» дочери. Мама вздохнула, подошла ближе и, воспользовавшись тем, что отец отвлёкся на телевизор, негромко спросила: — Жень, ты ведь кого-то ждёшь, да? Весь вечер на часы косишься. Он прийти обещал? Женька почувствовала, как щёки мгновенно обдал жар. Она постаралась ответить как можно спокойнее, хотя сердце забилось в три раза быстрее. — Мам, ну кого я могу ждать? Двенадцать ночи уже. Все дома сидят, празднуют. — Ты мне зубы не заговаривай, — мягко, но настойчиво произнесла мама, поправляя мишуру на её плечах. — Я же вижу, что ты сама не своя. Женька… ты бы поосторожнее с ним. Красивый он у тебя, конечно, видный парень, да и вежливый всегда, когда провожает. Но глаза у него… нехорошие какие-то. Отец если узнает, что он из этих… уличных, с ума сойдёт. Ты же знаешь, как он к группировщикам относится. Для него они все — бандиты и шпана без будущего. Женька промолчала, опустив взгляд на свои ноги. Мама не понимала. Никто из них не понимал. Для них Вова был просто подозрительным парнем, а для неё он был целым миром. Человеком, который рядом с ней — только с ней одной — становился удивительно мягким, бережным и тёплым. Ей было плевать на его уличные дела, на эти пацанские разборки и законы асфальта. Она любила его так, что перехватывало дыхание каждый раз, когда он просто брал её за руку своей мозолистой, вечно сбитой в кровь ладонью. — Он хороший, мам, — тихо, но с железной уверенностью в голосе произнесла Женька, глядя матери прямо в глаза. — Правда. Вы просто его не знаете. Мама лишь грустно покачала головой, собираясь что-то ответить, но в этот момент в прихожей раздались громкие, отчетливые стуки в дверь именно тогда, когда Женька уже извелась от ожидания. Три удара — резких, сухих, словно спусковой крючок пистолета. Она вздрогнула и чуть не споткнулась на ровном месте, когда буквально вылетела из гостиной в прихожую. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Остановившись перед зеркалом в коридоре, девушка лихорадочно пригладила растрепанные русые волосы и одернула новенькую короткую юбку. На ней были кружевные черные колготки — дефицитное сокровище, которому позавидовала бы любая десятиклассница Казани. Женька знала, что выглядит эффектно, и это придавало ей смелости. Она попыталась стереть с лица слишком уж счастливую, «дурацкую», как она сама её называла, улыбку, но стоило ей распахнуть тяжелую дверь и увидеть на пороге своего мужчину, как вся напускная серьезность испарилась. Вова стоял на лестничной клетке, припорошенный снегом, и от него веяло уличным морозом. Сразу после полуночи, едва успев поднять символический бокал с пацанами, он сорвался к ней. В штабе «Универсама» дым стоял коромыслом, пацаны собирались гулять до утра, и Суворов-старший, вообще-то, должен был быть с ними. Отец с мачехой и Маратиком еще вчера укатили к родственникам в Казахстан, так что квартира была в его полном распоряжении на несколько дней. Но Вова не собирался тратить это время на пьяные крики и мордобои. Он не считал нужным посвящать группировку в подробности своей личной жизни — пацаны не поймут, засмеют. Когда он уходил, вслед полетело несколько сальных шуточек про шлюх, к которым Суворов так спешит, пока «ценник в новом году не вырос». Вова лишь многозначительно усмехнулся им в ответ, сел в отцовский «Москвич» и погнал по уже вызубренному наизусть маршруту. В руках он сжимал авоську с ярко-рыжими апельсинами и несколько шоколадок. Он знал, что Женька обожает сладкое, но также знал её натуру: она всё отдаст мелкой сестре. Поэтому несколько шоколадок он предусмотрительно припрятал в бардачке машины — лично для неё. Подъезд встретил его знакомым запахом сырости и казенной краски. Вова знал количество ступенек до её этажа наизусть; этот путь стал для него почти родным. Если бы еще год назад кто-то сказал ему, что он будет на всех парах лететь к девчонке, бросая своих пацанов в новогоднюю ночь, он бы, не раздумывая, съездил этому шутнику по зубам. Но сейчас всё было по-другому. Женька открыла дверь не сразу, выдержав короткую паузу, но для него это не имело значения. Она стояла перед ним, сияя глазами, и одной рукой неловко стягивала с плеч синюю мишуру, а в другой уже держала свое серое выходное пальто. Вова сделал уверенный шаг через порог, сокращая расстояние, и перехватил пальто, помогая ей. — Иди сюда, — негромко произнес он. Его голос был хриплым от бесконечного количества выкуренных за вечер сигарет. Он знал, что Женьке этот запах не по душе, но привычка вросла в него намертво. Женька буквально вросла в него, льнула всем телом, нарочно прижимаясь как можно ближе, игнорируя холод его куртки. Вова довольно усмехнулся ей в макушку. «Чертовка», — пронеслось в голове. — Я так скучала, — прошептала она, уткнувшись носом в его шею. Девушка редко бывала такой открытой, обычно колючая и независимая, а тут вдруг сдалась. Робко подняла на него свои серые глаза, и у Суворова в груди что-то болезненно екнуло. Сердце застучало тяжелыми ударами. — Я тоже, маленькая, — ответил он, и в этом коротком признании было больше правды, чем во всех его пацанских клятвах. Краем глаза Вова заметил движение в глубине квартиры — появились свидетели. Ему мгновенно захотелось закрыть её собой, спрятать от чужих глаз, увести туда, где они будут только вдвоем. Вовка всегда был собственником, его крыло от одной мысли, что кто-то может криво посмотреть на его девчонку. Женька о его тихой ревности даже не догадывалась, но сейчас он едва сдерживал рык, чувствуя на себе взгляды её родителей. — Здрасьте, — Вова по-хозяйски обнял Женьку за талию, не давая ей отстраниться, и свободной рукой небрежно козырнул нахмурившемуся отцу семейства. — Мелкая, на, держи витамины. Ирка, до этого испуганно застывшая в коридоре, быстро выхватила авоську. Она промямлила тихое «спасибо» и на мгновение прижалась к его ноге в знак благодарности, после чего тут же отскочила к матери. Анна Сергеевна оглядывала парня с явным подозрением. Её взгляд профессионального работника сразу зацепился за сбитые в кровь костяшки его пальцев и резкую складку между бровей. Она в сотый раз подумала, что этот бандит с большой дороги просто пудрит голову её дочери, но промолчала — боялась окончательно разрушить и без того хрупкие отношения с Женькой. Геннадий Александрович, напротив, занял оборонительную позицию. Он вышел вперед, расправив плечи, и окинул Суворова тяжелым, оценивающим взглядом. Отец видел этого парня на районе, знал, что тот «старший» у группировщиков, видел, как он решает вопросы и в каких замесах участвует. Геннадий Александрович сам когда-то был молодым и знал, что у таких парней на уме. Он всерьез опасался, что дочь вернется домой с пузом или, что еще хуже, в слезах, когда этот «авторитет» наиграется в любовь. — Здравствуй, Владимир, — в тон ему ответил мужчина, стараясь звучать солидно. — Что же ты, на салатик зашел? Или, может, покрепче чего налить с мороза? — Та не, дядь Ген, спасибо. Я же не пью, — Вова криво улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли робости. Женька под его рукой тихонько хмыкнула, с вызовом глядя на отца. Мол, видишь, он не такой, как ты думал. Её это вечное недоверие родителей только подзадоривало, заставляя еще сильнее дорожить Вовой. — Дочку вашу вот украсть хочу, — спокойно продолжил Суворов, глядя Геннадию прямо в глаза. — О как. И надолго? — отец скрестил руки на груди. — Пока что только на всю ночь, — парировал Вовка, не отводя взгляда. — В клубе сегодня танцы новогодние, всё по красоте. Хотел вот зайти, чтоб по понятиям всё было, чтоб вы не волновались. Правильно чтоб. А Женьке в голову намертво врезалось это его «пока что». Внутри всё затрепетало от восторга. Она едва сдерживалась, чтобы не запрыгать от радости прямо здесь, на глазах у родителей. Это «пока что» звучало для неё как самое серьезное обещание в мире. Она знала: если Вова Суворов сказал, что забирает её, значит, теперь она действительно под его защитой. И никакие отцовские запреты больше не имели над ней власти. Женьку временами накрывало таким липким, почти животным страхом, от которого перехватывало дыхание. Она ловила себя на том, что анализирует каждый его взгляд, каждый жест, каждое слово, словно пытаясь разгадать шифр, от которого зависит её собственная жизнь. Эта болезненная, всепоглощающая зависимость от Вовы пугала её до дрожи. Она знала, что он другой: жёсткий, приученный к опасности, живущий по законам, где нельзя проявлять слабость. Ей страшно было даже представить, что однажды он может просто развернуться и оставить её — не потому, что разлюбил, а потому что так сложились обстоятельства, или просто потому, что его уличный мир потребовал новой жертвы. Но потом она яростно качала головой, отгоняя эти мысли, как назойливых мух. «Глупая девчонка», — шептала она самой себе, глядя в зеркало, — «ты просто его боишься потерять, вот и придумываешь всякую чепуху». В прихожей повисла тяжёлая, звенящая тишина. Вова стоял в дверном проёме, высокий, широкий в плечах, от него пахло морозным воздухом, табаком и чем-то неуловимо мужским, что заставляло сердце Женьки пропускать удары. Отец стоял напротив, сложив руки на груди, и буравил парня тяжёлым, начальственным взглядом. — А если я не разрешу? — голос отца прозвучал сухо и безапелляционно. Он медленно подошёл ближе, словно проверяя гостя на прочность. Вова даже не дрогнул. Он лишь слегка склонил голову, прищурившись, и ответил с той самой спокойной, уверенной дерзостью, которая так сильно выводила отца из себя: — Ну, тогда придётся, как обычно, Геннадий Александрович. Отец замялся. Ему было невыносимо стыдно признаться — ни жене, ни уж тем более этому наглецу, — что он понятия не имеет, что значит это чертово «как обычно». Слишком много пропустил он в воспитании дочери, слишком мало времени уделял их с Женькой разговорам, теперь пытаясь наверстать упущенное нравоучениями. Он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией, и от этого внутри закипала глухая злость. Мужчина лишь задумчиво хмыкнул, тяжело выдохнув, и в очередной раз пристально, с каким-то почти отцовским прищуром, всмотрелся в лицо парня, пытаясь найти там изъян или ложь. — Головой отвечаешь, — процедил отец, и в этом было больше просьбы, чем угрозы. Вова выпрямился, убрал руки в карманы спортивной куртки и, глядя отцу прямо в глаза, чеканно отчеканил: — Слово пацана. Эта фраза прозвучала в квартире как печать, как невидимый закон, который был твёрже любых родительских запретов. Женька, не дожидаясь приглашения, метнулась в коридор. Она дрожащими руками натянула сапоги, набросила на плечи пальто, даже не потрудившись застегнуть пуговицы — знала, что через минуту уже будет в тёплом салоне машины. Она чувствовала на себе взгляд матери, но не обернулась. Ей нужно было только одно: схватить Вову за руку. Как только они оказались за порогом, она вцепилась в его ладонь, переплетая свои пальцы с его — широкими, грубыми, с ободранными костяшками. Она не отпускала его ни на секунду, ни в подъезде, ни на крыльце, ни когда они, наконец, нырнули в тесный, нагретый салон машины. Только тогда, почувствовав его тепло, она позволила себе выдохнуть, понимая, что этот вечер — только их, и никто в целом мире не имел права отобрать его у них. Внутри пахло старой обивкой, бензином и дешёвым освежителем, но для Женьки этот запах был лучшим парфюмом в мире. Ей нравилось наблюдать, как Вова уверенно, почти небрежно держит руль одной рукой, маневрируя по заснеженному двору. Но ещё больше она замирала, когда он, переключив передачу, клал вторую ладонь ей на коленку. Тонкое кружево колготок не спасало от жара его кожи; это прикосновение вызывало целую армию мурашек, бегущих по спине. Женя инстинктивно сжала ноги крепче, чувствуя, как внутри всё напрягается от сладкого, тянущего предвкушения. — Мы разве не на дискотеку едем? — недоумённо спросила она через несколько минут, заметив, что Вова сворачивает совсем в другую сторону от местного дома культуры, где сегодня должны были греметь новогодние танцы. — Неа, — Вова довольно улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги, и чуть сильнее сжал её колено. — Хочу провести сегодняшний день только с тобой. Без лишних глаз. Женьку обдало волной такого жара, что, казалось, стёкла в машине вот-вот запотеют. Не в силах больше сдерживаться, она перегнулась через сиденье, наплевав на ремни и безопасность, и настойчиво коснулась его губ своими. Это был поцелуй, полный того самого отчаянного желания, которое копилось в ней весь этот долгий вечер. Она не беспокоилась о дороге — она знала, что улицы сейчас пусты, а Вова контролирует всё на свете. Он на мгновение отпустил руль, его рука властно обхватила её шею, притягивая ближе, вжимая в себя. Вова ответил на поцелуй с той же жадностью, чуть прикусил её нижнюю губу, заставив вскрикнуть от неожиданности, но тут же нежно провёл по больному месту языком, словно залечивая рану. Женя прерывисто, ломано выдохнула, чувствуя, как её тело становится податливым, словно воск. — Потерпи немного, — хрипло, почти приказал он, чувствуя, как его собственное тело отзывается на её близость. В его голосе звучало обещание, от которого у Женьки окончательно закружилась голова. — Скоро приедем. Дорога до дома заняла минут пятнадцать, и чем ближе они подъезжали к её дому, тем сильнее Женька ёрзала на сиденье: колени непроизвольно сжимались, юбка задиралась всё выше, от чего она ловила на себе одновременно и лёгкое смущение, и наслаждение. Вова чуть приоткрыл форточку, и в неё ворвался резкий, свежий запах зимы. Он посмотрел на неё боковым взглядом, прижал ладонь к коленке. — Дома никого, — коротко произнёс он, открыл дверь машины и, когда Женька вышла, бросил взгляд на округлые бёдра, едва прикрытые распахнутыми полами пальто. Его взгляд был оценивающим и тёплым одновременно, как всегда, когда он видел её. Она втянула холодный воздух, стараясь привести мысли в порядок, но мысли ускользали, как мокрый песок сквозь пальцы. Она слушала слова, но не слышала их — только ритм его шагов рядом, тяжесть его дыхания и то, как громко у неё билось сердце. Он открыл дверь их квартиры, и пара сразу оказалась в тесном коридоре. Вова резко стянул с себя верхнюю одежду и, не давая Женьке опомниться, потащил её внутрь, прижимая к стене. Шуршание куртки, звон ключей, щёлканье замка — всё слилось в одно предвкушающее дрожание. Девушка ощущала под ладонями шероховатость его пальцев, запах табака и немного пота; пальто неудобно терло, мешая движению, и он ловко освободил их от этих преград, набрасывая вещи на крючок. Талию он обхватил одной рукой, а другой почти ревнивым жестом отодвинул крошечную прядь волос с её шеи. Его карие глаза лихорадочно блестели, в них горела голодная жадность. Он смотрел на её пухлые, приоткрытые губы и на секунду весь мир вокруг схлопнулся до одного-единственного желания — прикоснуться, сказать, доказать. В голове у него была одна мысль, простая и ясная: показать ей, что она важна, что она — его. Он подхватил её под бёдра, и та инстинктивно вцепилась руками в его широкие плечи. Сильные, крепкие руки сжимали её, но в этом сжатии была и нежность: власть, которой она давно позволила распоряжаться собой. Первый поцелуй был, как взрыв: глубокий, захлёстывающий, его губы были грубыми, но при этом удивительно ласковыми; в поцелуе сочетались торопливость и бережность, как у человека, который боится упустить момент. Она приглушённо застонала, когда его губы смяли её, и забыла обо всём: о чужом мнении, о холоде подъезда, о том, что где‑то там остался мир, требующий расчёта и осторожности. Их тела были всё ближе, искали удобных точек соприкосновения, и Вова, не сдерживаясь, начал исследовать её — рукой по спине, по талии, вдоль линии бедра. Он изучал её, как книгу, которую хочется прочесть до последней строчки, не пропуская ни одной фразы. Женя тянулась губами к его шее, оставляла жаркие следы, проводила языком по коже — и ощущение силы в его шее отвечало ей вибрирующим откликом: мышцы напрягались, голова откидывалась назад. Она знала, что он не любил эти следы, что они могут вызывать у него смешанные чувства, но запрет делал её жест ещё притягательнее — она хотела видеть на его теле свои знаки, маленькие следы, которые бы подтверждали: «он мой». Когда он грубо схватил её за бёдра и задрал юбку вверх, Женька лишь рефлекторно прижалась ближе. Бедра обжигающе отозвались на его пальцы; в глазах у неё отразилась полная преданность, и именно этот взгляд заставил Вову на мгновение ослабеть. Он слышал, как в ней закипает желание, как каждое его движение отзывалось эхом в её теле, и сознание его дрогнуло от чужой, но такой родной нужды. — Пожалуйста… — шептала она, голова кружилась, а губы оставляли на его лице лёгкие поцелуи, ищущие подтверждения. Она касалась его щёки рукою с щетиной, и прикосновение, хоть и грубое, было для неё лекарством. — Пожалуйста… Вова смотрел на неё короткий миг и чувствовал, как внутри что‑то сдаётся: все эти посты, пацанские кодексы, стремления выглядеть непробиваемым — всё это растворялось перед её словами и её руками. Он наклонился, провёл ладонью по девичьей щеке и, почти без слов, ответил действием. Подчиниться ей для него означало не уступить — это было признанием, дарованным только ей. Только ей одной. Она коснулась кровати и почувствовала под собой знакомую пружину и прохладу простыни — всё это словно подводило черту между вчерашней девчонкой с приличной семьи и тем, кто сейчас лежал над ней, полностью её. Вова навис над ней, его вес был тёплым и защищающим, и в тот момент Жене казалось, что не существует ничего кроме этого тела над её телом, этого дыхания в её шее и того, как он наматывал на палец прядь её длинных волос. Стон вырывался из её груди — сначала робкий, потом всё более плотный, как отклик на каждое его прикосновение. Она растворялась в нём. Его, только его. Она лежала, дрожа от желания и доверия одновременно. Руки — дрожащие, смелые — тянулись к его свитеру, хотели освободить тело, до которого так нестерпимо хотелось дотронуться, но он перехватывал их, мягко останавливал, и в его взгляде было тихое «не всё сразу». В его голосе, когда он шептал «Нет, маленькая», слышалась не столько власть, сколько забота, словно он берег её от неправильного шага в тот хрупкий момент, когда границы между болью и удовольствием особенно тонкие. Он расстёгивал блузку медленно и не отрывал глаз от её лица; каждую пуговицу расстёгивал с той же внимательностью, с какой наблюдал за ней весь вечер. Пуговка за пуговкой, кружево приоткрывалось, и Вова касался ткани пальцами, как будто проверял, может ли он осмелиться перенести своё прикосновение дальше. Женя ерзала, нетерпеливо тоскуя по теплу, по тому, чтобы одежда исчезла совсем. Когда он убрал чашку лифа и прикоснулся языком к соску, она не смогла сдержаться: стон протянулся длиннее, плотнее, и она вцепилась ему в волосы, прижимаясь так сильно, чтобы ощущать, что это настоящее и не исчезнет. Он оставлял фиолетовые следы на её коже — метки, которые потом могли вызвать у неё и смех, и гордость, и тревогу. Низ живота ныл, требуя большего, и Женя царапнула ему спину, как будто хотела ускорить ход событий. Вова понимал её без слов: он поддел край нижнего белья и осторожно вводил сначала один палец, потом второй; она чувствовала каждое его движение, каждая мышца её влагалища отзываясь на знакомое прикосновение. Когда он переключился на ласку клиторa — сначала медленную, а затем всё более интенсивную — Женя хваталась за его руку и сжимала её, словно забывая, где кончается она и начинается он. — Я хочу тебя, — сорвалось из её губ в один момент, когда боль смешалась с наслаждением: он прикусил сосок, и это одновременно ранило и пускало по телу сладкую волну. Она удивлялась, как ей нравилась эта смесь — немного боли и много любви: мазохисткой она себя не считала, но в эти минуты понимала, что готова принять всё, что даёт он, если только это будет его. Она кусала его большой палец, вжимала губы в кожу, и от этого их близость становилась ещё глубже. Вова на миг замер, и в его глазах мелькнуло нечто, что Жене раньше не доводилось видеть настолько откровенно: испуг, нежность и страх потери смешались в одном выражении. Он снимал свитер, стягивал с себя всё, что мешало, и одновременно решал внутренний вопрос. Когда он стянул с неё юбку, которая казалась теперь нелепым напоминанием о вечере, он аккуратно стянул кружевные колготки и бельё. Его шершавые ладони скользнули по тёплой коже, и на секунду ему показалось, что он слишком груб для такой девушки. Но Женя накрыла его ладонь своей, придавив её к себе, и в этом жесте Вова почувствовал прощение и принятие, что порвало его внутренние преграды. Он давно понял, что любит её. Не словами, а ощутимо — каждым прикосновением, каждым поцелуем. Её смех возвращал его с самой грани, её голос спасал его от одиночества, её тело стало домом, в котором он мог на время забыть о войне и о правилах дворовых кодексов. Он разделся окончательно и расположился между её ног. — Может быть немного больно, — произнёс он тихо, больше предупреждая, чем оправдываясь. Он входил медленно, сначала осторожно, с ограниченной амплитудой, чтобы не причинить лишней боли. Женя застонала, отрезвлённая острой секундной болью, но тут же её лицо изменилось: за секунду пришло резкое, полное наслаждение от ощущения наполнения. Она обвила его бёдра ногами, поджав их так, чтобы держать его крепче, и поцеловала в губы, будто желая запомнить его вкус. — Сильнее, — выдавила она. Девушка хотела не только чтобы её взяли, но и чтобы её признавали, слышали и удовлетворяли. Вова улыбнулся, но в его улыбке сквозило не только желание; он слушал её. Толчки становились ритмичнее. Сначала мерные, затем всё быстрее, пока шлепки их тел не превратились в громкие звуки, сопровождаемые стоном и резким дыханием. Желание росло: сначала равномерное пламя, затем вспышки, охватывающие полностью. Он начинал сходить с ума от неё — от её запаха, от того, как её тело принимало его, от того, что этот мир, пусть и на несколько минут, подчинялся только им двоим. Она тоже не могла без него: каждое его движение отзывалось в ней эхо, которое требовало повторения. Когда Вова, наконец, закончил, вышел из неё, излившись на живот, и рухнул рядом, они оба шумно дышали, пульс у обоих бился в унисон. Он перевалился на спину, прижал её к себе так, будто хотел защитить уже не только свою честь, но и всё, что было между ними. Поцеловал макушку растрёпанной головы и долго держал её в своих объятиях, как будто таким образом желал сохранить мгновение. — Я люблю тебя, маленькая, — прошептал он, и в этом простом, почти грубом признании не было ни фальши, ни пафоса. Оно было тёплым и честным, как его запах табака после долгой ночи. Женя ответила на шёпот молчаливым сопением, прижалась губами к его плечу и знала: когда утром вернётся рассвет, одни вещи останутся прежними — улица, родители, чужие взгляды — но это чувство, это «только ты», будет с ней, и его нельзя будет отнять словами или временем. В комнате постепенно воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только глубокой новогодней ночью, когда весь город утихает, устав от праздничной суматохи. За окном крупными хлопьями валил густой январский снег, медленно засыпая сонные казанские улицы, а редкие машины, проезжавшие внизу, отбрасывали на потолок длинные, колеблющиеся тени. Женя лежала тихо, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение. Её щека покоилась на широкой, горячей груди Вовы, и она отчётливо слышала, как его бешено колотившееся сердце постепенно замедляло свой ход, возвращаясь к спокойному, размеренному ритму. Ей казалось, что прямо сейчас, в этой полутёмной квартире, они были надёжно спрятаны от всего остального мира — от её вечно недовольного отца, от маминых тревожных вздохов, от пацанов с коробки и от жестоких уличных законов, которые обычно диктовали Вове, кем ему быть. Суворов осторожно пошевелился, натягивая повыше колючее шерстяное одеяло, чтобы укрыть её плечи от сквозняка, тянувшего от старого деревянного окна. Его рука, всё ещё влажная от пота, тяжело и надёжно легла ей на поясницу, прижимая девушку к себе почти собственническим, защищающим жестом. — Не замёрзла, маленькая? — негромко, чуть хрипло спросил он в самую макушку. — Нет, с тобой тепло, — прошептала Женя, зарываясь носом в изгиб его шеи. От него пахло морозным ветром, дешёвым одеколоном и табаком, но теперь этот запах казался ей самым уютным на свете. Вова переплёл свои пальцы с её тонкими и прижал её руку к своим губам, оставляя невесомый поцелуй на костяшках. В этот момент он думал о том, как сильно изменилась его жизнь с появлением этой девчонки. Он, старший группировки, гроза района, человек, который привык решать вопросы кулаками и держать слово перед улицей, сейчас лежал здесь, обезоруженный и абсолютно счастливый, готовый отдать всё на свете за один лишь её преданный взгляд. — Слышь, Женька, — тихо позвал он, и в его голосе проскользнула непривычная, мальчишеская неловкость. — Я тут вспомнил… Подожди секунду. Он аккуратно высвободился из её объятий, заставив Женю недовольно заворчать от внезапно нахлынувшего холода. Вова поднялся с кровати, ничуть не смущаясь своей наготы, и быстрыми, бесшумными шагами вышел в тёмный коридор. Женя приподнялась на локтях, придерживая одеяло у груди, и прислушалась. Раздался шорох одежды — Вова явно копался в карманах своего брошенного на пол пальто. Через полминуты он вернулся, неся в руке заветный бумажный прямоугольник. На его лице играла довольная, слегка лукавая улыбка. Он забрался обратно под одеяло, мгновенно притягивая прижавшуюся к нему Женю обратно в свои объятия, и протянул ей плитку шоколада «Вдохновение». — Вот. Спрятал, как и обещал. А то знаю я тебя — мелкой бы всё скормила, а сама бы зубы на полку положила, — усмехнулся Суворов, наблюдая за тем, как округлились от удивления её глаза. — Вовка… — Женя бережно взяла шоколад, чувствуя, как к горлу подкатывает тёплый ком. — Ты безумный. Где ты его вообще достал перед самым Новым годом? В магазинах же шаром покати. — Места надо знать, маленькая, — уклончиво ответил он, осторожно заправляя ей за ухо непослушную русую прядь. — Для тебя хоть луну с неба достану. Ты же знаешь. Женя отложила шоколад на тумбочку и, повернувшись к нему всем телом, заглянула прямо в его тёмные глаза. В полумраке комнаты они казались почти чёрными, глубокими и бесконечно родными. — Знаю, — тихо ответила она, и её голос дрогнул от переполнявших её чувств. — Но мне не нужна луна, Вов. Мне нужен только ты. Пожалуйста, просто будь рядом. Всегда. Что бы ни случилось на твоей этой улице… Обещай мне. Вова на секунду замер. В его голове пронеслись лица пацанов, разборки за асфальт, неизбежные драки со «Хади Такташ» и постоянное балансирование на грани закона. Он знал, что его жизнь висит на волоске каждый божий день. Но глядя на эту хрупкую, преданную ему девушку, которая отдала ему себя без остатка, он понял, что обратного пути нет. Он сделает всё, расшибётся в лепёшку, но убережёт её от той грязи, в которой варился сам. Он притянул её к себе за затылок, утыкаясь лбом в её лоб, и тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью произнёс: — Обещаю, Женька. Я же слово дал твоему отцу. Теперь ты моя, а я твоё личное укрытие. Поняла? Женя ничего не ответила. Она лишь крепко, до боли в пальцах, обняла его за шею, закрывая глаза. И в эту волшебную новогоднюю ночь, под тихий шелест снегопада за стеклом, она наконец-то поверила, что всё у них обязательно будет хорошо. Женя медленно потянула за край золотистой фольги. Шум разрывающейся обертки в тишине комнаты казался оглушительным, почти торжественным. Она отломила небольшой квадратик, чувствуя, как пальцы слегка дрожат — то ли от пережитого возбуждения, то ли от странного, щемящего чувства благодарности. Шоколад был горьковатым и таял на языке, оставляя послевкусие роскоши, которой так не хватало в их серых буднях. Она поднесла кусочек к губам Вовы. Тот сначала хотел отказаться, привычно состроив суровую мину, но, встретившись с её умоляющим взглядом, послушно приоткрыл рот. — Слишком сладко, — проворчал он, проглотив угощение, но его глаза, светившиеся мягким, ласковым светом, говорили об обратном. Он смотрел на неё так, будто она была единственным живым и чистым существом во всём этом заснеженном, пропитавшемся злобой городе. Вова откинулся на подушки, заложив одну руку за голову. Широкие плечи белели в полумраке, а на груди отчетливо выделялся крестик на простой веревке. Женя придвинулась ближе, обнимая его поперек туловища и прижимаясь ухом к его боку. Она любила слушать, как он дышит — глубоко, ровно, по-солдатски надежно. — Вов, — тихо позвала она, рисуя пальцем невидимые узоры на его животе. — А ты… ты никогда не думал уехать? Ну, совсем. В Москву или вообще куда-нибудь далеко. Где нет этих районов, сборов, делёжки асфальта… Где можно просто проснуться утром и не думать, кто на кого сегодня «прыгнет»? Суворов на мгновение замер. Его пальцы, перебирающие её волосы, застыли. Вопрос попал в самую больную точку — ту, которую он старательно прятал даже от самого себя. Он часто видел этот сон: они с Женей в каком-нибудь большом, чужом городе, где никто не знает его как Адидаса, где его кулаки не сбиты в кровь, а за спиной не стоят пацаны, ждущие приказа. — Думал, Женька, — честно ответил он, и его голос стал глухим, почти неузнаваемым. — Каждый день об этом думаю. Особенно когда на тебя смотрю. Только… не отпускает улица так просто. Я за пацанов отвечаю. Если я сейчас уйду — всё посыплется. Маратик опять же… дурной он, без присмотра совсем пропадёт. Он тяжело вздохнул и крепче прижал её к себе, словно боясь, что она исчезнет, если он ослабит хватку. — Но ты не бойся. Я вывезу. Будешь у меня в золоте ходить, выучишься, человеком станешь. А я… я всегда буду рядом. Тенью твоей буду, если надо. Женя подняла голову и посмотрела на него. В её глазах застыли слёзы, которые она так и не решилась пролить. Она видела, как плотно сжаты его губы, видела ту невидимую тяжесть, которую он нёс на своих плечах. Ей хотелось кричать, что ей не нужно золото, не нужно «выходить в люди» ценой его жизни. Ей нужен был только он — живой, целый, не прячущий взгляд. — Мне страшно, Вова, — сорвалось с её губ. — Страшно, что однажды ты просто не придёшь. Что дверь откроет кто-то другой и скажет… — Тише, — он резко перебил её, приложив палец к её губам. — Не смей об этом даже думать. Слышишь? Мы Суворовы, мы живучие. Он перевернулся на бок, нависая над ней и заглядывая в самую глубину её глаз. Напряжение, только что висевшее в воздухе, снова начало сменяться другим чувством — густым, горячим, непреодолимым. Вова медленно провел ладонью по её щеке, спускаясь к шее, где всё еще виднелись оставленные им красные следы. — Ты моя, — повторил он, будто заклиная судьбу. — Слышишь? Только моя. И ни один черт на этом районе к тебе даже на шаг не подойдет. Он приник к её губам в долгом, жадном поцелуе, в котором было всё: и страх потерять, и яростная нежность, и обещание защитить. Женя ответила с той же страстью, закидывая руки ему на шею. Шоколад был забыт, фольга тихо шуршала где-то в ногах, а за окном продолжал падать снег, укрывая этот странный, изломанный мир белым, чистым полотном, даря им еще несколько часов этой призрачной, украденной у реальности свободы. В ту ночь они больше не говорили о будущем. Они просто были друг у друга — здесь и сейчас, в старой квартире на окраине Казани, пока первый холодный рассвет нового года не начал просачиваться сквозь щели в шторах.