Love is...

– Андре-е-е-й! Сладко тянет Слава и довольно жмурит глаза. Андрей вздыхает и ставит чайник. Слава – мальчик-катастрофа, котенок мутант, вымахавший до двух метров, ебаное чучело-мяучело, привязавшееся крепко-накрепко, никуда не денешься. Они родственная душа настолько, что иногда Андрей ловит себя на том, что не разбирает, чья мысль мелькнула в голове: своя ли, Славкина? Различий немного. Слава, впрочем, мягче: лезет под руку и нежно целует в щеку, будто так и надо; но вместе с тем злее, бессовестнее: там, где Андрей закатывает глаза и вспоминает про святые принципы не насилия, Слава заходит дальше, утопая в злых шутках уже-почти-не иронично, на грани. Для Славы эта самая грань почти невидима, будто нарисованные детьми классики на асфальте, которые уже изрядно потрепались от хождения по ним чьих-то безжалостных сапогов. Для Андрея же – очевидна и понятна, как стена из крепкого красного кирпича. Стена, у которой нет ни окон, ни дверей: Андрей не перейдет границу, даже если постарается, он самолично её такой выстроил, это архитектурное чудовище, чтобы не сорваться, не сделать лишнего. Слава Андрееву границы обстреливает из огромного, почти с Юпитер размером, танка. Расстреливает походя, не обращая внимания, словно просто плечиком повёл. Андрея от этой его невозможной, до глубокого духовного возмущения неправильной лёгкости трясет и ломает. Они почти никогда не ругаются: Андрей не умеет злиться на Славу совершенно. Целуй кого хочешь в щёки, бесстыдный мальчик-катастрофа, брызгай своим восхитительно сладким, упоительным ядом во всех, кто под руку попадет, посвящай миллионы строчек Оксимирону, бывшим, хоть самому дьяволу, Андрей и словечка не скажет, и вздоха осуждающего не испустит. Андрей любит-любит-любит. Слава в этой любви не купается, нет, просто смотрит изумлённо и радостно, да чуть ручкой трогает, как воду проверяет: горячо ли, холодно ли? И хихикает по дурацки, как ребенок совсем, ещё любви подливая. Андрея плавит и мажет. – Так скучал по мне, что и чаю себе налить не можешь? Брыкается для виду, а сам аккуратно в чашку наливает и перед Славой ставит. Слава улыбается и Андрей знает, о чем он думает почти наверняка: как же все это похоже на дом. Не на квартиру в Питере, Хабаровске, Бишкеке, Берлине... А на посиделки вечером на кухне, на пространные рассуждения про искусство и политику, на парный (антихайп, мэн!) мерч и очки... На тех двоих, которыми они всегда были раньше. На то, от чего щемяще сжимается сердце в свободной (Господи, да что свобода без него стоит?) эмиграции и стабильной (стабильность для трусов, разве не так) родине. – Из рук бога всегда вкуснее.