Немного о трудоголизме

Быть может, это чересчур стереотипно: все шаблоны и клише фильмов и книг о детективах и шпионаже собраны в одной душной комнате. Тяжёлый аромат табака и яблока тянется нитью дыма из трубки. Пряный одеколон, сладкие духи и, внезапно, терпкий запах свежего кофе. Без сахара и сливок. С ноткой спирта. — Ваш кофе, Анна, — с привычной учтивостью Джеймс ставит чашку рядом с бумагами. — Может быть, пора сделать перерыв? — Моё имя Пави-Анна. Она устало потирает виски́ и щурит глаза. С немым вопросом смотрит то на своего коллегу, то на белоснежную чашку, но в конце концов делает глоток. Тепло и горечь разливаются в груди мягкими волнами. — С каких пор ты подался в секретари? — Анна едва улыбается, но тут же пресекает эту короткую слабость. — Разве ты не хотел изучить подробности дела? — Я иногда могу позволить себе отдохнуть от работы. А такие маленькие жесты ещё никому не вредили. Агент обаятельно улыбается во все свои острые тридцать два и отворачивается, разглядывая доску улик. Красные нити, смятые записки, нечёткие фотографии. Странно: кажется, они шпионы, а рабочее место обставлено на манер дешёвых детективных романов. Не хватает лупы на столе и клетчатого пальто на вешалке. Но ведь и искусство шпионажа — часть следствия? Набор отмычек, резиновые перчатки и окутанная дымкой тайны собственная личность. Как это пресно. — Интересные у тебя вкусы, Джеймс. Кофе с коньяком за час до полуночи? — важность кипы бумаг под рукой постепенно сходит на нет. — С коньяком и корицей, — подмечает агент. — К слову, Хеннесси. Не знаю точно, любишь ли ты такое, но что-то мне это подсказывает. — Веришь в собственную интуицию? — Анна всё продолжает смыкать кандалы-вопросы на чужих запястьях, хоть и делает это беззлобно. — Если так, то можешь гордиться собой. Она тебя не подвела. Она одаривает коллегу измученной улыбкой, и этого достаточно, чтобы подпалить фитиль. От искр в лисьих глазах Джеймса сейчас можно запросто прикурить тонкую дамскую сигарету. — Ты слишком изводишь себя. Я почти никогда не видел тебя за пределами рабочего места, — агент снова поворачивается к знакомому силуэту, не теряя улыбки. — Не думала устроить себе хотя бы один выходной? Закрыть дверь кабинета на ключ и забыть о нём до конца дня. — Ты прекрасно знаешь, что я не устаю, — та закатывает глаза и разминает руки, щёлкая суставами. — Может быть, я и правда себя не жалею, но мне это не в тягость. — И всё же, стоит хоть раз пожалеть себя, Анна. Уже привычное исправление собственного имени застревает в горле, там же и умирает: на хрупкие плечи ложатся мягкие руки. Касание сначала вызывает напряжение и скованность во всём теле, а потом вдруг позволяет полностью расслабиться. Ломота и ноющая боль медленно покидают мышцы, а мозг теряет остаток концентрации на работе и интереса к ней. Как странно. — Что это за неожиданный прилив нежности под вечер? — Анна позволяет себе едва откинуть голову назад и прикрыть глаза, чувствуя, как разгоняется кровь во всём затекшем теле. — Ничего особенного. Просто хотел напомнить, что временами надо давать себе перерыв, — агент чуть склоняется вперёд к коллеге. — Завтра суббота. Не хочешь пройтись по набережной? Поверь мне, закаты здесь невероятные. А после этого впору зайти в местный ресторан. Она медленно и с присущей ей грацией поднимается с кресла, скрещивает руки на груди и задумчиво вздыхает. И хотя всем своим видом Анна так и демонстрирует недовольство, её в который раз выдает предательский блеск в глазах. — Дам совет на будущее, Джеймс: приглашение на свидание делают в менее формальной обстановке. — Можешь не переживать. Я быстро учусь, Пави-Анна. Сколько бы ни было флегматичного холода в этом крохотном сердце, оно всегда даст знать, когда именно стоит передать горечь кофе и спирта с собственных дрожащих губ кому-то другому.