Дневник злодейки

      — …поэтому я благодарю каждого из вас за проявленный, не менее значимый героизм! За ваше мужество, которое грело душу, когда силы, казалось, были на исходе. Без вашей веры, без вашей поддержки последствия могли бы быть необратимыми! Спасибо вам, жители Парижа!              Я выдохнула, и будто бы вместе с этим выдохом ушло гигантское напряжение, копившееся днями. Толпа внизу взорвалась оглушительной волной криков, оваций, счастливых возгласов. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки — от осознания, что на тебя сейчас направлены тысячи взглядов, полных надежды и обожания. Легкая неловкость смешивалась с головокружительным чувством выполненного долга. Но это была лишь искорка на фоне огромного, теплого света внутри. Вера каждого человека здесь была тем кирпичиком, из которого мы вместе сложили нашу общую победу.              И тут началось волшебство. На сцену, туда, где я стояла, полетели сотни букетов. Море ярко-желтых цветов — примул, тюльпанов, нарциссов. Они падали, как благословение, кружась в танце с пушистыми снежинками. В этом вихре белого снега и солнечных лепестков было что-то завораживающее, сюрреалистичное. Я не смогла сдержать широкой, сияющей улыбки, шагнула с трибуны и легко поклонилась, чувствуя, как ветерок играет прядями волос.              — Мадемуазель Буржуа…!       — Мадемуазель Буржуа, позвольте вопрос!       — Ответьте хоть на что-нибудь!              Множество голосов оставалось позади, требуя ответов, охрана, выстроившаяся около сцены сдерживала этот буйный поток. Я мельком взглянула в сторону кулис. Андре уже вышел и занял место у микрофона, его твердый взгляд и спокойный жест говорили яснее слов: «Я здесь. Ты свободна». И я, наконец, смогла уйти.       — Замерзла? — раздался рядом знакомый голос.              Это был Лука. Он тут же накинул мне на плечи невероятно мягкий и теплый плед. Его тепло обняло меня, и я поняла, что дрожу от пронизывающего холода.              — Немного, — призналась я, и голос мой прозвучал устало, но мирно. — Чай бы сейчас не помешал.              — Я…       — Уже готово, — мягко прервал Арманд, стоявший поодаль с подносом, на котором дымились две кружки.              Я улыбнулась ему с безмерной благодарностью и кивнула. Теплое, уютное помещение, жаркий, ароматный чай… Что могло быть лучше в такой леденящий зимний день? Пожалуй, только одно — сладкое, умиротворяющее осознание того, что все позади. Долгая борьба, страх, неуверенность — все это осталось за дверью. А внутри все еще теплилось приятное, согревающее душу чувство от тех искренних, полных веры взглядов, что я только что ловила в толпе.              — И все же, ты решила взять это на себя, — сказал Лука, непринужденно присаживаясь на край тяжелого дубового стола.              Сасс и Поллен с легким шуршанием приземлились на спинку кресла и немедленно приступили к небольшому, но заслуженному перекусу.              — В конце концов, им нужны были ответы, — легко ответила я, пожимая плечами под мягкой тканью пледа.              — Не жалеешь? — его вопрос прозвучал тихо, но в нем читалось настоящее беспокойство.              — Ни капли, — отрезала я без тени сомнения. — Все и так видели. А воскрешение Хлои было необходимостью. Стереть воспоминания было невозможно, да и… зачем? Мы прятались достаточно долго.              Лука многозначительно хмыкнул. Его взгляд скользнул к нашим квами, потом он легонько коснулся пальцами своего талисмана. Да, нам всем нужно было время, чтобы разобраться с последствиями, переосмыслить случившееся. Но какие-то вопросы не терпели отлагательств.              — Вэй Вэйж попросил прийти в пять, — напомнил Лука, уставившись в заснеженное окно. — Там соберутся все наши.              — Верно, — вздохнула я. — Со всей этой беготней последние выходные превратились в настоящий бедлам.              Уголки его губ дрогнули в улыбке. Он встал, подошел и опустился в кресло рядом со мной. Его движение было таким легким и точным, когда он смахнул с моих волос застрявший там ярко-желтый лепесток.              — Что думаешь делать дальше? — спросил он, и в его обычно уверенном голосе проскользнула едва уловимая напряженность.              Я посмотрела на него с легким удивлением, даже с подозрением.              — Я имею в виду… с Парижем? — он наклонил голову, пытаясь прочитать мое выражение лица.              И тут я все поняла. Он волновался. Искренне, по-настоящему. Мне вдруг дико захотелось его немного подразнить.              — Мы опоздаем. Если для меня это еще как-то приемлемо, то для джентльмена — непростительно, — я приняла самое важное и строгое выражение лица, какое только смогла изобразить, и поднялась с кресла, направляясь к двери.              Помедлив всего секунду, Лука скользнул за мной. В коридоре было пустынно и тихо. Где-то вдалеке слышались голоса — Арманд раздавал распоряжения, а со стороны сцен доносился уверенный голос Андре, усмиряющего толпу. Происшествие в Париже, так долго скрываемое под куполом темной магии, теперь стало достоянием общественности. Весь мир с изумлением осознал, что творилось здесь, в сердце Франции. И теперь у отца забот прибавилось выше крыши. Я на мгновение остановилась и посмотрела на него. Он, словно почувствовав мой взгляд, обернулся, и его усталые глаза встретились с моими. Он едва заметно улыбнулся и кивнул: «Все в порядке. Иди».              Меня на секунду пронзила острая, живая память о той слезливой, отчаянной сцене, когда мы встретились после произошедшего. Пусть я и отправляла весточку, теплое объятие не могло не раскрыть то, как сильно он волновался. На его висках и тогда было немало седины, но за те несколько дней он постарел на годы.              Я резко отвернулась, прикусывая губу, чтобы не расплакаться. Все кончено. Все хорошо. Я никогда не хотела причинять ему такую боль, пугать кого бы то ни было… но…       Так было нужно.              Лука без слов, тепло и крепко взял меня за руку. Мы вышли на лестничную клетку, где было тихо и безлюдно. Мы одновременно повернулись друг к другу, и… это было поразительно. В наших глазах вспыхнула одна и та же мысль, одно и то же желание. Я усмехнулась, закрепляя гребень в волосах. Лука сделал то же самое, его пальцы на мгновение сомкнулись на браслете.              Мы оба знали, что это будет в последний раз.              — Сасс, чешуя скользит!       — Поллен, жало!              Предрождественский Париж сиял. Улицы заливались огнями гирлянд, а воздух гудел от смеха и наполнялся волшебным ароматом корицы, имбирных пряников и хвои. Пусть город прошел через многое, но сейчас ему был нужен праздник — глоток надежды и радости. Мы нырнули в самую гущу снегопада. Я чувствовала все: ледяное прикосновение ветра, пушистые хлопья, цепляющиеся за ресницы, головокружительную скорость, с которой мое тело неслось сквозь начинающийся буран. Лука был тут как тут, он бежал следом, стремительный и неутомимый. Его взгляд был прикован то ко мне, то к гигантской сверкающей ели в центре Елисейских полей. Свет тысяч лампочек отражался в его голубых глазах, создавая магическое сияние, которое манило и звало за собой.              Вперед, только вперед!              Мы сделали небольшой крюк и на мгновение замерли на одной из крыш, как две птицы на взлете. Праздничная суета кипела внизу. Люди с сияющими глазами несли свертки с подарками, повсюду восседали на тронах Санта-Клаусы, внимая желаниям детей. И кругом — на каждом фонаре, в каждой витрине — сиял, словно знамя нового времени, простой и такой дорогой символ. Ярко-желтая бумажная примула. Но не только она. Вот поблескивали перья павлина, где-то виднелись игрушечные дракончики, лисята в очках, милые шапочки-черепашки и весело высовывающие язычки змейки. Огромный плакат с портретом нашей команды, «Искоренителей», гордо красовался на площади.              Лука протянул мне руку. Я повернулась и без колебаний приняла его приглашение.              И мы закружились. Зимний бал когда-то был сорван и осквернен, но сегодня он ставил свою победную, пророческую точку. Я была его королевой. А он — моим королем. Мы танцевали в безумном, счастливом вихре снега, легко перепрыгивая с одной заснеженной крыши на другую, и ветер подхватывал наш смех, унося его в ночь — смех, полный веселья, облегчения, эмоций, объятий, поцелуев.              Но пора было идти.              — Вперед? — спросил Лука, его дыхание стелилось на морозном воздухе.              — Да, — кивнула я, глядя в светящееся будущее. — Вперед.              

***

      Знакомое кафе в китайском стиле встретило нас гулом голосов и пряным, согревающим воздухом, пахнущем имбирем и жасминовым чаем.              — Ребята! — Аврора стрелой подлетела ко мне, ее глаза сияли, словно два созвездия. — Я видела твое выступление! Это было невероятно!              — Искренняя и сильная речь, — кивнула Кагами, ее строгие черты лица смягчила редкая, одобрительная улыбка.              — Вы припозднились, — констатировал факт Феликс, развалившись в кресле с видом избалованного кота, но в уголках его губ играла едва заметная улыбка.              — Все-все, — я с улыбкой выставила руки в защитном жесте, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. — Мы тоже безумно рады вас видеть.              Джулека, застенчивая тень, придвинулась чуть ближе к Луке, а в проеме двери главного зала, словно из самого воздуха, возник Су Хан.              — Не хотите поужинать с нами?              Что же, почему бы и нет? Так наша небольшая, но такая родная компания и оказалась за большим круглым столом, заставленным пиалами и чайниками. Квами — и наши, и те, что раньше томились в шкатулке, — вились в воздухе, создавая живой, жужжащий ореол. Тикки радовалась больше всех, сейчас с облегчением наслаждаясь возвращением к Мастеру. Они бурно обсуждали произошедшее, и их голоса сливались в странную симфонию: кто-то возмущенно пищал, другие, сбившись в робкую кучку, тихо и счастливо смеялись.              — А, наши герои, — в комнату вошел Вэй Вэйж. — Простите, что не встретил вас у входа.              Этот человек был неузнаваем. Ни тени величественного Мастера Ордена. Вместо мантии — забавный рождественский свитер с оленями, а его некогда длинная, седая борода была коротко подстрижена, открывая усталые, но добрые черты лица. Он тепло улыбнулся именно мне и присел напротив.              — Вижу, вопросов у вас накопилось предостаточно.              Мы переглянулись. Признаться, да, их был целый рой, однако… Были ли они так уж важны сейчас, когда мы все были живы и вместе?              — Что с Бриджит? — без предисловий, как удар меча, спросила Кагами, ее взгляд был твердым и прямым.              Вэй Вэйж переглянулся с Су Ханом, и его лицо стало серьезным, словно высеченным из камня. Меня эта тема интересовала не меньше, ведь после того кошмара прошла уже почти неделя, а ясности — ни на йоту.              — Я уже поговорил с родителями Маринетт, — вмешался монах, его пальцы медленно обводили край пиалы. — Они согласились уехать вместе с нами в Тибет.              — Поедут… вместе? — удивился Феликс, приподняв бровь. — Добровольно?              — Они все же родители этой девочки, — тихо сказал Вэй Вэйж. — И жизни в Париже для их семьи больше не будет. У матери Маринетт есть родственники в Азии, поэтому приспособиться смогут. Это… единственный выход. Мы не можем просто так оставить преступления Бриджит без должного наказания.              На мгновение повисло тяжелое, густое молчание. Воздух вдруг стал спертым и горячим, будто в комнате не стало кислорода.              — Они… очень расстроены? — робко, почти шепотом, спросила Джулека, ее большие глаза были полны сочувствия.              Вэй Вэйж на секунду опустил взгляд, и в этой паузе был целый океан чужой боли.              — Разумеется, — он выдохнул, и это одно слово прозвучало громче любого крика. Оно было наполнено горечью, виной и бесконечной печалью.              Конечно, они были сломлены. Их дочь оказалась… чужим, враждебным существом. Так еще и устроила весь этот ад ради безумной цели. Даже не знаю, была ли наша правда милосердием или новой жестокостью, однако…       Сомневаться уже было поздно.              — Можно ли вернуть Маринетт? Настоящую? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.              Я подняла голову и встретилась взглядом с Вэй Вэйжем. И вот тогда, в глубине его мудрых глаз, я увидела нечто, похожее на надежду. Он едва заметно смягчился.              — Я думал об этом. Вывод, к которому я пришел… неоднозначный.              — То есть это возможно? — вклинился Лука, его рука невольно сжала мое плечо.              — А как вы думаете, насколько это хорошая идея? — вдруг, встречным вопросом, парировал Мастер.              Он тоже сомневался. Не как лидер, а как человек. И сейчас он искал ответ не в древних свитках, а в наших глазах.              — Маринетт, которая родилась в этом мире, изначально не была плохим человеком, — начала я, подбирая слова с осторожностью ювелира. — Ей просто не повезло. Личность Бриджит подавила ее, изломала, как сорняк, душащий молодой росток. Вы помните Реверс? Мне кажется, настоящая Маринетт должна была быть именно такой — светлой, справедливой героиней. Не без недостатков, но все же. Так что… если есть хоть малейший, крошечный шанс вернуть дочь ее родителям… Я думаю, мы обязаны попытаться. Она заслуживает этого шанса, в отличие от Бриджит.              Вэй Вэйж медленно кивнул, и в этом кивке было обещание.              — Шанс… очень мал. Неплохую роль играет то, что ты, по сути, отсекла Бриджит от мира и судьбы в нем. Вероятно, с такими вводными я могу посвятить этой теме какое-то время. Мне нужно досконально все изучить и, конечно же, получить окончательное согласие семьи Маринетт…              — Не думаю, что они откажутся, — с горькой усмешкой бросил Феликс. — У них ведь больше ничего нет.              Кагами метнула на него строгий, молниеносный взгляд, но на сей раз даже она не стала его одергивать.              — Я попытаюсь, — произнес Вэй Вэйж, и это прозвучало как клятва. — Мы вернемся на исконную родину Ордена, однако… я планирую его модернизировать.              — В каком плане? — не поняла Аврора, наклонив голову.              — Если быть совершенно честным… Пожив в современном мире, будет невероятно сложно вернуться к аскетичному затворничеству в горных кельях. Ближний круг, те, кто остались после катастрофы, разошелся по свету, и каждый в своей области преуспел. Я думал… после реконструкции храма открыть к нему доступ для всех, а не прятаться, как в стародавние времена. Разумеется, о существовании квами мы будем хранить молчание, но хотелось бы двигаться вперед, а не оставаться застывшим памятником вечному прошлому. В ближайшее время мы уедем из Парижа. Кроме того, нам остро не хватает послушников, да и тело Ван Фу необходимо предать земле согласно нашим древним традициям… Он совершил непростительное, поэтому его необходимо отправить в последний путь правильно, — задумчиво протянул Вэй.              — А правильно ли… открывать храм? — осторожно спросила я. — Не принесет ли это проблем?              — Мы планируем превратить это место в культурное достояние, в музей. Вероятно, это не то, чего хотели бы наши предки, однако те руины, что сейчас находятся в горах, восстановить почти невозможно. Именно поэтому я принял такое решение. И… насчет оставшейся шкатулки.              Вэй Вэйж небрежно махнул рукой. Воздух в центре комнаты задрожал, затрепетал, как нагретый асфальт в зной, и вот пространство буквально разверзлось, породив сияющий, лазурный портал. Из него выпорхнула молодая девушка в костюме нежно-голубого цвета.              — Это…              — Марианна! — выдохнула я, узнавая черты, но не веря своим глазам.              Сравнивая ее — ту самую, древнюю старушку — с этой цветущей девушкой лет двадцати пяти, все мы потеряли дар речи. Магия времени была наглядной и ошеломляющей.              — У нас с Флаффом накопилось немало работы, — звонко рассмеялась она, легко вручая Вэй Вэйжу шкатулку. — Я хранила ее какое-то время.              — Это… и впрямь магия, — с почтительным ужасом прошептал Лука.              — Ну, я побежала! А не то опоздаю! — она беззаботно махнула рукой и, словно в прыжке в бассейн, нырнула обратно в мерцающий портал.              На столе, темным пятном на светлой скатерти, осталась лежать шкатулка. Деревянная, многоугольная, выточенная из темного красного дерева, она была испещрена причудливыми золотыми символами, которые словно пульсировали в такт нашему дыханию. Вэй Вэйж положил ладонь на ее крышку, и его пальцы сжались, будто прощаясь со старым другом.              — Множество квами были утеряны навсегда, однако, есть и те, кто остались, — его голос прозвучал как погребальный звон.              Все переглянулись. Взгляды, полные сожалений, тихой скорби и неизбежного принятия. Вэй Вэйж медленно, с торжественной серьезностью, открыл шкатулку. Множество отсеков, похожих, явили себя, и в каждом — либо лежал талисман, либо зияла пустота.              — На рассвете мы покинем Париж, — произнес Мастер, и эти слова окончательно приблизили миг разлуки.              Повисло молчание, густое и тягучее, как смола. Первой, кто набрался смелости его разорвать, была Аврора. Она подошла к шкатулке, и Вайзз опустился рядом с ней. Девушка сжала кулачок, ее костяшки побелели. Вайзз развернулся в воздухе и с тихим стуком коснулся своим панцирем ее пальцев. Глаза Авроры мгновенно наполнились слезами, но она не дала им скатиться.              — Спасибо… за все время, что мы провели вместе, Вайзз. Я никогда, слышишь, никогда тебя не забуду, — ее голос дрожал, но был твердым.              — Я благодарен судьбе, что смог быть твоим партнером, Аврора, — ответил квами черепахи, склоняясь в глубоком, уважительном поклоне.              — Я… отказываюсь от тебя, Вайзз, — произнесла Аврора, и в этих словах была вся боль мира.              Браслет черепахи меркнул, его магическое сияние угасло. Аврора, стараясь не смотреть, положила талисман на пустующее место в шкатулке, будто закрывая тяжелую главу своей жизни.              — Я не умею выражать эмоции достаточно ярко, однако, — Кагами обратилась к Лонггу, и в ее обычно стальном взгляде плескалась неподдельная нежность. — Мне будет тебя не хватать, дракон.              — Я рад, что сумел вернуться в руки истинного наследника, но дальнейшую судьбу талисмана лучше доверить Мастеру. Благословляю тебя, Кагами Цуруги. Пусть тебе и всем здесь присутствующим сопутствует удача в вашем пути, — его голос был подобен шелесту древних свитков.              — Лонгг, я отказываюсь от тебя.              Кагами и Лонгг поклонились друг другу одновременно будто два самурая, склонившие головы в знак величайшего уважения. Талисман дракона вспыхнул и бесшумно вернулся в свою ячейку.              — Полагаю, я неплохо провел время, — Феликс сложил руки на груди, глядя на Дуусу с напускным безразличием, которое не могло скрыть блеска в его глазах.              — Так нельзя разговаривать с мамой! — расхохоталась Дуусу, влетая в него и обвивая его шею пушистыми лапками в крепком объятии.              Феликс покраснел, но все же осторожно положил ладонь на спину квами.              — Было… познавательно узнать, кто я такой на самом деле, — произнес он почти шепотом, отвернувшись. — Дуусу, я отказываюсь от тебя.              — Навести свою старую маму как-нибудь. Пока, Аргос! — Дуусу взмахнула хвостом, и прежде чем исчезнуть, нежно ткнулась носом в его щеку.              Феликс, стараясь не смотреть, положил брошь в шкатулку. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной, тоскливый холодок.              — Эт-то… — Джулека поникла, перебирая край своей кофты. — Мы были знакомы не очень долго, но…              Триккс, словно солнечный зайчик, подлетел ближе к девушке и нежно потерся о ее щеку своим пушистым боком.              — Но это было замечательное время! — произнес квами, кладя свои крошечные лапки на ее пальцы.              Джулека быстро кивнула, смахивая предательскую слезинку.              — Спасибо, Триккс. За все.              — И тебе, Джул! Не вешай носик! Ты очень сильная!              — Триккс, я отказываюсь от тебя, — с легким надломом сказала Джулека, снимая кулон с теплого от тела места.              Лисий камень сверкнул в последний раз, когда Джул положила его обратно в прохладное ложе шкатулки. Я с тяжелым сердцем и легким смятением посмотрела на Луку. Тот молча кивнул мне, его взгляд был полон понимания и той же самой щемящей грусти. Он снял браслет, и Сасс, грациозный и таинственный, подплыл по воздуху ближе.              — Что же… — начал Лука, глядя на квами змеи. — Благодаря камню змеи я сумел спасти любовь всей своей жизни.              Я почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец.              — И еще немного этот мир, — с легкой ухмылкой добавил он. — Спасибо за все время, что мы провели вместе, Сасс. Хоть это и было недолго, а еще ты — невероятный обжора, но…              Сасс тихо хмыкнул, издав шипящий звук, полный глубочайшего удовольствия и мудрой снисходительности.              — И тебе спасибо, Висперион. Мы были… превосходной командой, — произнес квами змеи, и его голос был подобен шелесту песка о камень.              Лука быстро, почти по-юношески, кивнул, сжимая браслет в руке.              — Сасс, я отказываюсь от тебя.              Талисман змеи лег в свою ячейку, и его холодный блеск погас.              Я поджала губы, пытаясь совладать с накатывающей бурей эмоций. Было… невыразимо странно. Пусто. Я знала, что время прощаться настало, только вот… как подготовить к этому сердце?              — Моя королева.              Поллен мягко опустилась передо мной, ее крошечная головка склонилась, а в бездонных синих глазах, привычно веселых, теперь стояла целая вселенная опыта, прощаний и тихой печали. Маленькая квами, с которой мы прошли через огонь, воду, сейчас была воплощением спокойной мудрости. Сколько таких, как я, она знала за свою бесконечную жизнь? Для меня, смертной, это знакомство было поворотом судьбы. А для нее я была всего лишь еще одной хозяйкой в длинной-длинной череде. И от этой мысли на сердце становилось особенно горько.              — Я понимаю, о чем ты думаешь, — произнесла Поллен, и ее голосок прозвучал так же нежно. — Каждая моя королева и каждый мой король неизбежно достигали этой точки. Все они, каждый цветок, что расцветал под моим началом, — уникален. Твоя мудрость и решения, твои мысли… все это будет запечатлено в моей памяти, и когда-нибудь, однажды, поможет следующему правителю. Ты слышала их голоса, помнишь? Все те слова, что эхом раздавались в твоей голове, — это были мои воспоминания. Все они… мои друзья. И ты, Хлоя. Моя ослепительная, моя неподражаемая королева!              Я застыла, пронзенная этой речью до самой глубины души. Боль была острой и очищающей. Я смахнула предательские слезы и улыбнулась сквозь них, глядя на эту пушистую, бесстрашную пчелку. Что можно сказать в такой миг? Как выразить невыразимое? Впрочем…              — Спасибо, — просто и искренне сказала я, обнимая ее, чувствуя, как ее маленькое тельце вибрирует от сдерживаемых эмоций. — Спасибо тебе.              Малышка прижалась ко мне, и я чувствовала ту искрящуюся, живую энергию, что билась внутри нее. Сколько таких расставаний видела ее вечная жизнь? Она все еще умела так сильно переживать.              Я прикоснулась к броши, к той самой, что стала частью меня. Когда-то я хотела избавиться от талисмана. Однажды я потеряла его. Даже видела и чувствовала, что бывает, если талисман уничтожить. Но сейчас по-другому. Вот и все. Осталось только довершить начатое.              — Поллен, — начала я, мой голос мой был тих и ясен.              Легкое, знакомое тепло взвилось от кончиков пальцев, разливаясь по всему телу. Магия закружилась вокруг нас, как рой золотистых искр, давая в последний раз насладиться этим ослепительным, приятным танцем молний. Мы с Поллен видели один и тот же вихрь, кружащий вокруг. На моей руке вспыхнула и на мгновение отпечаталась в воздухе ярко-желтая примула — символ, навсегда запечатлевшийся в памяти пчелы еще одним бессмертным цветком.              — Я отказываюсь от тебя, — улыбнулась я, и в этой улыбке не было горечи, лишь бесконечная благодарность.              Энергия взорвалась тихим, сокровенным фейерверком. Она не обжигала, а была ласковой, теплой, свежей, улыбчивой. Так было нужно. Она была мягкой и пушистой, как сама квами, сжалась до размера крошечного горящего лепестка, затем легонько коснулась камня чудес и растворилась в нем, подарив ему прощальную вспышку. Я посмотрела на Поллен, держа в руках камень, который мне больше не принадлежал. Он был холодным, однако сверкал ярче, чем можно было вообразить.              — Я была счастлива быть твоей королевой, — улыбнулась я, кладя камень чудес пчелы в шкатулку, на его законное место.              Поллен снова прижалась ко мне, и на этот раз ее маленькое тельце слегка дрожало.              — Никто не знает, как обернется судьба, — прошептала она. — Быть может, однажды наши пути снова пересекутся. Навести свою старую пчелку как-нибудь.              В ее голосе слышалась хорошо скрываемая, но такая родная дрожь. И в этот миг я почувствовала не боль, а огромное, всеобъемлющее облегчение. Самый важный урок был усвоен. Самый долгий путь — пройден.              — Обязательно, Поллен, — прошептала я в ответ. — Обещаю.

***

      Глядя на россыпь огненного цветения в ночном небе, было невозможно сдержать нахлынувшие чувства. Время? Где-то около полуночи. Рождество вступало в свои владения, и весь Париж, казалось, выдохнул от наконец-то наступившего покоя. Не нужно было больше ни о чем беспокоиться, никого спасать, никого побеждать. Просто… жить. Я выспалась. Впервые за долгие дни сон был глубоким и без сновидений. Я хорошо поела, провела день в спокойной радости и…              …и проводила Вэй Вэйжа в аэропорт. Эта глава нашей жизни тихо и торжественно закрылась, переворачивая страницу.              — Смотри, — сзади, как будто возникший из самой рождественской ночи, подошел Лука и протянул мне бенгальский огонек.              Я улыбнулась, принимая в пальцы тонкую, искрящуюся палочку. Она трещала, рассыпая вокруг мерцающую пыль, и ее теплый огонек отражался в его глазах.              — Как там Феликс? — спросил Лука, заметив, как я убираю в карман телефон.              — Все хорошо. То лекарство, что дал Вэй Вэйж, помогло. Эмили уже приходит в себя, — я выдохнула, и с этим выдохом ушла последняя тень тревоги. Казалось, теперь уже точно все.              — Знаешь, что до сих пор не дает мне покоя? — внезапно спросил он, и в его голосе зазвучала знакомая нота загадочности.              — Что?              — Где все это время был маячок?              А. Точно. Я позволила себе настолько расслабиться, что просто… забыла. Позволила жизни взять верх над тайнами. Я покачала головой, передала Луке догорающий огонек и без слов ушла с балкона в комнату. Все это время ответ был так близко…              — Пойдем прогуляемся? — позвала я его, уже надевая пальто.              Лука не особо понял мой порыв, но спорить не стал. До Рождества оставались считанные минуты. Мы вышли на улицу, где воздух был густым от мороза и запаха мандаринов. Небо все еще разрывали яркие вспышки фейерверков, а даже в нашем тихом переулке слышался приглушенный гул веселья, смех и далекая музыка.              — Так в чем же загадка? — не выдержал Лука, когда я остановилась на маленькой, безлюдной площадке между спящими домами.              Я молчала. Из сумки я достала… его. Потрепанный, выцветший от времени дневник, облепленный нелепыми детскими наклейками и безвкусными, вырвиглазными пайетками. Лука подошел ближе, его брови сомкнулись в недоумении.              — Это…              — Мой дневник, — улыбнулась я, быстро пролистывая страницы.              Корявый детский почерк, страницы, испещренные слезами, злостью и отчаянием, мелькали перед глазами, сменяясь на ровные, уверенные строки новой меня. Я резко захлопнула обложку. Бросила его на землю, на идеально белый, нетронутый снег. А затем…              — Хлоя! — Лука инстинктивно бросился вперед, но я остановила его жестом, поднося зажигалку к уголку страницы.              Огонь с жадностью ухватился за бумагу, пожирая строки за строкой с ликующим треском. Он плясал, оранжевый и живой, пожирая все, что когда-то жгло меня изнутри. Я смотрела, как пламя превращает мою прошлую боль в пепел, и чувствовала не горечь, не ностальгию, а лишь одно — полное, всеобъемлющее удовлетворение.              — Значит, все это время… именно он был маячком? — тихо спросил Лука, глядя на горящую книгу.              Я лишь кивнула. Да. Та самая связь, что не дала нам кануть в забвение, что вырвала нас из рушащегося однажды мира. Второй шанс, позволивший мне вернуть воспоминания. Дневник, который я писала до того, как очнулась Клоринда. Не какой-то великий артефакт, а просто… мой дневник.              Он догорал, оставляя на снегу нелепое, черное, дымящееся пятно. Я улыбнулась. Да, так и должно было быть.              — Раз уж Рождество официально наступило… — Лука вывел меня из раздумий, и в его голосе зазвучала заговорщицкая нотка. — Я кое-что для тебя подготовил.              Я на секунду удивилась. За всем этим я и правда забыла, что часы уже пробили двенадцать.              — Пойдем.              Дом Луки был недалеко, и мы неспешно пошли по заснеженным улочкам, наши голоса сливались с тихим хрустом снега под ногами. Мы болтали о пустяках, смеялись, и тяжесть прошлого окончательно отпускала свои тиски. Да, много всего случилось. Много плохого, горького, темного…              Я украдкой посмотрела на Луку, на его профиль, освещенный гирляндами. И подумала: хорошего, все же, неизмеримо больше.              Перед своей дверью он вдруг замедлил шаг. В его движениях появилась тень неуверенности, он посмотрел на меня с каким-то странным вопросительным взглядом, затем быстрым движением вставил ключ в замок и распахнул дверь. Изнутри донесся какой-то шорох и легкий стук.              — Э-э-э-э… С Рождеством! И… с Днем рождения! — выпалил Лука, пропуская меня вперед.              И тут же из-за угла на меня выпорхнул маленький белоснежный комочек с восторженно виляющим хвостиком. Я застыла на пороге, не в силах вымолвить слово, глядя то на щенка, то на Луку.              — Что? — было все, что я смогла выдавить из себя.              — Ты же как-то обмолвилась, что всегда хотела собаку. Ну, я и подумал… У него пока нет имени, — смущенно произнес он, наблюдая за моей реакцией.              Щенок весело кружил у моих ног, тычась холодным носом в сапоги. Я медленно опустилась на колени и осторожно, будто боясь спугнуть это видение, подобрала малыша. Его шерстка была невероятно мягкой и пушистой, а маленькое сердечко отчаянно стучало у меня в ладонях.              — Какой же ты милый! — наконец рассмеялась я, прижимая его к себе и погружая пальцы в его теплый мех.              Малыш ответил восторженным визгом и принялся старательно вылизывать мне подбородок, отвечая на каждое почесывание безграничной благодарностью.              — Я спрашивал недавно, а ты так и не ответила, — снова заговорил Лука, присаживаясь на корточки рядом. — Что ты планируешь делать после получения аттестата?              Я поднялась, не выпуская щенка из рук, и подошла к нему ближе.              — Я собиралась уехать из Парижа. Сразу, в день окончания школы, — сказала я, видя, как в его глазах мелькнула и погасла тень тревоги.              Я посмотрела на маленькое существо, которое не могло усидеть на месте от переполнявшей его радости. Он тыкался мне в шею, скулил и снова вилял хвостом.              — Но ты правда думаешь, что теперь у меня есть причины это делать? — тихо спросила я, и моя улыбка стала беззаботной и легкой, какой не была очень давно.              Лука просиял, словно на него вылили целое ведро солнечного света.              — Значит…              — Я остаюсь. Конечно же, я остаюсь, — ответила я, и это было самым простым и самым верным решением в моей жизни.              Лука счастливо улыбнулся и потрепал щенка по голове, словно именно этот пушистый комок был главным переговорщиком.              — Я… написал для тебя песню. Послушаешь?       — Песню? Для меня? — я не могла скрыть удивления.       — Да. Я начал писать ее давно, но из-за всех этих происшествий… решил поздравить тебя в правильную дату.       — Конечно! Это потрясающе!              Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько нежности, что щенок на ее фоне казался просто очаровательным предлогом.              — А, кстати… как ты его назовешь?              Я подняла щенка повыше, чтобы встретиться с ним взглядом. Он смешно сморщил мокрый носик и издал короткий, счастливый вздох.              — Шанс. Его зовут Шанс.