Навсегда и навечно

Доктор нервно перебирает бумаги на столе, старательно избегая моего взгляда — он раз за разом просматривает одни и те же копии анамнеза и разных видов обследований, хотя мы оба знаем, что там не найдется ничего нового. Сложив руки на коленях, я прикрываю глаза и уже по привычке пытаюсь залезть в далекие уголки своей памяти. Я представляю, как разбиваю огромный сейф тяжелым ломом, и мысленно убеждаю себя в том, что это реально — просто стоит приложить немного больше усилий. Грубый металлический ящик никак не поддается, и моя голова начинает кипеть от напряжения. Доктор отрывает взгляд от бумаг и замечает перемену в моем состоянии. — Бернадетт… — он вздыхает и пальцем поправляет очки на переносице, а затем двигает ко мне стакан воды с лимоном. — Я вам уже говорил — так вы ничего не добьетесь. Легко ему говорить. Я залпом выпиваю воду и с грохотом возвращаю стакан на место. Доктор морщится от резкого звука и выпрямляется в своем кресле. — Не забывайте — вам нужен триггер. Что-то такое, что вызовет ассоциации и потянет за собой воспоминания. Или хотя бы их обрывки, — он мягко улыбается мне и продолжает. — Вспомните историю с кошкой. Благодаря кошке вы вспомнили мужчину, вашего вероятного возлюбленного… Он замолкает и на секунду поворачивает голову к окну, из которого виднеются ярко-зеленые кроны деревьев, а затем снова обращается ко мне: — Живите свою жизнь. Как есть. Как получается. Мы с вами делаем все возможное, чтобы вернуть вашу прежнюю жизнь, но, сами видите, на это потребуется больше времени, чем я рассчитывал. Я молча киваю и поднимаюсь со стула, крепко сжимая в руках ремешок сумочки. — К сожалению, ваш случай поистине уникальный, — заключает доктор, когда я оказываюсь у двери. — Но мы будем бороться. Я снова киваю ему, пытаясь выдавить подобие улыбки, и выхожу в коридор. Там, у стенки, в кресле расположилась симпатичная женщина. Заметив, что я покидаю кабинет, она резко поднимается со своего места, роняя на пол тоненькую папку, до отказа забитую всевозможными бумагами. — Ох… — раздосадованно вздыхает она и неловко присаживается на корточки. Я надеваю сумку на плечо и тоже присаживаюсь, чтобы ей помочь. Мне удается собрать несколько листов, когда мой взгляд цепляется за диагноз в углу одного из документов — транзиторная ретроградная амнезия. Я поднимаю голову и смотрю, как женщина, пытаясь упорядочить свои записи, чертыхается по-французски. — Возьмите, — я протягиваю ей неровную стопку, и мы встречаемся взглядами. В её темных глазах блестят слезы, и она всхлипывает. Я понимаю её — когда твоя жизнь похожа на бесконечный ночной кошмар, любая мелочь способна вывести себя из равновесия. Ненавижу это. — Здесь нет и четверти моей жизни, — неожиданно признается она. — Всё это… просто пустая макулатура. Лучше бы я умерла! Я не нахожу что ответить, и чувствую, как у меня начинают дрожать колени. — Я никто. Просто организм, сброшенный до заводских настроек! — выпаливает она и тут же прижимает руки ко рту, словно испугавшись своих собственных слов. Я медленно поднимаюсь, чтобы удержать равновесие, но это не помогает. Я чувствую, как дрожь бежит вверх и застревает колючим клубком где-то в груди. — Я понимаю, — выдыхаю. — Я тоже…такая. Я держусь за ручку своей сумки, словно она способна удержать меня от падения, и пытаюсь не заплакать. Жесткое, но правдивое признание впивается в мое сердце стеклянными осколками, и хоть я и пытаюсь гнать подобные мысли, но они все равно никуда не деваются — они всегда здесь, просто сокрыты толстым слоем иллюзий. Женщина тоже поднимается, прижимая к себе злополучную папку одной рукой, а другой утирая слезы. — Забыть — значит умереть. Я, настоящая я, погибла в той аварии, о которой тоже не помню. Теперь меня нет. Есть только это, — она кивает на свое очертание на глянцевой кафельной стене и, коротко поблагодарив меня за помощь, спешит в кабинет. Я остаюсь стоять, пялясь в никуда. Услышанное крутится в моей голове, бьется, как загнанный зверек в клетке, и мне хочется кричать — выпустить его наружу, погнать прочь и отпустить ту боль, которая капля за каплей разъедает и без того мою покалеченную душу. — Мадам? — слева от меня появляется медсестра и берет меня за предплечье. — Вам плохо? Я иступлено мотаю головой и медсестра отпускает меня. — Я в норме, — отвечаю. — Наверное.

***

Вечером того же дня Доминик приглашает меня прогуляться. Доминик — кто-то вроде моего молодого человека, хотя я не особо об этом задумываюсь. Мы вместе работаем в журнале, ходим на обед и гуляем в красивых местах. Он в курсе моей ситуации, и с первого дня нашего знакомства всячески старается меня поддержать. Я знаю, что нравлюсь ему, но, к большому облегчению, он на меня не напирает. Я рада, что в моей новой жизни есть человек, которому я могу довериться, хотя делиться с ним воспоминанием о том светловолосом мужчине я не стала. Мне так и не удалось вспомнить, кто он для меня, но что-то мне подсказывает, что я очень любила его. Порой он снится мне — туманный и размытый, и я пытаюсь схватить его за руку, но его силуэт тает и просыпается меж пальцев. «Кто ты? Как тебя зовут?» — кричу я, в надежде, что он отзовется, но мужчина только улыбается мне в ответ. Может быть, я и сейчас его люблю? — Добрый вечер, — Доминик мягко целует мою руку и протягивает картонную подставку с двумя стаканчиками кофе. Я достаю один стакан и улыбаюсь Доминику. — Спасибо, — за очаровательной улыбкой я пытаюсь скрыть свое разбитое состояние, и это не ускользает от Доминика. Он берет меня под руку и мы идем от моего дома прямиком к центральным улицам. — Как прошел визит к доктору? Вижу, что ты чем-то обеспокоена. Я на мгновение поджимаю губы, как будто подбираю слова, но выдаю привычное: — Все как всегда. Ухудшений нет, как и улучшений. Доминика такой ответ не устраивает, но он очевидно решает не допрашивать меня, и мы продолжаем свою прогулку по вечернему городу, болтая на отвлеченные темы о работе, музыке и книге, которую я прочла в прошлом месяце. Около девяти вечера ноги приводят нас в небольшой ресторанчик. Мы занимаем столик в середине зала, и я замечаю сцену с музыкантами. Они проверяют инструменты, тихо переговариваясь между собой, и не спешат начать выступление. Официант приносит нам меню, и я переключаю внимание на список блюд. Цены здесь немаленькие, и я невесело отмечаю, что один такой ужин равен нескольким походам в супермаркет. Доминик говорит, чтобы я не беспокоилась — он все оплатит, и заказывает нам красное вино. Официант перечисляет сегодняшние особые блюда, и я выбираю то, что звучит наименее замысловато, после чего поворачиваю голову в сторону сцены. Отчего-то мне не терпится послушать выступление. Когда музыканты начинают играть, первым делом я слышу скрипку. Под приглушенный шум разговоров и звон бокалов её трепетные звуки поначалу звучат тихо и несмело, словно застенчивый шепот, а затем становятся сильнее и резче, и я задерживаю дыхание. Я осторожно кладу приборы на тарелку, и Доминик, пользуясь моментом, тут же берет меня за руку. Я невольно прикрываю глаза и ловлю себя на мысли, что я знаю кого-то, кто умеет играть на скрипке. Кто-то очень близкий. Это открытие будоражит меня, и я начинаю подбирать образы: мужчина, женщина, сестра, отец, друг… Триггер. Мне нужен чертов триггер. На ум не приходит никто конкретный. Я слышу музыку и чувствую себя особенной, но не более. Скрипка плачет, надрываясь, и я ощущаю, как каждая нота вибрирует в воздухе, будто прикосновение к неведомой реальности. Но эта реальность ускользает от меня, когда музыка неожиданно прекращается и музыканты кланяются публике. Доминик отпускает мою руку и громко хлопает, а я чувствую себя так, словно меня только что обокрали.

***

Утром я встаю рано — спать больше не хочется, и я раскрываю шторы, впуская горячие солнечные лучи в свою маленькую квартирку. Вещей у меня мало — только самое необходимое, отчего мое жилище больше похоже на гостиничный номер или больничную палату. Обычно я заставляю себя думать, что это временно — скоро мне удастся найти себя в своей же голове и вернуться домой, хотя, после вчерашнего я начинаю в этом сомневаться. Мое лечение стоит на одном месте и, несмотря на утешения доктора, вряд ли сделает резкий рывок в ближайшее время. В субботу делать ничего не хочется, но еще больше мне не хочется оставаться наедине со своими мыслями, которые обещают бередить мой разум до поздней ночи. Приведя себя в порядок, выхожу на улицу, чтобы прогуляться и сходить за покупками на следующую неделю. Погода как никогда радует — наконец, после нескольких недель затяжных холодных дождей, в Париж пришла настоящая весна, принеся за собой зеленеющие сады и сладковатый теплый воздух. Я, оказывается, очень люблю такое время года и с удовольствием подставляю лицо приятному ветерку. Людей пока не очень много — уставшие горожане и туристы отсыпаются после насыщенной пятницы. Город неспешно просыпается. Обогнув несколько офисных зданий, я оказываюсь на улице, полной магазинов и различных забегаловок. Далее я упираюсь в барахолку — она занимает почти целый квартал, так что здесь можно бродить часами, подбирая что-то для дома или рассматривая диковинные предметы. Каждый раз приходя сюда, ловлю себя на мысли, что знаю название и предназначение практически для всего. Наверное, я была очень образованная и начитанная, может быть, даже работала в музее? Я задерживаюсь у столов с украшениями. Заколки, браслеты, серьги разных стилей и эпох — от всей красоты захватывает дух. Наверняка у каждой такой вещи есть своя история, которую нам так и не доведется узнать. Я отмечаю, что нужно будет как-нибудь написать об этом статью, и двигаюсь вперед вдоль длинных столов. Мое внимание привлекают несколько картонных коробок, одна из которых обклеена всевозможными вырезками из журналов, марками и наклейками. На фоне богатых стеллажей с украшениями эти коробки выглядят нелепо, и я спрашиваю у молоденькой продавщицы, что в них лежит. — Не знаю, я не успела их перебрать, — девушка пожимает плечами и подвигает ко мне обклеенную коробку. — Эту мне мама отдала вчера вечером. Она много лет сдает квартиру, и жильцы частенько что-то забывают. Одна из последних квартиранток уехала почти год назад, не попрощавшись, даже вещи не забрала. Мама её искала-искала — не нашла. Одежду раздали нуждающимся, а остальное… Но я уже её не слушаю. Подцепив крышку ногтями, открываю коробку. В ней лежат аккуратно сложенные шкатулки, свертки и конверты. Я беру сверху самый маленький сверток и нахожу в нем деревянную самодельную фигурку кошки. Отчего-то я тут же чувствую небольшую слабость, но не обращаю на это внимание. Я рассматриваю фигурку, и мои губы сами растягиваются в глупой улыбке. Кошка очень милая и смешная, и мне сразу хочется оставить её себе. Отложив кошку в сторону, я на секунду жмурюсь от нахлынувшей головной боли, и тяну один из конвертов. В кончиках пальцев неприятно покалывает, но я без труда отклеиваю кусочек скотча и достаю несколько черно-белых фотографий. Мое сердце пропускает удар и падает куда-то вниз, когда я вижу на фотографии себя — такую же, как и сейчас, только в другой одежде. И его. Светлые волосы, добрая улыбка. Мы обнимаемся, сидя на диване у однотонной стены. Воздух в легких заканчивается, а к глазам подступают горячие слезы. В ушах звенит. Я едва могу поверить в то, что вижу, и лихорадочно пересматриваю все фотографии. На каждой изображены мы. Он и я. — Мадам, все хорошо? — спрашивает продавец, вырывая меня из наваждения. Я медленно моргаю, словно отхожу от тяжелого сна, и перевожу размытый взгляд на девушку. — Я… — у меня не получается подобрать ни слова. — Я… возьму её… Эту коробку, ладно? Я быстро прячу все фотографии обратно в конверт и бросаю его в коробку вместе с деревянной кошкой, а затем лезу в сумочку за кошельком. Грудь сдавливает от накатившего напряжения, и я пытаюсь выдохнуть. Кажется, что еще мгновение — и весь мир схлопнется. Я достаю новенькие двадцать евро и дрожащей рукой протягиваю их продавцу. Она, недоумевая, смотрит то на меня, то на коробку, но принимает купюру и еще раз спрашивает: — Все хорошо? Выглядите… бледной. — Да-да, — рассеяно бросаю я, накрывая коробку крышкой. — Да… Я больше ничего не вижу. Схватив коробку, я прижимаю её к себе и со всех ног несусь прочь, не разбирая дороги. Только через несколько минут я останавливаюсь на пешеходном переходе и жду, пока загорится зеленый. Перебегая дорогу, решаю свернуть в ближайший к дому парк. К счастью, он такой же пустынный, как и прилегающие к нему улицы. Я торопливо пересекаю широкие аллейки и падаю на любимую скамейку в тени большого цветущего дерева. Я снимаю крышку, и меня тут же бросает в дрожь. Смахнув накатившие за секунду слезы рукавом блузки, я снова достаю все снимки и пересматриваю их, чтобы удостовериться, что не брежу. Вот он — знакомый незнакомец из моих снов, и я вместе с ним. У меня щемит сердце. Мне кажется, что оно остановится от переизбытка чувств. Слезы градом катятся по щекам, а голова трещит от ужасной боли. Я вдыхаю и выдыхаю, и из груди рвется стон. Я переворачиваю фотографии и сквозь застилающие слезы пытаюсь найти какие-то подписи. На обороте одной из них красивым почерком выведено: Frau Theodora und Herr Friedrich Blumhagen Für immer und ewig 1924 На фото мы сидим на полянке у озера, куда, по-видимому, пришли на пикник. Я — Теодора, он — Фридрих. Мне хочется улыбнуться такой находке, но вместо этого сводит от резкой фантомной боли. — Навсегда и навечно, — тихо читаю я и, прижав фото к груди, позволяю себе заплакать в голос. Мысль о том, с чем мне еще предстоит разобраться, одновременно обнадеживающая и кошмарно пугающая. Я делаю еще один глубокий вдох и опять разражаюсь слезами. Я здесь. И я не забуду.