Годовщина

Кашин смотрит хмуро на человека напротив. По привычке поправляет руками чёлку. Со вздохом трёт темные мешки под глазами, что не помогает избавиться от тянущего какую неделю недосыпа. Он скалится, чтобы хоть как-то разнообразить застывшую маску похуизма на лице. Зеркало скалится ему в ответ. Кашин благодарит мать-природу и мать биологическую, что те дали ему явный светлый. Многолетняя прическа слишком напоминала его прическу. Кашин не был уверен в твердости своей психики, если бы в один прекрасный день на него с зеркала глянул бы бывший друг. Но родной цвет волос не давал фантазии развиться дальше. Руслан играл. Его лицо — образ, применяющий на себя сотни масок для фотосессий альбомов и мерча, естественно. Только вот Кашин смыть грим в отличии от Руслана не мог. И вообще никакого отношения к Руслану не имел. Они ведь не друзья даже, может, и не были ими никогда. Так почему в пустой засранной комнате тянет давним одеколоном Руслана? Они не общались год, успешно игнорируя друг друга. Но именно в этот месяц произошла эта ссора с непредсказуемыми последствиями. Кашин успокаивал себя, мол, снизойдёт Руслан со своего трона высокомерия — тогда и помирятся. Но, кажется, на такой же высоте восседал он сам. Похуй, ведь сейчас он валялся где-то под ногами у других людей. Но гордость продолжала жечь душу, хотя гореть было уже нечему. Кашину тошно. Квартира не проветривалась неделями, неудивительно, что он умудрился заболеть. Съёмки, стримы и прочие мероприятия были перенесены. Нельзя сказать, что это не принесло мрачного удовлетворения. Ледяной воздух бьёт по щекам и Данила закашливается. Тонкий запах одеколона пропадает. Кружится голова — Кашин хватается за оконную раму и высовывается из окна наполовину. Машина уже ждёт у подъезда и он чуть было не шагает из окна, ведь так кажется быстрее. У него все хорошо, и сегодня это нужно отпраздновать. Горло сухое и периодически горит огнем. Хочется все время сглатывать, ведь половина влитой баночки спрея уже не помогает. Глоток энергетика жжет кислотой корень языка. Кашин хрипит, прокашливается и хрипит уже более понятно. Машина пахнет дорогой кожей и ароматизатором «ёлочка». Водитель что-то невнятно отвечает и трогается. Кашин болезненно трёт лицо, пытаясь раскрыть глаза шире и не отрубиться на заднем сидении. Взгляд ловит что-то нездоровое и неправильное. Знакомая стрижка, цвет волос. Даже толстовка та же — Кашин ни с чем не спутает этот мерч. Водитель странно косится на него через зеркало. Ничего не отвечает на выдавленное: «Ты...». Глаза спешно светлеют. Данила щурится и шумно выдыхает. За рулём не Руслан. Стрижка похожа, но одежда... Как ее вообще можно спутать? Кашин почти вываливается из машины, с раздражением подметив, что его рассеянное внимание и бессонница вновь сыграли с ним злую шутку — точка на карте была отмечена неверно и до места назначения ещё пара-тройка кварталов. Грязные ругательства не исправили ситуацию, но зато он уверенно ступил ногой в глубокую лужу, проломив лед. Недавний первый снег не продержался долго, и только пару дней назад ударил какой-никакой мороз. Ветер пробирал до костей, когда Кашин плелся по разъезженной дороге, по краям которой собрался грязный мокрый снег. Кеды давно потеряли свой чистый белый, а накинутая наспех куртка только охлаждала ещё сильней. Узкие дворы воровали свет. Небо было цвета снега — такое же серо-бурое и грязное. Мокрые стены домов опасно нависали, грозясь коснуться чистой куртки своей шершавой поверхностью. Скупые детские площадки привлекали своей беднотой и старостью. Возле одной из них Данила останавливается отдышаться. Примечает сидящего у ржавой горки кота и невольно меняет маршрут. Кот жмется к его руке, но ласкается сдержанно, не давая лишних надежд. Чёрная шерсть была неоднородной, тело — худым, но шею стягивал ошейник. Кашин гладит животное, второй рукой отвечает на пару звонков. Знакомые пугаются его охрипшего голоса и ещё больше удивляются, что Кашин решил куда-то выйти. Он был прикован к постели несколько недель и не изъявлял ни единого желания покидать насиженное место. Странная отчуждённость не была чем-то новым, но Данила пресекал все попытки разобраться в его состоянии. Качель скрипит слабо и только сейчас Кашин обращает на нее внимание. Поморгав глазами, он вглядывается в потёмки двора. В ушах будто помехами шумит дорога, находящаяся отсюда в паре домов. На качелях медленно раскачивается, издавая противный скрип, парень. Взгляд в пустоту исподлобья, козырек черной кепки повернут назад, куртка распахнута, кожа голых коленей фонарями светит в темноте. Рядом бездумно раскачивается из стороны в сторону, удерживаясь руками за опоры, какая-то девушка. Они негромко переговариваются, сливаясь с фоновым шумом машин. Кашин долго жмурится, жмурится до слез. Снизу кот ныряет в протянутую руку, поднимаясь на задние лапы. Тихое пение низкой вибрацией отдается в исхудавших боках. Но руки незнакомого парня чистые, на них нет черных полос, складывающихся в цельный рисунок. Кашин останавливает себя. Выпускает чужую руку. Перестает кричать несвязный бред и просто поворачивается и уходит от парочки, недоуменно и немного зло смотрящей ему вслед. Теперь его ощутимо качает. Ног он давно не чувствует, способность говорить теряется с каждой секундой. Щеки горят нездоровым огнем на бледном лице, глаза — блеском. Вопреки всему Кашин расстёгивает куртку и ослабляет давление на горло. Дышать и правда становится легче. Вечерний холод греет лучше, чем искусственный полиэстер. Кашин, наконец, тащится по оживленной улице. На горизонте горит неоном знакомая вывеска. Сердце напоминает о себе, ускоряясь, даря короткое тепло в районе груди. Данила кашляет в кулак, громче обычного. И спешит к ранее любимому месту. Излюбленный ресторан переполнен людьми. Разминувшись с веселящейся уходящей группой, Кашин с трудом отыскивает свободный столик. Раньше он бывал здесь часто. Отдыхал с друзьями или обедал в перерывах между съемками, думал над сценарием, текстом песни или сидел напротив какой-нибудь девушки, ведь внезапно подумал об обустройстве личной жизни. Ресторан запомнился ненавязчивой музыкой, приятной атмосферой, вкусной едой и противоречиями. Он ассоциировался со стабильностью и несерьезностью одновременно. Кашин ловит на себе взгляды персонала. Ему они кажутся знакомыми, или знакомой кажется та компания, покинувшая ресторан минуту назад. Он не снимает куртку — его странно колотит от холода. Щеки по ощущениям, наоборот, теплеют. Лишь губы, исполосованные сухими бороздами, кажутся неживыми. Кашин оплачивает заказ сразу, кажется, на этом настояла официантка. Лента новостей усыпляет, за час его ночных похождений не произошло ничего нового. Дыхание перекрывает знакомый запах. Данила специально не дышит, но надолго его не хватает — кашляет снова. И только потом замечает, что за столом он не один. Знакомая стрижка. Незнакомые очки. Чёрная худи с белыми черепами и надписями. Чужие глаза. Нет, Кашин не поведется на очередную игру разума. Он кивает официантке, так вовремя поднесшей еду и равнодушно принимается есть. В животе скручивается узел, грозясь вытолкнуть пищу обратно. Взгляд тяжёлый и давящий, некомфортный. Надоедает быстро. Кажется, его носитель ждать не любит. Говорит о чем-то надломленно, срываясь периодически на искреннюю эмоциональность. У Кашина — вата в ушах, только стук сердца слышится отчётливо. Данила давится едой, закрывает рот рукой и прокашливается. Когда поднимает глаза, в него летит острая фраза: «...и для чего ты сюда притащился, если говорить не хочешь?» Кашин смотрит внимательно, с трудом фокусируя взгляд. Размыкает сухие губы и выдавливает что-то ребяческое, переводя стрелки: «А ты?» Но прием работает и Руслан тушуется. Фыркает как-то зло и отворачивается, прячет руки в длинные рукава толстовки и молчит. Кашин качает головой заторможенно и откладывает столовые приборы. Чужая короткая челка неровно разбросана по лбу. Очки слезли на кончик носа, оставив следы на переносице. Черные линии знакомых татуировок виднелись на шее. Руслан отражает его взгляд с какой-то усталостью. «Со своими сидел, они разошлись уже. Тебя увидел полуживого. Один здесь?» Кашин по инерции сильнее сжал подол куртки. Глаза не раскрывались шире, выдавая неполный обзор. Приглушённый свет убаюкивал, в противовес этому громко отбивало ритм сердце. Кашин игнорирует вопрос, заражаясь чужой усталостью. Они не общались год. После каждодневных встреч они легко порвали, только лишь бросив друг друга в черный список. Кажется, что перед ним сидит другой человек, с изменившимися взглядами и ценностями. Данила не поддерживал Руслана при выпуске новых песен — они больше не собирались компанией, чтобы отпраздновать это событие; не общался со знакомыми со стороны Руслана; не был рядом, когда тому было по каким-то причинам не хорошо. За это хотелось корить себя и одновременно защищать. Ведь ответной поддержки не было тоже. Кулаки сжимаются невольно. Глаза напротив смотрят исподлобья. Они такие же темные и глубокие. Нет и шанса прочесть, что скрыто на дне, хотя подтексты меняются быстрее, чем его вкусы в алкоголе. Осознание упущенных возможностей сильней обычного ударило в виски. Прошло столько времени — а все из-за чего? Это игра? Проверка, чьи гордость и принципы выдержат дольше? Так вот нет этому конца. Кажется, они уже доказали, что способны восхитительно жить друг без друга. Данила был готов делать вид, что все хорошо. Но не был готов, что это приведет к таким последствиям. Что чужая воля окажется на удивление сильной. И зря. Перед глазами, как назло, вертелись их нереализованные планы. Треки, туры, знакомства, люди. А ещё близость, запретная близость, подразумеваемая многочисленными короткими взглядами и слишком явными оголенными эмоциями. Интимность в понимании друг друга, шаг за шагом, уступка за уступкой, и... Мелкая ссора с грязными словами, в пух и прах разорвавшая сплетенную ткань доверия. Кажется, вместе они были готовы бросить вызов всему миру. Но желанного "дальше" больше не наступило. Не наступило спустя дни, недели, месяца. И Кашин начал забывать. Успокаивать себя и кормить неприступную гордость. Работать и перерабатывать, исключив сон из списка важных дел. Иммунитет улетел к чертям, сначала сдали нервы, потом настигла болезнь. Если раньше он справился бы с ней за пару дней, то сейчас битва растянулась на недели. Но в этот день оставаться в осточертевшей квартире было особенно противно. «Мы так все и забудем, да?» Настоящий Руслан не смотрит на него. Смотрит куда-то в центр зала, заглядывается и не спешит получить ответ. Внезапные вспышки эмоций, успешно игнорируемые Данилой, вымотали его. «Блять, ну пиздец все это. Честно тебе говорю. Как и тогда говорил» «Как и тогда говорил хуйню?» Вскипает Данила. Горло неприятно жжет, голос ниже на пару тонов, но он игнорирует неудобства и продолжает раскручивать. «Ты говоришь, потом, блять, думаешь. Я не беру в расчет твоих странных знакомых, лишь тебя. Тогда я только высказывал свое мнение, а ты взвился, как бешеный» «Потому что я, блять, сам выбираю, с кем общаться. Не выношу, когда люди лезут ко мне со своими советами, думая, что смогут сыграть мою мать» Руслан со злой обидой выплёвывает накопившийся яд. Кашин откидывается на диван. Разочарованно и озлобленно. Но в груди играют переливами эмоции, темные и тяжёлые, но напоминающие, что он ещё жив. Однако странный момент давил тупым концом в солнечное сплетение. «Сейчас ты-то подбираешь слова, не? Тогда что не так было? Говорил ты гораздо жёстче» И больнее. Руслан молчит. Сжимает зубы и молчит. Кашин разрывается между желанием уйти и никогда больше сюда не возвращаться, и желанием нарушить тишину первым. Горечь заразила легкие и каждый вздох вызывал тянущее чувство потерянности, своей бесполезности и чего-то неотвратимого. Кашин дышал ртом, что ещё хуже сказывалось на горле. Тело медленно становилось неподатливым, будто покрываясь ватой изнутри. Ледяные пальцы ощутимо дрожали, он сцепил их в замок, но, кажется, это не помогло. Куртка не спасала от пронзающего холода — и как только девушки сидят здесь в вечерних платьях? В виски ритмично били молоточки. Состояние ухудшалось, кажется, пора вызывать такси. Кашин не притронулся к телефону. Хотелось гулять ещё. «Потому что я, сука, не думал что настолько дорогой мне человек так легко сможет от меня отказаться!» Кашин смотрит удивлённо, смотрит в слезящиеся, покрасневшие глаза, на болезненно изломленные брови и не верит. Кажется, все изумление написано у него на лице. Руслан криво усмехается и вытирает нос рукавом. Пытается успокоиться, запрокидывает голову, часто моргает. «Блять и нахуй я вообще рот раскрыл. Надо было одного тебя оставить. Но, блять, подошёл ведь! Ещё и полное игнорирование терпел. Я ведь столько раз тебя тогда провоцировал невольно, сам потом понял. Я, блять, ещё и думал обо всем этом дохуя. Думал, если компанию сменю, то и интересы автоматически поменяются. Твою ж... Как же я тобой одержим был» Теперь молчит Кашин. Следит за руками, трущими остервенело лицо. За взглядами украдкой. За тяжёлыми вздохами и искривлёнными губами. Руслан устаёт мучиться. Тянется пальцами и бессвязно тыкается в чужой лоб. Ерошит челку, спускаться к переносице, фалангой мажет скулу. Машинально двигается к губам, ногтем большого пальца почти режет иссушенную обветренную кожу. Задерживается застывшим взглядом на глазах, склоняет вопросительно голову, не отнимая руки. Кашину кажется, что это игры его воспалённого рассудка. В чужих движениях читается последнее прощание, несвойственное отчаяние и выгоревшая, избитая и изломленная искренность. Ведь потом — мир взорвется, реальность растворится, а солнце сожжёт остатки. И наступит глухая пустота. Окончательная, такая же холодная, как воздух в этом ресторане. Может, ещё холодней, Данила не знает и не хочет предполагать. Дрожь проходится по телу, зажим рук уже не помогает ее скрыть. Руслан хмурится, опускает руку на чужие сцепленные пальцы и замечает: «Да ты больной весь» Без спроса запускает пальцы в волосы, приложив ладонь ко лбу. «Горишь. Неужели не чувствуешь?» Данила отрицательно качает головой. Потом задумывается и всё-таки кивает. Руслан чуть усмехается, потеряно и недоверчиво. В глазах бьется странная тревога. Кашин склоняется над столом и Руслан привстает тоже, чтобы расслышать. Голос его не слушается, ноги не держат, а болезненное дыхание обдает жаром. Лишь шепот становится более-менее вразумительным. «Прости меня тоже. Мы сможем... Попробовать ещё раз?» Руслан резко отстраняется, смотря сверху вниз на Данилу, которому и голову-то тяжело удерживать в ровном положении. Кашин давно не горел, лишь тлел на остатках выдрессированной воли. Похожее отражение он видел во внимательных глазах напротив. Кажется, они давно потухли, потухли после месяца ссоры, когда каждый из них понял, что никто не намерен извиняться и возрождать общение. Имитация полноценной жизни могла бы перестать быть имитацией, пройди ещё около двух лет. Но именно сегодня Даниле приспичило покинуть квартиру, чтобы справить его личный красный день календаря. «Блять. Думал не доживу до этого дня. Умеешь удивлять. Но мы с тобой ещё поговорим. Только не откинься, пока тебя в больничку везу, слышишь?» Кашин устало откинулся обратно на диван. «А я не думал, что встречу тебя настоящего» «Ты о чем? Плохо дело, если бредишь...» Не отрываясь от телефона, пробормотал Руслан, что-то часто строча. Шумно дыша, Кашин сбросил куртку — стало неимоверно жарко. Руслан, кажется, подскочил ближе, кажется, спрашивал о самочувствии, кажется, тряс за плечи, выбивая ответ. Кашин вспомнил черного кота с улицы. Дорогое такси, которое увезло его в лабиринт дворов. Скрипящие качели, установленные ещё до второй мировой. А ещё — свое полное отчаяние и твердое желание окончательно похоронить дружбу в ресторане, который значил слишком многое для них двоих. Кашин клюет Тушенцова куда-то в висок, когда тот усердно натягивает на него куртку. Схватывает пару ругательств от смутившегося друга, пока тот тащит его на выход. Машина пахнет дорогой кожей и ароматизатором «ёлочка». Но в этот раз сюда примешивается сохранившийся запах одеколона Руслана. Такой явный и все ещё знакомый. Но в этот раз он не вызывает раздражения или тревоги. И больше не вызовет уже никогда.