Павлик летом восемьдесят шестого

— …и когда солнце наконец погаснет, мы умрём не от холода, а от темноты. — Чего? — я заворочился на жёстких досках и нехотя разлепил глаза. Тогда боль в спине меня еще не беспокоила. Сумерки уже тронули верхушки деревьев, начинало ощутимо холодать — лето еще не наступило. Павлик надулся и поднялся на локтях. — Ну, я тебе тут о важных вещах говорю, между прочим, а ты дрыхнешь. В детстве, еще в начале восьмидесятых, Павлик Андрейчук был моим лучшим другом. Учились мы в одном классе и были там, что называется, против всех. Причиной тому, если задуматься, вероятно, был сам Павлик — глубоко маргинальный элемент, как он сам любил себя называть, дабы непременно придать драматизма и веса своему тривиальному бытию. На деле, из примечательного в нем было, пожалуй, то, что он был тощим, слабеньким и вечно больным, да и, кроме прочего, чтобы не соврать, еще и немного дурным на голову. За ним нехорошим шлейфом тянулась слава жуткого зазнайки, хотя по-моему он только и был, что немного вредный, и то как-то очень по-доброму. Его королевскую сдержанность взрослые часто по ошибке принимали за стеснение, учился он как всякий не в меру умный и в меру старательный, за что вполне мог сойти за заучку, а за дурацкие очки с толстыми стёклами среди мальчишек нашего класса Павлик был известен исключительно под говорящей неизысканной кличкой «Лупа». В общем, в глазах общественности портрет был крайне скупой и неточный, но лично Павлика это так или иначе не беспокоило. В активных играх он, понятное дело, не участвовал, что окончательно отрезало ему путь в любое приличное мальчуговое общество — вот и ходил он как неприкаянный, незаметный. Он вообще какой-то весь был будто бы бумажный — легко мнущийся и вечно сносимый ветром, светленький такой, как цыплёнок, почти что белый. И не то чтобы над ним издевались, но и жаловали без восторга. Не принимали. И, наверное, среди этого безразличного большинства мог вполне оказаться и я, так как сам всегда являл собой мальчишку обыкновенного и заурядного, но к моему счастью с Павликом мы как-то спелись. В первом классе за одну парту сели и вроде как боком склеились. Ну, или, если сказать точнее, приклеился к нему скорее я — таким интересным он мне тогда показался, а сам Павлик вообще по натуре был огромным индивидуалом и в своем существе сильнее всего ценил независимость и автономность от обывательского большинства. Считал ли он себя добровольным отшельником, или великомученным изгоем, не утратившим человеческого достоинства, мне доподле неизвестно. И может, во всем мире Павлика таким видел только я, но почему-то мне казалось, что в нем есть что-то очень особенное. И это «что-то» я сам, простой и среднестатистический, от чего-то считал нужным беречь. Сейчас сложно даже сформулировать, но тогда мне почему-то казалось, что если кто-то из нас и полетит в космос, если кто-то и станет великим писателем, выдающимся инженером, или врачом — это наверняка будет он. Павлик. В моем видении мира Павлик был предназначен для великих дел, я просто пока не знал, каких. Я промычал и перевалился на другой бок. Павлик иногда во вкус входил, и текли из его рта всякие бредни — тут главное было вовремя задремать. Павлик взъелся и стал меня распихивать. Впредь надо было действовать осторожнее. — Ну всё, вставай, тебе домой пора! — недовольно сопел Павлик над ухом, тормоша меня за рукав. — Контрольная на носу, а ты ни черта не знаешь. — Успеется, — недовольно буркнул я, пытаясь отбиться локтем. — Успеется. — Не успеется — завтра уже. Потом ещё ныть будешь, что ни духом. Хрен ты что у меня перепишешь, Колька, вставай, погань! Поняв, что крыть нечем, я тяжело поднялся и сел прямо, солидно покачав головой. — Ну, раз на завтра такая насыщенная программа, то сегодня мне, пожалуй, стоит как следует вздремнуть. — В гробу вздремнешь, дурень, иди давай! Я коротко рассмеялся, когда Павлик толкнул меня в бок, и поднялся на ноги. — До завтра, — бросил я, отряхивая школьные брюки. — А, меня кстати завтра не будет, — как бы между делом сообщил Павлик. — А чего так? — Да в больницу положат, — отмахнулся он и быстро добавил: — Будешь навещать — принеси чего-нибудь сладенького. — Это чего например? — Ну, там, конфеток каких-нибудь, печенья овсяного, фруктиков еще можно. — Губу закатай, — твердо отрезал я и сверху для верности припечатал фигой, но Павлик от чего-то все равно удовлетворённо хмыкнул. — Тогда можешь не приходить, — сказал он и равнодушно отвернулся к воде. — Хорошо, а что за предмет-то хоть? — Математика. Все как ты любишь. Удачи не пожелать? — Обойдусь. Чао, — я лениво махнул рукой и горделиво зашагал прочь. — До завтра, — разлечил я на грани слышимости, когда был уже достаточно далеко. Я смешливо фыркнул себе под нос и неспеша побрел дальше. На улице расцвел март. На следующий день Павлик уехал на скорой с разрывом аппендикса. Была у Павлика еще одна особенность, о которой стоит упомянуть. Он умел видеть будущее. Не помню, чтобы когда-нибудь спрашивал у него об этом. Не помню даже, чтобы тогда вообще об этом задумывался. В моей понятной картине мира оно как бы само собой разумелось — просто Павлик всё знает. Аксиома. Константа. И так уж у нас с ним повелось, в этом дуэте, что из всех людей на земле я для него был тем, кто всегда ему верил, а он для меня был тем, кто никогда мне не врал, и не было в этой системе ничего ничего лишнего. Только он и я. Никаких сомнений. Он, конечно, часто бывал немного рассеянным, вечно витал в облаках, путал даты и приносил в школу не те учебники, но я этого чудилу любил. Из всех людей, что мне когда-либо доводилось знать, Павлик был единственным, кто мог перепутать вчера и завтра. Как ни странно, для него это было почти что одно и то же. Этот его дар всегда меня завораживал. Бывало позвонит он мне на домашний вечером в субботу, в середине ноября, и шепчет заговорщески, тихо так, чтобы бабушка не услышала: — Завтра не дрыхни, выходи пораньше. И оденься теплее. — А чего так? — так же тихо шепчу я в ответ, хоть у меня и нет причины. — Снег будет, — смеётся он и вашает трубку. На следующее утро, когда я выбегаю из дома, он уже ждёт меня у подъезда, как ни в чем не бывало, и его шапочка припорошена первым снегом. Таким вот мне запомнился мой лучший друг в начале лета восемьдесят шестого. Еще весной, только оканчивая пятый класс, мы впервые посмотрели телетрансляцию «Выше радуги» и, внезапно загоревшись идей о большом спорте, были всерьез намерены все лето посвятить тренировкам. Вернее, тренироваться должен был я — Павлик, в свою очередь, должен был тренировать, потому что прыгать самому ему не позволяло здоровье, но его и такая роль вполне устраивала. Он вообще был из тех, кто не сдавал ГТО, и на все случаи жизни имел при себе какую-то справку, по волшебству освобождающую от любого физического труда. Мне тогда казалось, что если в мире и существовала какая-то болезнь, то она обязательно значилась у Павлика в медицинской карте, а если и были болезни, которых там не было, значит, врачи их просто пока ему не поставили, не открыли, или, на крайняк выдумали, чтобы совсем уж не остаться без работы. Сам Павлик находил в этом какую-то презабавнейшую иронию и носил свое знамя с честью, то есть — постоянно ныл. В целом, степень его самочувствия всегда можно было определить по тому, насколько активно он жаловался боль. Тренировки Павлик спроектировал «по методике ниндзя». Как он сам мне рассказывал, еще в начале своего пути каждый ниндзя сам сажал себе деревце и каждый день прыгал через него на протяжении всей жизни. Таким образом процесс становился настолько постепенным, что чем выше становилось деревце, тем выше мог прыгать сам ниндзя. Всей жизни у нас естественно не было, так что мы просто натянули бичевку меж двух деревьев на уровне лодыжек и каждый день подвязывали ее немного выше, но в целом суть была та же. Так мы и проводили первые деньки лета. Я прыгал, Павлик сидел рядом и читал книгу. Сам я тогда читать не любил, но просто прыгать было немного скучно, так что Павлик читал мне вслух. В перерывах мы играли в карты, болтали о всякой ерунде и несчадно объедали кусты дикой лесной малины, растущей то тут, то там. Больше всего я конечно любил играть в прятки, но от Павлика обычно было не скрыться, а сам он прятаться не любил, да и уставал быстро, так что эта игра скоро сходила на нет, но мне все равно очень нравилась. В конце июня меня отправили в лагерь, и хоть скучать мне наверняка и не приходилось, те две недели, что я провел там тем летом, пожалуй, запомнились мне хуже всего. По возвращении, Павлик встретил меня на нашем месте будничным кивком и, не отрываясь от книги, отметил, что я немного подрос. Впрочем, следом он вкрадчиво добавил, что если я продолжу вот так расти, он подпилит мне ноги. — Типун тебе на язык! — беззлобно гаркнул я в ответ, несильно щипая его за щеку, как всегда делала со мной моя мама. Не улыбаться при этом не получилось — тогда мне только и хотелось его обнять. Через пару дней Павлик извлёк с моей головы клеща, еще не успевшего прицепиться, но уже собиравшегося, и тогда тренировки в лесистой местности пришлось завершить. К тому времени они уже успели мне надоесть, и я был вполне счастлив на этом и закончить. К тому же, в моей душе уже поселилась новая мечта — непременно стать музыкантом. Как Цой. Или как Димка. Мой брат был на пять лет старше, сажал на отцовскую брезентовую штормовку алюминивые заклепки, слушал хулиганский рок на пластинках и уже год играл в собственной школьной группе. Я с детства им восхищался. Вместо прыжков я начал остервенело учить аккорды. Была у меня такая большая тонкая книжка в красном мягеньком переплете, с большой белой буквой «ша» выведенной жирным курсивом. «Школа игры на шестиструнной гитаре.» Чудесная штука, до сих пор на даче валяется. После встречи с клещом, наша база снова дислацировалась на пирс у Свиного озера. Свинка носила свое название потому, что вокруг нее испокон веков росла и процветала чудовищная колония свинушек. Во втором классе я предпринял отчаянную попытку пожарить их на костре в качестве пайка и на неделю слег с отравлением. Через год после инцидента их официально внесли в реестр несъедобных. От хохота у Павлика тогда начался приступ астмы. Новая рутина установилась быстро. Как оказалось в ходе практики, отсутствие спорта благотворно влияло на развитие фантазии и творческого начала. В течении первой недели я титаническим усилием воли освоил кузнечика и семимильным шагом двинулся на встречу бардовскому искусству. Песни у меня пока выходили криво, но Павлик внезапно оказался весьма талантлив в рифме. Наши общие творения в совокупности были неким Франкенштейном из когда-то слышанных мной мотивов и его стихов — как я в узнал в последствии, наполовину состоящих из Маяковского, а на другую — из Блока. Я ими безумно гордился. Однажды Павлик с сияющими глазами притащил из дома красивые резные шахматы. Вся запланированная деятельность была мгновенно приостановлена. — Это откуда? — спросил я, любопытно наблюдая за тем, как он дотошно расставляет фигуры по доске. — Стырил, — ответил он, торжествующе скаля зубы. — А бабка не заметит? Бабка у Павлика была грымзой, каких видел свет. Его мать, насколько я знал, пила непросыхая со своим мужиком где-то в Москве, а самого Павлика скинула на каргу, когда тому не исполнилось и двух лет. Дома у Павлика было всего одно правило: его здесь не существует. Бабка Павлика не любила. — Заметит, конечно, — с сожалением протянул Павлик, жалостливо потирая щеку. — Ну, что поделать? Игра требует жертв. Один час Павлик потратил на то, чтобы научить меня играть, все последующие — чтобы научить проигрывать. С того времени в наш досуг прочно вошли и шахматы. Из дома, правда, приносил свои уже я. Когда нам надоедали шахматы, зачастую мы оставляли партию неоконченной, чтобы вернуться к ней позже, и я почему-то был убеждён, что проявляю недюжую хитрость, втихаря переставляя фигуры, пока Павлик не видит. И гордился я собой вплоть до тех пор, пока однажды, привычно для себя облизнув пальцы, прежде, чем перевернуть страницу, Павлик, задумчиво не произнёс: «Не поможет.» Я тогда одернул руку так резво, что чуть не скинул гитару в озеро. Жульничать я конечно не перестал, но оно и правда не помогало. К концу июля Павлик обгорел и облез, а отрастив новую кожу, весь покрылся веснушками. К середине августа моей маме сделалось плохо. Тем утром, собираясь в райцентр с внезапно посмуревшим отцом, она попрощалась, крепко обняв нас с братом, и тогда я почему-то подумал, что она умирает. Провожая, держался стойко, но придя на пирс ревел в три ручья. Павлик сидел рядом, прижав колени к груди, и гладил меня по спине. Он долго молчал, а когда я закашлялся от невозможности сделать вдох, вдруг легонько пощикотал меня за ухом. От неожиданности я захихикал и, шлепнув его по ладони, пихнул локтем под бок. Уголки его губ неуверенно приподнялись, он протянул мне чистый носовой платок в строгую темно-синюю клетку — свою величайшую ценность. Искоса глядя в его добродушное лицо, я не заметил, как начал утирать слезы. Я помню, как он тогда улыбнулся. А потом у него задрожали руки. В тот день, двадцать шестого августа, у Павлика ужасно дрожали руки. Вообще, руки у него дрожали по любой причине и почти всегда. В такие дни он обычно многозначительно кивал и говорил с усталым старческим придыханием: «Погода меняется…» Или, что давление высокое, или что оно низкое, или что утрудился, или что перемёрз, или, или, или… Я тогда не знал, как оно было связано, но и не спрашивал никогда. Вот и в этот раз не спросил. Павлик был бледный и прятал руки в карманы. Вид у него был невыспанный. Он нервно отпрянул, когда я позвал его по имени, и посмотрел как-то загнанно, с каким-то больным испуганным блеском в глазах, словно я сделал ему какое-то страшное зло и сам того не заметил. Мне стало стыдно, даже если я не знал, за что. Я спросил, но Павлик мне ничего не ответил. Он сидел рядом со мной и смотрел, как по ряби бегают водомерки, как покачиваются на ветру его заношенные крассовки, как в воде отражается бескрайнее небо — а может быть, это я сам так себе вообразил. Может, Павлик в тот день вообще никуда не смотрел. Я репетировал на гитаре аккорды и фальшивил больше обычного. Почему-то мне казалось, что Павлик внимательно слушает, даже если выглядит отстраненным. Струны недожимались, пальцы соскальзывали, я мазал. Де. Е. Ля. Ля мажор. Что я сделал? Что я мог сделать? Ля. Де. Гармония мира не знает границ, сейчас мы будем пить чай. Что случится? Павлик откинул голову и задумчиво поглядел в небо. Я вздрогнул, когда спустя время он подал голос: — Смотри. Он тыкнул пальцем куда-то вверх. Я поднял голову и застыл. Я увидел, как мимо нас, где-то далеко наверху, медленно плывет громадное облако. Необъятное. Невообразимое. Похожее на вестник всех катастроф, на ярко-голубом небе оно выглядело словно само естество, торжество необузданной стихии — спокойной и безразличной. Несравнимое. Несравненное. Навереяка, так выглядел конец Чернобыльской АЭС. Наверняка, так будет выглядеть конец всего. Я ахнул от восторга — когда-то я знал их название, но сам видел такие редко, а может и не видел никогда. — Кучево-дождевое, — резюмировал Павлик. — Я знаю, как они называются, — из вредности буркнул я, не отводя глаз. — Врешь. Я кивнул. — Погода сегодня нестабилная. Дождь будет. А потом солнце. И снова дождь. Они от этого формируются. — Понятно, — тихо выдохнул я, как если бы мог спугнуть небо. — А, это… Как думаешь, нас накроет? — Не. Это мимо пройдет. А вон то — накроет, — голос Павлика вдруг как-то оттаял, неуловимо потеплел в тоне, и я, повинуясь инстинкту, словно собака, дернулся туда, куда он указывал. На нас надвигалось еще одно облако. Еще один исполин. Дыхание перехватило, а когда движение вернулось телу, я рассмеялся и взволнованно подскочил. Через мгновение капли забились о листья деревьев позади нас, по водной глади пошла первая рябь. — Дурень, гитару спрячь! — крикнул мне Павлик. Я обернулся и нашел его взгляд. Он все-таки улыбнулся. Застежка чехла взвизгнула за секунду до того, как нас полностью накрыло дождём. Я завопил, совершенно без цели. Больше всего на свете я любил ливни. — Бежим домой, заболеешь! — сквозь шум дождя крикнул я, склонившись над Павликом. Он поднял голову и посмотрел на меня сквозь намокающие очки. «Бежать» в его понимании было недостижимой фигурой речи. Он в жизни не пробежал больше пары метров. Павлик медленно опустил глаза и покачал головой. Улыбка снова спала с моего лица. Внутри вскипела ноющая обида. Я упрямо стянул сыреющую футболку, натянул меж двух рук над головой и согнулся над Павликом буквой «г». — Ну и что ты делаешь? — вяло поинтересовался он, не поднимая головы. — Ты ж сейчас намокнешь, простынешь и «до свидания», поминай как звали, и всё — мне назло! Не знаю уж, что я такого тебе сделал, но ты от меня так просто не отделаешься. — Да ничего ты мне не сделал. Сядь. Давай просто посидим молча. Обещаю не болеть. — Точно обещаешь? — настороженно уточнил я, но послушно уселся рядышком, натянув футболку обратно. Павлик вообще мог мне ничего и не обещать — мы оба знали, что я бы и без того послушался. — Да точно, точно. Я-то не дурачок. Я в куртке пришел. — А я, что, дурачок, получается? — Дурачок, но не из-за куртки. Я пихнул его плечом, и он тихонечко усмехнулся себе под нос, и тогда я невольно хихикнул тоже. Вообще, когда Павлик смеялся, я всегда начинал хохотать вместе с ним, даже если ничего особенно смешного не происходило. Нравилось мне с ним хохотать, вот и всё. От моего короткого смешка у Павлика задрожали плечи. Он не смеялся, но делал эту свою кроличью штуку, когда начинал от чего-то часто и коротко выдыхать через нос. И что-то в этом всём мне так не понравилось, на душу не легло. Я посмотрел, и улыбка у Палика на лице была, но какая-то ломаная, кривая. Я тронул ладонью его рукав, обеспокоенно заглядывая в лицо, а Павлик вдруг начал шмыгать, и всё с улыбкой. — Чего это ты?.. — расстерянно пробормотал я, не зная куда себя подевать, а Палик лишь покачал головой и похлопал меня по руке. Он хрипленько захихикал, но был в этом тот же безнадежный неправильный звук, похожий на хныканье. Дождь капал по его волосам, но на его лице катился, как слезы — может, мне это так тогда почудилось, я не знаю. Он упал на спину и рвано вздохнул, устремив глаза в небо. — Ну что ты?.. — жалобно спросил я. Павлик тяжело вздымал тощие ребра, и мне казалось, что он больше никогда мне не ответит, но он выдохнул страшное нерадосное веселье и вдруг показался каким-то смиренным. Тоскливым. — Что-то я сегодня примаялся, — тихо пожаловался он. — Фу ты! — злобно выпалил я от накатившего облегчения. — Дурак! Напугал, чудик! Павлик мне улыбнулся, устало, но искренне. Я пихнул его от обиды, а затем пихнул снова, не в силах совладать с той язвой, которой я был и остаюсь по сей день. Павлик прыснул и попытался оттолкнуть мои руки. Вообще, обычно его нельзя было щекотать, но в тот день я справедливо счел, что он полностью это заслужил. И я щекотал его до тех пор, пока благополучно не схлопотал в нос, но, прижимая руки к лицу, я не мог перестать смеяться и от судороги в животе повалился на мокрые доски. Павлик наконец-то повеселел. Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Чехол был сырой, я был мокрый, а Павлик был умный и пришёл в куртке. Он улыбался, пряча руки в ее карманы. Вообще, куртка когда-то была моя. Эту красную олимпийку в дом однажды приволок мой отец и торжественно вручил Димке. И она мне чем-то так приглянулась, что я в тот же день всеми правдами и неправдами выменял ее на половину своей души и любимую бежевую волгу с заводным механизмом. Димка в машинки никогда не игрался, но волга стоит у него на полке и сейчас. У Павлика своих вещей не было. Сам он называл себя аскетом, но на деле в свободное от формы время донашивал старые вещи матери и проетые рубашки покойного деда — большего ему не полагалось. Олимпийку я подарил ему на двенадцатый день рождения. Павлик ее носил редко, лишь по особому случаю, но сегодня надел и не побоялся испортить. Я подумал об этом мельком. Солнце показалось из-за гряды облаков, и сразу стало почти что жарко. Пирс просыхал на глазах. Я молча любовался пейзажем, Павлик снова ушел в свои мысли. Когда улыбка сошла с его лица, он опять показался печальным. Когда мои волосы немного подсохли, над нами снова зашелся мелкий дождик — на большее он, правда, не претендовал. — Вот, опять, — спокойно констатировал Павлик. — Эй, а-ну, кыш-кыш! Я только бока отогрел! Бысь! — я замахал кулаком в шутливом недовольстве. Павлик вяло улыбнулся. Я повеселел и охотно скинул кросовки. — Ты чего делаешь? — спросил Павлик, наблюдая за тем, как я вновь стягиваю футболку. — Да какая разница? Все равно уже мокрый, — сказал я, беря разбег, и не раздумывая прыгнул в воду. — Теперь уж хотя бы честно, — довольно заявил я, всплыв на поверхность. — Что честно? — скептически спросил Павлик. — Теперь я сам выбрал быть мокрым. Айда ко мне! Я поманил его рукой, и он кисло поморщился. — Не планировал сегодня оголяться на публике. — Слышь, публика, чего я там не видел! Павлик фыркнул и отвернулся. Этот разговор происходил регулярно вот уже пять лет. — Да давай, я тебя хоть научу! Я тебе говорю, это для здоровья полезно и, вообще, просто для разнообразия! Бабки и то плавают, и не тонут! — аргумент этот качевал из года в год, и каждый раз одинаково не работал, и тогда я говорил вот что: — Ну, давай, мне же без тебя скучно! Тут вообще все легко, просто держи воздух в груди и руками двигай, не помрешь же, ну! Павлик смерил меня каким-то измотанным обиженным взглядом, и я снова почувствовал себя дураком. Я сделал большой вдох и стыдливо юркнул под воду. Внизу вода, нетронутая августовским солнцем, была ледяной до костей — озеро в тайне от всех наполнялось подземными ключами, хотя и выглядело, как стоячее зарастающее болото. В воде кружились мелкие частицы песка и ила, я смотрел вверх и видел, как по поверхности надо мной расходятся бесконечны круги, как маленькая плоская тучка медленно уползает в лесную чащу, я видел, как небо становится шире. Я смотрел и мое сердце снова начало трепетать от этой маленькой затаённой радости, от тихого счастья созерцания. Я хотел, чтобы это увидел Павлик. Мои легкие голодно сжались, я выпустил скоп пузырей, застилающих взор, и устремился к поверхности. Сделав спасательный глоток воздуха, я невзначай всплеснул руками и закачался на волнах, будто поплавок. Вода залилась мне в горло и пока я отплевывался меня разобрал какой-то глупый детский смешок. Когда я поднял глаза, Павлик безраздельно смотрел на меня сквозь мокрые очки, и по его лицу от чёлки до подбородка скатывалась вода. Я случайно его обрызгал. — Прости! — выпалил я, всё еще посмеиваясь по накатанной. Павлик мне ничего не ответил, и под его тяжёлым взглядом мне снова стало неловко. Я задержал дыхание и нырнул под пирс, словно испуганная водомерка. Из своего укрытия я глазел тощие ноги Павлика, свисающие с мостика, а затем, не выдержав молчания, жалобно замямлил: — Ну Пашка, не обижайся… Я ж не хотел. Хочешь, домой пойдём? Я тебя феном посушу… Чая попьём… Ну, Пашка… — я слабенько ткнул его в щиколотку, его нога безвольно покачнулась и вдруг исчезла. Над головой послышались удаляющиеся шаги: топ, топ, топ. — Пашка! Ну ты серьёзно что-ли?! Я метнулся к лесенке, чтобы выбраться из воды и пуститься следом, но шаги прекратились. Над озером повисла тишина. Я прислушался. Хотел было позвать снова, как вдруг шаг сорвался с места. Топ-топ-топ! Красная вспышка рассекла небо. Странно, но думая о Павлике теперь, я почему-то всегда сначала вспоминаю его спину. Эту красную олимпийку, отраженную в воде среди облаков. В тот день я запомнил его таким. «Прыгнул!..» — восхищенно подумал я и только потом пришёл в ужас. В следующий миг над озером раздался всплеск. — Павлик! — истерично заорал я и погреб к пенистому пятну. Когда Павлик всплыл, сердце сжалось сильнее. Он неподвижно лежал на поверхности, покачиваясь на водной глади, и ладонями закрывал лицо. — Что такое? Ударился?! — оказавшись рядом, я испуганно замаячил вокруг, стараясь не нарушить равновесие, которое удерживало Павлика от утопления. — Да не ори ты, — вдруг проворчал Павлик, и прозвучало это совсем нормально. — Я очки чуть не проворонил, — пожаловался он, убирая руки от лица. — Не тонешь?.. — изумленно уточнил я. — Ты же сам сказал просто воздух в груди держать. Я невереще усмехнулся, чувствуя, как постепенно накатывает облегчение. — А зачем ты это?.. — Захотелось, — буркнул Павлик и бóльшим объяснением утруждаться не стал. — Дурень! — гаркнул я и плеснул водой в его сторону. Павлик хмыкнул, а я сам не понял, злился я или радовался. — Сбрендил! Идиотина! — А ты говорил, скучно тут без меня. Я посмотрел на него удивлённо и только тогда заметил, как он усмехается. — Нет, ну дурень. Выдумал мне досуг — трупик твой из болота вылавливать, — заворчал я, а сам всплыл пузом кверху и лег на воду, как это сделал Павлик. — А чего сразу трупик? — Ты ж плавать не умеешь. — Как видишь, очень даже умею. — Это не плаванье. Ты не тонешь только потому, что моя мама в прошлом году за тебя свечку ставила. — Да, наверняка именно поэтому. Я снова плеснулся в него, но на этот раз совсем вяло, и на этом мы замолчали. Вода в ушах заглушала пение птиц из леса, я слышал их отдалённо, сквозь ровный звук собственного дыхания, Павлик тихонечко лежал рядом, а в бескрайнем голубом небе над нами кружились и смешивались необъятные сизые облака. Дождево-кучевые — ничего это название не отражает. Может они и дождево, и может быть кучевые, но это только с научной точки зрения. На деле же, на уровне примитивном и обывательском, когда на них смотришь, последнее о чем думаешь — как они там по-научному называются. На деле же и мыслей никаких нет, только глаз оторвать не можешь, смотришь-смотришь, всё не насмотришься, и только стук сердца слышишь — тук-тук-тук. Ужасно красиво. — Хорошо тут, — озвучил Павлик. — Как-то по-другому. — Правда же? — счастливо улыбнулся я. Никогда в своей жизни я не улыбался счастливее, чем в тот момент, ни до, ни после, а теперь и вспоминать больно. Полноценно плавать Павлик, как оказалось, действительно не умел, и до пирса буксировать его пришлось мне. Его одежда в воде потяжеляла и упорно сопротивлялась движению, так что на сей раз чуть не потонули мы уже оба, но если бы в тот день так оно и случилось, сожалеть мне, скажу с чистой душой, было бы не о чем. Поднимаясь по лесенке, вместо одной из ступенек Павлик благополучно наступил мне на голову, но злиться на него у меня просто не осталось сил. А потом, когда мы вновь сидели на пирсе, он спросил у меня: — Ты веришь, что всё в мире предопределено заранее? Я взглянул на него с недоумением, и он неуверенно мотнул головой: — Не обязательно в бога или в судьбу. Просто в то, что на всё есть какой-то план. — Не знаю, — я пожал плечами и немного подумал над ответом. — Если план и есть, то мне о нем неизвестно, и в таком случае суть дела для меня не меняется. Вот если я, там, например, в лото выиграю — это потому что так суждено было, или потому что мама случайно вытянула бочата те же, что у меня на картонке? Фиг его знает. Результат же тот же. Павлик задумчиво кивнул и сказал: — Я тут не совсем про удачу. Понимаешь, я вот что хочу сказать, время всегда стремится к постоянству. Его поток можно исказить, искажение времени исказит и пространство, но время всегда будет стремиться вернуться в прежнее русло. Если объект во временном потоке находится не на своем месте, не позволяет времени идти своим чередом, оно начнёт его устончать. Когда Павлик начинал о таком говорить, я совершенно переставал его понимать. Только зачем-то всегда делал вид, что всё сказанное действительно имеет для меня смысл, кивал так знающе и что-то многозначительно говорил, а в этот раз, вот, слегка откинулся на пирс и снова посмотрел в небо. Время для меня было понятием сугубо абстрактным, нет нужды думать о будущем, когда впереди еще неделя каникул — по тогдашним меркам целая вечность. — Нет, ну вот если время стремится к определённому постоянству, как что-то в нем вообще может быть не на своем месте? — Как-то, получается, может. — И куда этот объект потом денется? Павлик ненадолго примолк, покачав свешенные ноги, а затем ответил: — Так или иначе перестанет существовать. — О как, — беспечно покачал головой я. Так мы и сидели в молчании на пирсе у свиного озера, пока солнце не стало клониться к берегу. Выгоревшие тени залегли в очертаниях леса, водная гладь осветилась закатным заревом, и мне почудилось, словно что всё вокруг слегка засняло. В небе догорал август. — Колька, — позвал Павлик. — Иди уже. Тебе домой пора. — Да что домой-то? Никто не гонит. — Пора уже. Время, — отрешенно настаивал Павлик. — Время, время… Куда оно денется? — Куда-нибудь денется. Это, если ты не заметил, вообще его единственное стремление. Я тихо рассмеялся и легко пихнул Павлика под локоть. Он пошатнулся как-то слишком поддатливо и ничем мне на это не ответил. Он все еще был немного мокрый. — Иди, Колька. Тебе домой надо, — повторил он. — Ладно, — нехотя протянул я и приподнялся, а у самого в груди звякнула тревога. Может, с мамой что? Я замешкался, но так и не нашёл смелости об этом спросить. Я оделся в подсохшие вещи, перекинул гитару через плечо и застыл, прежде чем уйти, в тяжком чувстве, что я сделал что-то неправильно. — Давай вместе пойдём, — попросил я, глядя, как солнце очерчивает округлый узенький силуэт чужих плеч. На мой голос Павлик не обернулся. Я тогда подумал, скоро похолодает. Он же замёрзнет. Надо скорее домой. Павлик покачал головой. — Хочу посмотреть, как гаснет. — Не заболеешь? — Нет. Я помолчал, разглядывая его спину. Наверное, мне уже забылось его лицо, затерся в памяти цвет глаз, затих голос, не осталось его школьных фотографий, или открыток, где мы вдвоём, но, встреть я его на улице, узнал бы по этой спине. — Тогда пока? — спросил я, тушуясь в неспособности сделать шаг, и Павлик кивнул. И когда я проглотил робость и уже собирался уходить, он тихо позвал: — Стой. Колька, подожди. — Что? Что такое? — я поддался вперёд, словно телом приник к самой возможности остаться с Павликом наподольше, хоть на чуть-чуть. Не оставлять его одного. — У тебя что-то болит? Хочешь, я тебя домой донесу? — Подойди, пожалуйста. Я совершил два радостных трепетных шага и от волнения чуть не припал рядом с Павликом на колени, но, конечно, я этого не сделал — замер вот так, в незавершенном склоняющемся движении, а у Павлика плечи дрогнули, и я дрогнул, когда он обернулся и обнял меня за шею. Я свалился на пирс, больно стукнув коленками, а Павлик повис у меня на шее так отчаянно, словно хотел задушить. Я выпустил вздох удивления и сложил ладони на его лопатках, не зная, можно ли мне обнимать его в ответ. Павлик не умел обниматься, я это знал и это чувствовал, но он льнул ко мне, словно боялся, что я исчезну, а я всегда мечтал вот так его обнимать. — Колька, все хорошо будет! — жарко шепнул он мне на ухо и быстро взял моё лицо в своих руки. Я увидел его глаза, в них горело и выплясывало какое-то восторженное горячичное безумие, он улыбался как умалишенный, когда говорил: — Коля, всё хорошо будет! Я это видел, я всё увидел, слышишь меня? — он ухватил ртом воздух, и мне мельком подумалось, как мокро сияли под очками его глаза, как это было страшно, а я таял, таял, как льдинка, как отпущенное нам время, знал ли Павлик, как сильно я его любил? — Коля, пора, Коля, беги домой! — весело выпалил он, положа ладони на мою грудь, и чуть оттолкнул, как щенка. — Коля, скорее, беги домой! Я подскочил на ноги, охваченный неясным ужасом и восторгом, Павлик смотрел на меня и улыбался так счастливо и незнакомо, я отшатнулся, сделал шаткий шажок назад, а затем ещё, и ещё, и сорвался с места, сам не зная почему, и бежал со всех сил, до самого дома, до парадной, вверх по леснице, ногтями сдирая кусочки облупившейся с перил краски. Остановился у своей двери и долго старался отдашать, а как зашёл в квартиру, в нос ударил яблочный запах шарлотки. Димка сидел в гостиной и озорно играл на пианино заводную мелодию, я вбежал на кухню и застыл. За обеденным столом сидела мама и нежно улыбаясь гладила пальцем лепестки полевых ромашек в хрустальной вазе. Она подняла на меня глаза, такие живые и ясные, и распахнула руки для объятий, а я смотрел, какая она красивая, и чуть не заплакал от счастья. Папа закрыл духовку и закинул полотенце на плечо. — Ну что, пора накрывать? — сказал он тепло и ласково, а я прижался к маминой груди и подумал, что всё будет хорошо. Я только на следующий день об этом узнал. Сначала в доме зазвонил телефон, мама ответила, и я понял, что что-то не так, по тому, как она прервалась на перветственном полуслове, как ослабела ее хватка, когда она выронила трубку, как трубка закачалась на пружинке провода. Как испуганно и жалостливо она посмотрела на меня тогда через плечо. Двадцать шестого августа восемьдесят шестого года домой Павлик так и не вернулся. Его искали, конечно, всем районом искали, неустанно, два дня, из Москвы приезжали кинологи с собаками, но ни одна собака так и не взяла след. На вторые сутки поисковые группы охватила непонятная эпидемия, чем дольше длились поиски, тем сильнее люди хворали, на третьи сутки город накрыли дожди, и поиски было решено свернуть. Когда Павлика объявили пропавшим без вести, я всё ещё продолжал искать. Первого сентября в его честь провели минуту молчания, ни в школьном альбоме, ни у его бабушки не нашлось даже его фотографии, мальчик из параллели перешептнывался со свои другом, пока над школьным двором вместе с серым тяжелым небом висела оглушительная тишина. Я запомнил его лицо, а позже подкинул кнопку в его сменку. Перед первым уроком ко мне подошёл Костя Караваев, один из мальчишек, которое посмеивались над Павликом, и выразил соболезнования, а потом так же поступили и все остальные. «Жалко Лупу» — говорили они все, забыв, что у Павлика вообще когда-то было имя. Семнадцатого сентября мне исполнилось тринадцать лет, и с тех пор мы Павликом никогда больше не были ровесниками. В том году Костя Караваев сел со мной за одну парту и на долгие годы стал моим лучшим другом. Мальчишки, которые со мной доселе не дружили, негласно стали считать меня «своим» и приняли в свои игры, и словно бы не было между нами пропасти всех тех лет, когда каждый день я снова и снова выбирал вместо них одного лишь Павлика. Я влился в их социум так, будто был там всегда, и в тайне себя за это возненавидел — за то, как легко мой мир сомкнулся над Павликом, словно его никогда и не было. Вскоре я начал замечать странное — Павлик постепенно стал расстворяться во времени. Сначала его имя пропало из школьных списков, в мой дом постепенно вернулась Димкина музыка и осторожный родительский смех, потом Костя стал утверждать, что мы дружим с первого класса, мама сказала, что вроде как мой друг уехал в другой город и я очень из-за этого грустил, папа отвечал, что тоже что-то такое помнит, Димка возражал, что никогда не менял на волгу красную олимпийку. А потом я однажды проснулся и понял, что совсем забыл, как играть в шахматы. Но, что самое главное — я больше не мог вспомнить его лицо. «Всё хорошо будет!» — сказал он мне тогда на ухо, как мне кажется, впервые не зная наверняка, и наверное, тот день был единственным из всех наших дней, когда он был тем, кто мне соврал, а я был тем, кто ему не поверил. Но сейчас мне думается, что в тот наш последний день, в последную нашу минуту, двадцать шестого августа восемьдесят шестого, всё понятно нам было и без слов. И ему, и мне. В конце концов, о будущей встрече мы не условились. Удачи тебе Павлик, где бы ты ни был. Пусть всё будет у тебя хорошо.