Химические щенки не скулят

— По-французски нужно говорить не так, как будто у тебя заложен нос, — советует Феликс. — А так, словно ты блюёшь. Свет в классе липкий, жёлтый, перебитый жалюзи из стеклоткани. Разлетается на осколки и врезается в бровь до пульсации в глазном яблоке. Пыль пахнет мелом. На доске остатки бесславного урока: passé composé, столбик неправильных глаголов, шрамы от чьей-то излишней старательности. Очаровательные. Феликс – шарнирный мальчишка с остроконечными запястьями – сидит на подоконнике и курит. У Хёнджина от него рвотный рефлекс. И всё время мерещится химический привкус во рту: синтетический лимон из бутылочки с ацетоном, стиральный порошок, чистящее средство для раковины. Чем-то из этого Феликс полощет горло, чем-то моет голову. У него такая светлая кожа, что Хёнджин не удивился бы, скажи ему кто-то, что Феликс пьёт мышьяк на ночь. Вместо успокоительного. Успокоительное помогло бы всем, кто Феликса знает; самому Феликсу помогут разве что транквилизаторы для животных. — Напомни, — Хёнджин жмурится, потому что отблеск из окна рассекает роговицу. — Какого хрена ты тут забыл? У часов в классе французского весьма характерное тиканье – звук сустава, вылетающего от удачного нажатия. Щёлкает по ушам и предупреждает. Тетрадь Хёнджина истерзана грамматическими конструкциями, школьная рубашка клеится к спине. Жужжание потолочных ламп способно довести до нервного тика мёртвого. Хёнджин вполне жив, Феликс – тоже. Но это временно. Вместо пепельницы – горшок с полудохлой бегонией, и в нём три окурка. Феликс завёрнут в толстовку не по размеру, россыпь синяков, язвительность. Он вечно такой, поэтому его никто и не переваривает. Таскается в школу к брату, чтобы не влипать в очередную драку в родном колледже: ещё пара строчек в личном деле, и его точно попрут. Корочки на разбитых коленях отлично подчёркивают ублюдочный взгляд щенка-мутанта. Феликс – это чудовище, которому не повезло выжить. — Я говорю на французском с девяти лет. У тебя дерьмовый акцент, но это поправимо. — С чего ты взял, что мне нужна твоя помощь? — Какой ты деликатный. Мог бы просто сказать спасибо и отказаться. — Спасибо, — кивает Хёнджин. — И пошёл нахуй. Они никогда не сходились, если уж совсем честно. Мерзко. То, как на него смотрит Феликс – это мерзко. Улыбается почти нежно, а под височными впадинами столько гнили, что от него за милю разит трупным окоченением. Плоть разлагается прямо на кости. Лимон, стиральный порошок, «Санокс» с цветочной отдушкой – это всё только для того, чтобы перебить запах. Не выйдет. Для начала придётся перебить горло и выпустить слизь из лёгких. Линолеум скулит, когда Феликс спрыгивает с подоконника. За окном всё сплошь – снег и смерть, холодно до обморожения и стекловата вместо сугробов. Попробуешь скатать снежок – и руки будут в разрезах. Хёнджин уверен, что если бы за Феликсом никто не приглядывал, он бы сиганул в завалы с головой и разодрал бы себе всё лицо до черепа. Снял бы скальп, как шапку. И иссушенные осветлителем волосы покраснели бы до восторженного писка. — Вот тут. — Говорит Феликс и прихватывает пальцами Хёнджинову глотку. — Звук должен быть тут. Попробуй. Дышать трудно. От ладони Феликса стынет трахея, не выходит даже сглотнуть. Он сжимает так, словно правда собирается задушить. Крепко. Мнёт горло, как пластилиновое. Ему это всегда легко удаётся – вызывать отвращение и гипоксию. Ещё рвоту. Один раз Хёнджин видел, как Феликса полоскало в их туалете на первом этаже, во время третьего урока, и Феликс полоумно улыбнулся, когда заметил, что Хёнджин смотрит. Выплюнул какую-то бордовую жижу в унитаз. То ли кровь, то ли тухлые томаты из банки с консервами – с ним никогда не угадаешь. Выходит только сипеть, поэтому Хёнджин щёлкает зубами и распарывает Феликса взглядом. Шов расходится там, где должна быть твёрдость лба, а под ней – ничего, кроме пустоты. — Отпусти. — Сначала попробуй. Давай, Хёнджин, это не так сложно. Demande-moi et je te laisserai partir. Если бы Феликс был хотя бы кроху менее ебанутым, его бы уже давно прикончили. Загрызли бы без сомнений. Так – боятся. Это ничего страшного, потому что этой крохи достаточно, чтобы однажды Феликс сам себя прикончил. Когда отвернётся брат или когда мама забудет проверить карманы на наличие таблеток для сна. — Руку убери, мать твою. — Dis-moi. Allez, prince, j'attends. Tu peux pas dire quelques mots? — Я тебе сейчас по зубам проедусь, — предупреждает. Пустые угрозы. Феликс прекрасно это знает, поэтому крепче сжимает хватку и улыбается. Почти возлюбленно. Почти болезненно. Так лживо, что зудит в дёснах. Пальцы собирают сердцебиение с Хёнджинового горла и вдавливают обратно. Ещё пара секунд в таком положении – и у Хёнджина начнёт темнеть в глазах. В пальцах тлеет сигарета, и Феликс убирает её за ухо. Волосы такие белые и тонкие, что легко вспыхнули бы, не будь Феликс достаточно аккуратен. Как электрогирлянда с испорченными проводами. Как стекловата, если облить её керосином. Феликс – химически искалеченный ребёнок с покосившимся электролитическим балансом в голове. Ему всего пятнадцать, а он уже знает, как вправлять себе локтевые суставы и с каким звуком рвутся сухожилия. И он улыбается. Психованный ублюдок. — Здесь, — он щёлкает Хёнджина по подбородку, а потом мнёт мягкую гортань выше кадыка. — Напряги так, чтобы у меня не получилось сжать. Я должен почувствовать твою трахею пальцами. Тут одно из двух: либо Хёнджин идёт на поводу и выполняет, либо Феликс доводит его до обморока. Что так, что эдак – унизительно. Хёнджин толкается горлом в наждачную ладонь и сплёвывает: — Putain. Феликс ослепительно хохочет. — C'est pour les femmes. Tu peux m'appeler le salaud. Но сонорная была хороша, вот так и говори. И он не убирает руки. Хёнджин всё ждёт, когда холодная хватка пропадёт с горла. Такое чувство, что Феликс мёртв, блять, авансом – дышит, шевелится, а шкура ледяная. Веснушки больше похожи на грязь или чернильные пятна от ручки. Наверняка их пытались содрать металлической губкой. Наверняка их не раз пробовали сковырнуть ножом. — Ты отпустишь? — с раздражением; сплошь фальшивым. Феликс улыбается, и лицо у него съезжает, как будто там ломается какая-то спица. — Я же сказал – попроси. ...первый раз они поцеловались полгода назад. Не поцеловались даже – покалечились. На вечеринке в честь дня рождения Феликсова брата от грохота дрожали стены, черепа, подростки. В Хёнджине гремело пол-литра порошкового красного из пакета, а Феликс вцепился в его рот так, словно пытался прищемить. По подбородку быстро потекло тёмно-бордовое, сладкое, тёплое; и это было не вино. Это у Феликса порвалась губа: тогда он носил кольцо в нижней, следил за проколом кое-как, вечно дёргал украшение от безделья. Хёнджин зацепился зубами – нечаянно – и раскроил мясо. Восторженный хохот Феликса перекрывал гудение из колонок и ужас, пробивший Хёнджину барабанные перепонки. Это было совершенно кошмарно – как они синхронизировались. Больные ублюдки. Ровно на полчаса (всё время, что они целовались в санузле) электролитический баланс в отбеленной, отчищенной и ошкуренной Феликсовой башке выровнялся. Пришёл в равновесие. Ровно на полчаса Феликс стал абсолютно здоров, а Хёнджин сдох авансом. Потом их разбросало по разным комнатам, и Феликс снова обратился в мутировавшего кутёнка. От него разило восторгом и бешенством. Хёнджин даже подумал: придётся колоть вакцину в живот. И вот он снова такой. Смотрит, ждёт, ластится. Шершавый язык толкается в шрам на нижней губе – по привычке, – и Феликс сжимает пульс в хватке, как будто сжимает сердце. Хёнджин ненавидит его за это. И обожает – настолько же сильно. Кто вообще, кроме Феликса, способен бегло лепетать на трёх языках, орудовать ножом для рыбы и сохранять абсолютно осознанный вид полного психопата? Всё – одновременно. Такую картину Хёнджин тоже видел. Он вообще видел слишком много – самое время начать жалеть. — Упрямый, — вздыхает Феликс. Улыбается. Рот у него похож на месиво, яркий и липкий. Кажется: достаточно рассмеяться громче обычного, и весь ворот будет в разводах. Феликс – это чудовище, которому не повезло выжить. А Хёнджин – чудовище, которому повезло дожить. Французские гласные всегда звучат слегка в нос, а Феликс всегда звучит слегка безумно. Особенно когда принимается лизаться и месить губы Хёнджина между зубов. От него невыносимо несёт хлоркой, затылок на ощупь как стекловата или электрогирлянда. Вот-вот рванёт. Хёнджину иногда жаль, что Феликс вытащил кольцо (не прижилось), потому что временами хочется снова порвать ему пасть и согнать языком французские маты из одного рта в другой. Кровь у Феликса тоже слегка химозная: нашатырь со спиртом. В голову бьёт так, что может разнести челюсть. Электролитическая диссоциация в действии: никакого баланса, один только распад. От Хёнджина отлетают ионы, как будто он неуравновешенное вещество. Он неуравновешенное вещество. Совершенно, блять, неуравновешенное. Шатает до перезвона в глазницах. Если бы языком можно было убить, у Феликса было бы ровно четыре ножа: один во рту и три в голове. Рот не обязательно собственный. Иногда можно засунуть лезвие в пасть Хёнджину и слушать, как с хрустом расходится слизистая щеки. Хёнджин даже мешать не станет – повозмущается для вида и сдастся. Гордости у него не больше, чем у Феликса честности. — Кто вообще надоумил тебя учить французский? — смеётся Феликс; а по дёснам течёт. Рот у Хёнджина в крови, где чья – не разберёшь. Феликс вполне мог пробить себе язык и выплюнуть штангу или раскроить нёбо циркулем, пока терпел нотации от брата. А у Хёнджина слабые капилляры. Он иногда думает – Феликсу достаточно просто посмотреть, и где-нибудь что-нибудь разойдётся, какой-нибудь старый шрам. Отметина от кошачьих когтей возле уха. Полоска от вырезанного аппендицита. Весь Хёнджин – вдоль позвоночника. Фирменная черта у Феликса – резать по живому. Любимое хобби Хёнджина – делать вид, что ему не больно. И он делает. Когда Феликс полосует его губы очаровательным назальным гудением. Когда врезается в зубы зубами так, что звон катится до затылка. Когда прессует пасть поцелуями. Хёнджин всегда думал, что ненормальный псёнок в их дуэте только один; на самом деле сам Хёнджин сука хлеще Феликса – тот хотя бы не прячет больную натуру. Хотя Феликс много всякого прячет. Канцелярские лезвия по карманам – чтобы обороняться; осколки зубов, когда те крошатся (чтобы не видела мама); аттестат с идеальными отметками, чтобы в колледже не прознали. И мысли. Мысли – чаще всего. А чаще мыслей – только Хёнджина. От брата. Безнадёжный ребёнок. Он толкает Хёнджина в грудь, и стул почти опрокидывается. Хёнджин едва успевает уцепиться за парту и всадить в ладони пару заноз из столешницы. Шипит, совершенно искренне: — Ублюдок. Феликс хохочет. Проблема в том, что Минхо вечно ходит, как приведение. Он, мать твою, как война, всегда ставит перед фактом – вот, я здесь, здравствуйте. Хёнджин никогда не может услышать его приближение, пока не врежется в лоб. Они семь лет в одном классе, из них пять – с претензией на лучших друзей; или как там это обычно называется, когда вы из дома сбегаете друг к другу, и вместе жрёте разноцветные коктейли из стеклянных бутылок после очередного неудачного самоубийства в девчонку. А Хёнджин всё так и не научился чувствовать, когда Минхо возникает на пороге. Зато научился Феликс. Потому что если Минхо – это война, то Феликс, наверное, чума. Хотя, может быть, всё-таки смерть. Свихнуться можно. — Я тебя по всей школе ищу, — Минхо растягивает недовольный выдох. — Мог бы предупредить. Окурок приземляется в цветочный горшок, и Феликс размазывает по губам влагу. Сверкает бешеными глазами. Или всё-таки чума? — В чём рот? — уточняет Минхо. — Гигиеничка. Губы трескаются на морозе. Дать тебе? — Себе оставь. Ты как девчонка. — Клубничная, между прочим. — Пошли уже, — он закатывает глаза. — Мама ждёт. Если бы за Феликсом никто не приглядывал, его бы давно размазали черепом об асфальт. Если бы за Феликсом приглядывали чуть внимательнее, об асфальт размазали бы Хёнджина. Лично Минхо. Лично Минхо поправляет лямку портфеля на плече и кивает Хёнджину. У Хёнджина под партой трясутся руки. — Мы пошли. До завтра? — Ага. Увидимся. — Он тебе не слишком надоел? Боже милостивый, Минхо их заживо перемесил бы, если бы узнал, достал бы все Феликсовы побрякушки, все ножи – и засадил бы в Хёнджина первым. Как в куклу-вуду. Как в мишень для дартс. — Всё путём. Не знал, что Феликс так круто шпарит на французском. Минхо качает головой: — Даже лучше, чем на немецком. Взялся бы за голову – цены бы ему не было. Мы погнали. Я напишу вечером. Феликс всплывает за плечом брата и давит улыбку – очаровательную, почти невинную, мерзкую до рассечения. Двуличности в нём на четверых, и Хёнджин с ужасом осознаёт, что берёт в долг. — До встречи, Хёнджин. «Пошёл ты нахуй», — хочет выплюнуть Хёнджин, но получается только: — Удачи, Ликс. Так же двулично, с тем же химическим дружелюбием. Нахватался всё-таки. Феликс – это чудовище, которому не повезло выжить. А Хёнджин всегда обожал страшные сказки.