Dead Men Tell No Tales

      

[1-ое марта, 1979-ый год]

                                  Регулус Блэк знал, что сегодня он умрет.        Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин. В конце концов, он был далеко не слаб и не глуп, а если сталкивался с превосходящей силой, то всегда мог обернуть эту самую «силу» против ее же владельца, в чем тоже был весьма искусен. Но он видел предвестия надвигающегося на него рока, ощущал, как оголодавшие шакалы, ведомые призрачной рукой жадного до власти полукровки, как послушные марионетки, крадутся к порогу его дома — слышал клацанье их оголодавших пастей, готовых сомкнуться на его шее.        Он знал, что умрет. Знал, что это произойдёт именно сегодня, в пещере, что в небольшой деревушке невдалеке от прибрежных скал.        Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно Дамблдору, что до последнего цеплялся за образ всепрощающего и всезнающего старца, отчаянно не желая выходить на свет, открыть пропитанное фальшью лицо. Словно все так и должно было быть с самого начала. Хотя ещё пару лет назад Регулус бы всячески отрицал подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным. Скажи ему кто-то еще тогда, когда мальчишка только приехал в Хогвартс в свой самый первый раз, к чему все придёт, он бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутил, может быть, даже разразился бы целой лекцией на тему невозможности подобного. Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «когда принял метку Милорда, признал в нем наставника, того, кто направляет, даёт необходимую опору и указывает направление»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Регулус и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочке событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя.                     

Зачем он здесь?..

                     Регулус знал причину. Основная — Тёмный Лорд. Он стал причиной всему. Именно из-за него Блэк оказался здесь. Именно из-за него согласился стать шпионом в рядах Дамблдора, не взирая на риск. Именно из-за него перерыл множество книг и записей, чтобы найти то, что было так необходимо. Именно из-за него не уходил из пещеры и сейчас, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы, зная, что ищейки Дамблдора идут за ним, дыша практически в затылок. Регулусу не выстоять. Он это знает.        Боль. Описать ее всегда не просто. Если представлять ее, как нечто физическое, оформленное, то Регулус Блэк назвал бы ее обломком, огрызком, что своими неровными и заточенными краями впивался не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая — прямо как те сухие, безжизненные черные деревья, которые терзали землю здесь неподалёку. Но самое интересное было не это, а то, что у каждого боль имела свой вкус… по-своему уникальный. Вот только у боли самого Регулуса не было вкуса. Его боль никогда не вписывалась, была лишней — по крайней мере, так ощущалось. Когда она стала таковой? Ответа не было. Просто в какой-то момент его жизни боль стала несущественной. Прямо как странная и непонятная пометка на полях в какой-нибудь богом забытой книге: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Что значила эта пометка? Для кого и для чего была оставлена? Ненужная никому она имела все шансы кануть в забвение, но стоит книге распахнуться, как взгляд сам собой спотыкается о нее — как шут на банановой кожуре… глупо, бессмысленно, больно, но до странного смешно.        Нехватка воздуха ощущалась острее. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само его естество, оплетая его неразрывными нитями магии ритуала. Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает спичку, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота.        Регулус знал, что сегодня он умрет.        Ему не победить Дамблдора и его прихвостней. И сбежать он тоже не сможет. Не сможет оставить все, как есть, лишь бы спастись самому. Не сможет. Не захочет. Ему не нужно спасение, что обратило бы его в предателя, жалкого труса, как и произошло с его родным старшим братом, оплетённым пустыми и высокопарными речами старца, как маггловская ёлка гирляндой. Регулус не Сириус. Он не подведёт Милорда, оправдает доверие. Слишком самоуверенно? Быть может. Регулус знал, что его сил и знаний недостаточно. Но если есть хоть один шанс, что он зная то, что знает сейчас, окажется полезен в будущем… Блэк готов был заплатить за это любую цену, даже невообразимо высокую, невыполнимую… любую.        Именно поэтому Регулус решил провести ритуал, записи о котором получилось достать лишь чудом. Кто-то на его месте точно бы опустил руки если не в начале, то в середине пути точно, но… не Блэк. Для него ничего не имело значения, ничего, кроме поставленной цели. Прихвостни Дамблдора должны были скоро явиться. Не так уж много времени, но… Регулус успевает, подписывает себе приговор — даже если они не убьют, то его сердце все равно остановится, как только солнце скроется за горизонтом… та самая цена, и он готов ее заплатить, готов умирать бесконечное количество раз, если придётся. Справится. Просто должен. И это решение даётся ему неожиданно легко — никаких сомнений. Регулус не знает, получится ли вернуться в прошлое. Но все это не важно. Справится с любыми изменениями, со всем, что подкинет ему судьба, в качестве очередной жестокой насмешки. Лишь бы… достичь цели.        Он знал, что умрет. Знал, что это произойдёт именно сегодня, в пещере, что в небольшой деревушке невдалеке от прибрежных скал.        И он умер. Умер, чувствуя, как хладные руки мертвецов утягивают его на дно, видя, как толща воды безжалостно смыкается над ним. Идёт трещинами действительность, рассыпаясь никому ненужными осколками, которых если коснуться — лишишься пальцев…

_________________________________________

Говорят, что взмах крохотного крыла бабочки может вызвать тайфун, падение листа на землю отражается на звездах, легкая рябь на воде вызывает цунами, и в то же время ураганы и стихийные бедствия приближаются к нам так медленно, что когда мы обнаруживаем их, бывает слишком поздно.

Возможно, в тот раз именно так и случилось, но точно сказать трудно: любой заметит, что идет дождь или начался торнадо, но никто не сможет отыскать ответственную за него бабочку или упавший лист…

С чего все началось? Порою понять невозможно. Обычно так все и происходит…

[1-ое марта, 1981-ый год]

       Все случилось, когда весна только-только начинает отстаивать свои права в неизбежном столкновении с последними днями зимы — в это время она ещё напоминает совершенно продрогшего ребёнка с влажным и холодным носом, который вот-вот чихнёт, а потом ещё и ещё, чувствуя себя чужим среди всего этого холода и снегов. Но пусть этот ребёнок слишком мал и хрупок, но он растёт быстро, и его победа неизбежна. Да-да, точно. Это произошло в самом начале весны, когда зима медленно и неохотно сдавала свои позиции.                     — Вы слышали?              — Что?              — Сынок Розье впал в магическую кому, пока его папаша мотает срок в Азкабане!               Не прошло и дня с произошедшего, как весть будто на крыльях, разлетелась по Магической Британии, ничуть не уступая в скорости лесному пожару. И в самых чистокровных родах, и среди простых людей, даже безродных бродяг — всюду оживлённо обсуждали происшествие. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка — просто кто-то говорил тихо, вполголоса, аккуратно подбирая слова, а кто-то зубоскалил над чужой бедой, абсолютно не стыдясь… и именно последним было плевать, что дети бесценны.                     — Правда что-ли?!              — Да враньё это! Не может такого быть!              — Злые языки это все! Злые языки!              — Точно-точно!              — Слушайте… а если это не несчастный случай?              — Нет, вот это точно выдумки!              — Да нет же! Нет же! Говорю вам, это было покушение! Точно, покушение!              — С чего ты взял-то?              — Говорят… — устрашающая пауза. — Там был яд! — кто-то рядом охнул.              — Что же творится-то, а…              — Дела-а-а…               Как уже говорилось ранее, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Конечно, это пытались пресечь, но молва все равно неслась от человека к человеку, подгоняемая длинными языками и газетными статьями. Кто-то обязательно скажет, что это они все из-за беспокойства за невинного ребёнка — да, если их поймать прямо за длинный язык, они так и скажут обязательно, будут доказывать это с пеной у рта, приплетая в свои клятвы об искреннем и незамутненном беспокойстве даже саму Магию и Мерлина, если придётся.        Вот только обращая внимание не только на громкие разговоры и разные там причитания, можно было услышать и шёпот. Он звучал со всех сторон, будто бы преследовал. Тихим шорохом таился будто бы в самих тенях, подбираясь ближе, под ткань одежд и дальше, чтобы раздвоенным шепчущим языком лизнуть чуть солоноватую кожу.                     — А знаете… и хорошо, что этого сучонка отравили! Жаль только, что и отца его не того этого… Видать, яду не хватило!              — Тихо ты! А вдруг кто услышит?              — И что? Я уверен, каждый второй сам бы его траванул, если б возможность представилась!              — Не знаю-не знаю…              — Вот вы, как хотите, а я считаю, что и поделом, что его отравили. Его папаша служил Сами-Знаете-Кому! Это все карма! Так что, если и умрет, никто жалеть не станет. И плевать, что ребёнок… уверен, вырос бы таким же, как отец!              — Верно-верно, поделом ему!                    — Туда и ему и дорога!