Stellar Mater

      Такой уж расклад делает для Тэхёна вселенная — он и так смутно подозревал, что далеко не любимчик в небесных чертогах, теперь убеждается точно.       Это мог быть кто угодно.       Любой человек.       Любой.       Некрасивый старый преподаватель по зарубежной литературе, библиотекарша с тремя бородавками на губе, капитан сборной по игре в домино или одна из тех вечно чирикающих девчонок, которые гроздьями вешаются на всё подряд, лишь бы повлюбляться.       Пусть даже Чимин, и то бы выглядело реальнее.       Пусть даже Юнги, хотя он по гроб жизни не отмоется от стёба в свою сторону и от нападок Чимина.       Но почему-то в самом крупном, сука, университете страны в самом длинном коридоре самого большого корпуса единственным живым человеком оказывается Чон Чонгук.       Чон Чонгук, трижды ёбанный в рот!       Говорила же ему бабушка — не греши. Так вот же она расплата, Ким Тэхён, а ты и не верил, дурак. И ещё один повод переосмыслить ебаный курс твоей жизни.       Переосмыслить, конечно, не с рождения, но с того момента, когда научился говорить, что самым прямым образом спустя много лет привело Тэхёна к тому, что он на одной из вечеринок, на которых любил пропадать с друзьями, подкатил потрепаться с красивым и милым парнем Чхве Умином.       Потрепался. От души так.       Кто ж знал, что ему повезёт напороться на тэхёноманьяка с маниакальными склонностями к преследованию и приставучести? Чхве Умин решил, что они предназначены друг другу свыше. Умин чётко для себя определил, что тэхёново «нет» это повод для того, чтобы убедить Тэхёна в обратном. И был свято уверен, что Тэхён пока просто своего счастья не осознаёт.       Чхве от него с той вечеринки не отлипал. Находил в коридорах, в аудиториях, в туалете, в столовой. Ходил за ним по пятам в магазины, на тренировки, маньячил до дома и даже в кино один раз умудрился достать — так и сопел над душой весь фильм обиженно на то, что ему не дают подержаться за ручку.       Тэхён реально готов был выть белугой, потому что его адекватные слова о том, что никакой Умин его вообще-то не интересует, и он, в принципе, не готов к отношениям, а сосредоточен исключительно на своем раскрученном блоге с котиками, разбивались о тотальную стену непонимания и игнора.       Сегодня, кажется, его чаша терпения переполняется окончательно — потому что солнечный и максимально не грубый Тэхён на очередную выходку, к которой прилагаются нежелательные обнимашки, грубо отвечает Чхве: «пошёл нахуй» и в довесок выливает на того целый стакан томатного сока, шокируя друзей и всех зевак отчаянным и неожиданным поведением.       Но что заставляет рвать волосы на голове и вопить от возмущения, так это то, что сумасшедший Умин и не думает сдаваться — как ни в чём не бывало переносит унижение и снова вцепляется в Тэхёна худшей версией паразита.       Тэхён отчаивается и ближе к вечеру даёт дёру с последней пары, после которой прилипчивый придурок точно бы его снова подловил и потащился бы следом за Тэ к его дому, типа, провожать.       Но не учитывает всей степени сумасшествия своего фаната — тот поджидает его возле аудитории заранее, а потому увязывается следом, выкрикивая ужасные, по мнению Тэхёна, угрозы: «подожди меня/куда ты так быстро/пойдём погуляем вдвоём, Тэхён/ты всё равно от меня не убежишь, я бегаю с двенадцати лет».       Тэхён чертыхается и отчаянно молится, чтобы в коридоре ему встретился супергерой, который сможет его от сумасшедшего фаната спасти.       Вот и намолился беспощадным богам — навстречу ему идёт местная знаменитость.       Ходячий чёрный айсберг Чон Чонгук с прокачанными скиллами мрачности, холодности, отстранённости и неприступности. Стена всех стен, адепт ордена вылепленных из камня, панцирь в квадрате, умноженный на сто, крепость пустоши, окружённая кольями, болотами, минами и кровожадными драконами, которые зверски расправятся с тобой, не успеешь ты даже мысленно допустить хоть слово в сторону Великого и Ужасного.       Первый Приспешник Тьмы, наводящий ужас на всё живое в радиусе вселенной, включая самых зверских преподавателей, ректорат и гардеробщиц. Мрачный Аполлон с заточенной, словно меч убийцы, усмешкой, чёрными галактическими глазами, убивающими осколками звёздной пыли, и чёрными узорами рисунков от шеи до щиколоток, транслирующих всю серьёзность потенциально переносимой чуваком боли ради смысла носить на себе печать индивидуального дизайна подземного царства.       Чон Чонгук, одним своим видом расчищающий себе проход в толпе, словно пуленепробиваемый крейсер, затыкающий любые мутные шепотки, если они кажутся ему лишними, и умеющий невербально транслировать вайбы: съёбывай, пока живой, и умри или сдохни рядом со мной.       Магистрант, отличник, сын ректора и печально известный провал Ким Тэхёна, которому впервые за историю своего существования не удалось заточить человека в путы своего трепливого очарования.       Чон Чонгук, злая насмешка тэхёновой судьбы, идёт прямо навстречу, уткнувшись в экран смартфона, зашторив свои галактические провалы тёмной волнистой чёлкой и, наверное, даже предположить не может, что один отбитый наглухо Ким Тэхён от отчаяния считает его сегодня всё же меньшим из зол.       Ведь позади уже слышны шаги Умина, который вот-вот бедного Ким Тэхёна настигнет, и он обречённо кидается вперёд, прямо на сгусток тёмной материи.       Это же была не была — если мир после столкновения с Чон Чонгуком уцелеет, то будет чем похвастаться будущим потомкам. Жаль, конечно, что с родителями не успел проститься, да Чимин наверняка будет рыдать над его прахом. Главное, чтоб его в землю не засунули — у судьбы Тэхёна хватит насмешек, чтобы и это провернуть против него и превратить его в какого-нибудь упыря.       Чон Чонгук замечает его только когда чувствует, что ему в плечи с цепкостью осьминожьих щупалец врезаются чужие пальцы. Он тут же взбирается глазами от телефона к чужому лицу со скоростью ракеты, чтобы охуеть, идентифицировать смертника, а затем охуеть повторно.       Уронить телефон, рюкзак, челюсть и самообладание (что ж, хоть в чём-то Тэхён преуспевает) и ничего не сделать в силу охуевания, когда Тэхён, по дурости момента, вместо щадящего режима показательной сцены неожиданно даже для себя просто-напросто вгрызается в мякоть чужих губ зубами.       Это адреналин и кортизол — скажет он себе потом. Отчаяние и неудача. Дурацкая безысходность. Чон Чонгук, которого вообще-то он ебать как сильно боится, а потому только сильнее в него вцепляется, частицей к частице, материей к материи.       Но это всё, конечно, потом.       После того, как Тэхён осознаёт, что под руками у него бугрятся крепкие мышцы, груди касается горячий, дышащий камень, а чужие глаза во время поцелуя и в самом деле напоминают смертельно закрученные галактики, зажавшие миру звёздное вещество — полыхают и поглощают. Завораживают.       И губы у местного Стража Бездны вовсе не ледяные — Тэхёну хватает несколько секунд, чтобы загореться. Тэхён, вообще-то, понимает, что мягкость губ такое себе оправдание, чтобы в них врастать, но, честно, он просто теряет весь воздух и ищет его в чужом, нашпигованном ядом со дна мира дыхании.       Вот Тэхёна и кроет, отравленного, в нервозно-бешеном экстазе от всех этих откровений — не камень, не панцирь, не лёд — что он в безумии облизывает губы Великого и Ужасного своим языком. Так облизывает, что они переливаются блестящим шрамом в ярком свете люминесцентных ламп.       Тэхёна чужая рука, тяжёлая от мышц и рисунков, рывком отрывает от себя словно провинившегося котёнка — за шкирку. Чужие глаза, чёрные и блестящие, точно шёлк, тут же впечатываются в тэхёновы и пробуривают того насквозь. Кажется, его сейчас также резво размажут о ближайшую университетскую стену.       Тэхёну бы только убедиться, что всё не зря — он аккуратно поворачивает голову и натыкается на ошалевший взгляд Умина.       О, как его Тэ понимает! Он бы на месте Чхве точно бы решил, что перед ним искусная галлюцинация, потому что обжимающегося с парнем посреди университетского коридора Чон Чонгука можно было представить только в чужом больном воображении.       Вот и Умин, кажется, не до конца верит в то, что видит. Застывает немой статуей, наблюдая за разворачивающейся безумной сценой, не решаясь, однако, подойти к местному Тёмному Церберу.       Чонгук вот повторяет траекторию взгляда Тэхёна, пытаясь понять, что там такого находится, что оправдывает поведение сумасшедшего перед ним. Не находит. Возвращает прожигающий взгляд на место — то есть прицельно в тэхёново нутро, выжигая там дыру.       — Это что сейчас было? — хрипит Чон Чонгук, заряжая тон голоса убийством, словно вставляя пули в ружье. Самое время, Тэхён, зайтись предсмертной дрожью и попытаться себя оправдать.       Но Тэхён всё ещё отравлен и всё ещё безумен, а потому выпаливает превентивным выстрелом на одном дыхании и даже зажмуривает глаза от страха, что себе это позволяет:       — Чон Чонгук, подыграй мне. Пожалуйста, — добавляет вежливо и складывает ладони в молитвенном жесте, немного сжимаясь в плечах, потому что его всё ещё удерживают за капюшон объёмной толстовки. — Побудь моим парнем пару минут!       — Что, блять?       Чонгук заходит в крайние степени охуевания. Его лицо выражает так много эмоций, что Тэхён бы визжал от восторга, наблюдай он это в любой другой ситуации. Этот камень умеет не только каменеть, вау! Никто ж ему не поверит! Вот бы селфануться! Вот бы всех просветить в своём многотысячном аккаунте — Чон Чонгук охуевает, и это полностью его заслуга!       — Парнем моим, чуть-чуть, — брови Тэхёна заламывают лицо в жалостливое выражение. — Я бы не просил… ну ты знаешь. Просто вопрос жизни и смерти!       — Смертник, ты ёбнулся?       Это угроза, и она реальна настолько, насколько и стук сердца, до синяков избивающего грудную клетку. Но перспектива реальных синяков развязывает Тэхёну язык.       — Мамой клянусь нет! — заверяет Тэхён, но, кажется, обратное и торопится досказать, потому что он ещё жив, а значит, способен говорить ртом безумные вещи: — Ну правда! Я ж с начала года страдаю, этот тип мне никакой жизни не дает! Вбил себе в голову, что нам судьбой предначертано быть вместе и тупо сталкерит меня в универе, на работе, в магазинах, даже возле дома поджидает. Я ни в столовую сходить нормально не могу, ни в спортзал, даже за продуктами не выходит без маскировки — приходится выкручиваться и… блять, у меня, сука, три парика дома, маски, плащи и ещё какие-то невнятные шмотки, которые мне омерзительны. А приходится таскать их, как будто я долбанная звезда, скрывающаяся от фанатов. Он же считает, что это я себе цену набиваю, его такого прекрасного к себе не подпуская. Кто же его, такого невъебенного не захочет? А я не хочу, понимаешь? Не хочу. Я заебался, Чон Чонгук. И это так тупо, что я правда ничего сделать не смогу, потому что в полиции надо мной поржут, а грубый отказ там не понимают, просто игнорируют мои слова. Я реально понимаю, что много себе позволяю, но просто у тебя, Чонгук, репутация того, к кому подходить не станут. Я… ты мой последний шанс. Помоги, а? Просто сделай вид, что встречаешься со мной! Чонгук?       Тэхён выпаливает на одном дыхании свою длиннющую и крайне эмоциональную тираду, от которой Чон Чонгук приходит в ещё большее замешательство. Даже руку на тэхёновом капюшоне ослабляет и смотрит на него в неверии, словно только что услышал несусветную чушь. И правда — в такое сложно поверить. С Чонгуком, вообще-то, всякими способами пытались познакомиться, Тэхён не первый. Однако…       Чушь не чушь, но парень позади реален, а в глазах у Тэхёна искренняя мольба и отчаяние.       — Прошу, Чонгук, — выдыхает Тэхён и с замирающим сердцем чувствует, как его безразлично отпускают. Чёрные глаза Чонгука привычно ничего не выражают, и вместо того, чтобы что-то Тэхёну ответить, тот отступает к своему телефону, поднимает его и с сожалением разглядывает россыпь трещинок, расползающихся по экрану ветвистой паутиной.       Тэхён понимает: не поможет.       Ну, а чего он ждал? Во-первых, тот не обязан. Тэхён на него и сам налетел без спроса, да ещё и телефон повредил, ещё бабло теперь наверняка торчит. Во-вторых — это же Чон Чонгук. Разжалобить проще сурового наёмника-убийцу, чем Его Величество Камень.       Тэхён всем телом поникает, скатываясь в уныние, и поворачивается в сторону своего сумасшедшего фаната, который вот-вот поймёт, что фарс, устроенный Тэхёном — всего лишь очередная попытка его избежать. Ну то есть — он вряд ли изначально верил в подобие романа между этими двумя, ведь пристально за Тэ следил и никаких следов в его жизни Чонгука до этого момента не обнаруживал.       Умин делает несколько шагов в сторону Тэхёна, и тот неосознанно двигается назад, не убегает, просто привычно оттягивает момент пиявочного притяжения, но вместо пустоты утыкается в крепкое тело.       Крепкое тело глубоко вздыхает, а после Тэхёна накрепко окольцовывает изрисованная рука, прижимая к себе ближе. Где-то в районе уха колышет воздух чужое дыхание, и Тэхён задерживает своё, боясь спугнуть удачу.       Чон Чонгук, стена, камень, лёд, на самом деле ему помогает. Держит крепко и насмешливо хрипит возле тэхёнова уха, обращаясь к Умину:       — Чё смотришь? Клоунов увидел?       Тот тушуется и уходит шагами назад.       — Я…не…       — Конечно «не». Ты вообще теперь будешь состоять из одних «не». Не подойдешь ко мне и моему парню ближе, чем на десять метров. Не будешь писать ему, звонить, искать встречи. А если я узнаю, что произошло хоть одно колебание в сторону Тэхёна, то найду тебя, и «не» превратится в действие, обратное жизни. Кивни, если услышал и понял.       И пока Умин переваривает сказанное Чонгуком и заторможенно кивает, явно шокированный ещё больше, чем до этого, и осознающий, что Чон Чонгук не из тех людей, кто кидает угрозы впустую, Тэхёна просто размазывает.       Для начала, он понимает, что Чон Чонгук только что спас его от влачения жалкого существования рядом с помешанным на нём парнем. Просто… человек с репутацией безразличного айсберга взял и помог мутному типу, налетевшему на него без всяких предисловий. Назвал его своим парнем и поставил между Умином и ним стену своей репутации.       Также у Тэхёна, кажется, мутнится рассудок, но чужая рука на животе вызывает дрожь совсем иного рода, чем страх, а горячее дыхание у шеи только раздувает из этого пожар.       И наконец Тэхён просто в восторге оттого, что Чон Чонгук знает его имя. Да, бесспорно, Тэхёна практически все в универе, да и за пределами знают, но… мы ведь говорим о Мистере Мне На Всё Наплевать, да? Так что это на самом деле поднимает Тэхёну самооценку.       Плюс ко всему, Тэхён не уверен, что кто-либо когда-нибудь стоял настолько близко к знаменитой крепости. До того близко, что вибрации чужого голоса проходят сквозь чужую грудную клетку и оседают в желудке. Да, голос у Чонгука завораживает своей бархатистой хрипотцой и мягкостью. Как и он сам, впрочем.       Тэхён наполняется благодарностью, которая смешивается с восхищением и чем-то непостижимым.       Когда Умин скрывается из виду, он снова поворачивается к Чонгуку и теперь сжимает его сам, даже не задумываясь о том, что это Чонгуку, скорее всего, не нужно — обвивает того руками, словно лианами, прижимается грудью к груди и с полной отдачей выдыхает в районе шеи:       — Спасибо, Чонгук. Ты даже не представляешь, от чего меня спас. Я… хочешь, тоже для тебя что-то сделаю? Я теперь твой должник!       Он вырывает лицо из чужого плеча и заныривает в негостеприимные галактики. Там всё ещё плавают огромные льдины, заточенные острыми гранями для убийств.       — Отцепись, Смертник. — Чонгук недовольно отлепляет от себя навязчивого Тэхёна. И шаг назад от того делает, чтобы наверняка больше не попасть под град любвеобильности, который сыплется из чужих глаз. Он на широко улыбающегося Тэхёна смотрит с подозрением и, наверное, охреневанием — с чего-то ввязался в тупую ситуацию, поддавшись уговорам и проявив жалость, и, боже упаси, позволил себя пожамкать. Нонсенс, не иначе.       — Нет, правда. Я… давай тебе телефон починю? Новый куплю? Такой же.       — Просто потеряйся, — отмахивается Чонгук и поднимает с пола чёрный рюкзак.       — Нет? Может быть, ужин? Хочешь? — не отстаёт Тэхён, по неясной причине желающий эту стену ещё немного возле себя подержать.       — Может быть, тебе уши новые достать? Хочешь? — рычит Чонгук и отворачивается, ставя точку в общении между ними.       Тэхён внимательно глядит Чонгуку вслед, пока тот не скрывается за поворотом, и, кажется, полностью пропадает в тот момент, когда ловит себя на мысли, что вспоминает тёплые и мягкие губы этого грубого парня.       Ну приехали, Тэхён.       Точнее, поехали.       Кукухой.

***

      — Он живой? — Чимин, обновивший свой цвет до тошнотворно-розового и выглядящий теперь как милая зефирка, что вообще идёт в разрез с его гоп-костюмом, садится между Юнги, который выглядит пофигистичней обычного, и Сокджином, который заметно нервничает, а потому теребит свои руки, и задаёт абсолютно тот же вопрос, что все остальные до него в порядке подсаживания к неподвижно расползшемуся дурацкой медузой по столу Тэ: — Ну так чё? Идём бить морды, или Тэтэ сам наворотил дел?       Чимин для пущей убеждённости тычет в тэхёнову светлую голову пальцем — ноль реакции. Зато на голове точно будет синяк — ведь Намджун, Сокджин и Юнги сделали до него то же самое.       — Физиологические показатели в норме. — Намджун, который сидит с Тэхёном рядышком, близко нагибается к удивительно тихому телу и прислушивается: — Дыхание есть, сердце бьётся, тёплый, пахнет сандалом. И разочарованием. Что с его менталкой — хуй проссышь. Он с утра такой, неразговорчивый. Сломался.       За столом повисает задумчивое молчание. Такое насыщенное, что можно разрезать ножом. Все буквально думают одинаково — утро началось не как обычно.       И всё из-за Тэхёна, который разрушил многолетнюю традицию собственной жизни и не запостил на страничку соцсети красивую картинку с надписью. На худой конец — просто картинку, такое случается, если выдаётся плохое утро. Историю, запись в блоге, тупую рассылку мемов — хоть что-то, похожее на привычного Ким Тэхёна, которого знают друзья и толпы его фанатов.       Но нет. Утром их ожидала только гробовая тишина и максимально незаметный Тэхён, вопреки обыкновению, нацепивший траурный гардероб, стеклянное выражение глаз и унылую мину. Тэхён, не налетевший ни на кого с объятиями, не завалившийся к одногруппникам с очередной тупейшей идеей и даже не купивший себе кофе, чтобы привычно его где-нибудь оставить, а потом выспрашивать у половины универа, не видел ли кто-то милейший стаканчик с капучино? Даже на паре у любимого препода Тэхён не проявил ни малейшей активности и вообще не отсвечивал.       Финалит всё это совсем уж невозможное событие — Тэхён вообще никак не отреагировал на новый чиминов лук и не сделал задорное селфи, чтобы объявить о розовом зефире всему миру.       Читай — (охуел) сломался.       — Депрессия? — делает предположение Сокджин, попивая яблочный сок из трубочки. — Заебался быть френдли и теперь врубил антитренд? Я слышал о таком. Типа выгорание.       — Чувак, он вчера пятнадцать постов сделал, в десяти из которых написал о том, как любит жизнь. И котиков. Жизнь с котиками. Котиков в жизни. И он, блять, ни по одному признаку не показывал, что быть мерзким-вечно-на-позитиве-Тэхёном ему не в кайф. Это ж не его образ, он так реально мыслит, — не соглашается Юнги. — Мерзкий по своей сути.       — А чё это тогда за мёртвая туша? — Сокджин складывает руки на груди и откидывается на стуле, оглядывая друзей по очереди, как бы предлагая высказаться по поводу тела, которое, походу, вообще не притворяется. Хотя, зная Тэхёна, он мог бы устроить что-то типа тупого теста на отзывчивость. Но вот, лежит, и до сих пор не вставил миллион слов в минуту в сторону каждого.       Чимин выдвигается вперёд, складывает локти на стол, а зефирную голову — на сцепленные в замок пальцы.       — Ну, давайте подумаем. Он вчера нормальный с утра пришёл, так? Даааа, пролил на Юнги колу, отхватил пиздюлей, пошёл нахуй, потом выложил пост о любви к друзьям с нашей уёбской общей фоткой, поспорил с преподом по политологии, вылетел из аудитории на середине пары, зато занял нам козырный столик и заранее купил всем обед. Выложил пост о котиках. Был счастливо прощён Юнги, схомячил сокджинову булочку с корицей, отхватил пиздюлей, пошёл нахуй. Ушёл за кофе, вернулся со свежей сплетней о том, что у замдекана внебрачная дочь, попиздовал на пару, необщую со всеми нами, выложил пост о котиках, затем сделал рассылку самослепленного мема со мной в группу универа, отхватил пиздюлей, пошёл нахуй. И всё. Нахуй пойдя, сломался.       Все, конечно, ржут, хотя нужно бы плакать — Тэхён-то так и не реагирует. Только тяжело вздыхает и расплющивает об стол другую щёку.       — Так это ты виноват, Чим! Особо обидно его нахуй послал, — цокает Намджун и важно добавляет: — Но ты упустил кое-что очень важное.       — Что, что такое?       — Тысяча и одно нытьё по поводу того, как его заебал Чхве Умин, который его буквально преследует. Ну, то есть тот реально фанатик, не только Тэ достал. Так и вчера Тэхён весь день фоном на него жаловался. А сегодня его подозрительная морда рядом с Тэ не наблюдается…       — Так что, всё-таки идём бить морду фанатику? — скорее утверждает, чем спрашивает Чимин и кровожадно трёт кулаки друг об друга.       — Остынь. Вдруг это не он виноват. — Юнги кладёт руку на плечо Чима и снова смотрит на грустного Тэхёна. Чимин как-то странно на чужую руку косится, но заметно смиреет, словно у него выключается внутренний тумблер. — Столько месяцев его преследовал — и ничего. Что за один день-то он такого сделал, что Тэхёна так накрыло?       — Так давайте у него и спросим! — громко произносит Сокджин, отворачивая голову в сторону и вынуждая друзей посмотреть туда же — в столовую как раз заходит вышеназванная личность и, мимолётно бросив взгляд в сторону их стола, старается незаметно испариться.       — А ну стой, сучара, — подрывается Чим и быстренько схватывает как-то опасно озирающегося парня за руку. — Торопишься куда-то? Давай поболтаем. Ты чё с Тэхёном сотворил? Скажешь неправду — выверну руку нахуй. Или ногу. Может, всё разом. Как пойдёт, так пойдёт.       — Ты просто прирождённый дипломат, Чим, — салютует ему соком Сокджин и манит пальчиком Умина: — Подойди, дружок, мы пару вопросов зададим и отпустим.       Умин оглядывается и выдыхает:       — Да мне и отсюда говорить норм. А вообще… я не в курсе ничего.       — А чего ты тогда на палеве? — прищуривается Юнги, как и другие заметив, что Умин сегодня особенно придурковат — всё озирается по сторонам и после косится на них и на Тэхёна. — Подозрительный, пиздец просто. Тэхёна вчера когда в последний раз видел?       — Я…я… почему вы вообще у меня это спрашиваете? Я отстал от него, ясно вам?       — Отстал? — хмыкает Чим. — То есть ты за ним с начала года таскался без остановки, не реагируя ни на какие отказы, а теперь внезапно решил от него отстать? С чего бы это?       — Так я же не знал, что он мутит с этим мрачным типом. Я настойчивый и терпеливый, а вовсе не самоубийца! — Умин гордо вздёргивает подбородок, словно считает, что фанатизм — лучшее из качеств, присущих человеку, а потом всё же пояснительно добавляет ничего не вкуривающим парням: — Мне его парень запретил к нему приближаться.       Тишина выходит поистине шокирующей. Сокджин роняет свой сок, Чимин, раскрывая рот в удивлении, отпускает Умина, а брови Юнги теряются где-то в тёмной чёлке.       Намджун лишь озвучивает вопрос, который у всех на уме:       — Его… кто?       — За дурака меня держите? — Умин, свободный от удерживающей его цепкой хватки шокированного Чима, в облегчении отпрыгивает назад. — Решили проверить меня? Я далеко от него стою, ясно вам! И не приближался! Да! Так и передайте это Чон Чонгуку!       Умин буквально сбегает и умудряется оставить после себя ещё большее смятение, чем было до этого.       — За дурака его держим? Парень? Чон Чонгук? Что за нахуй он только что наговорил? — искренне интересуется Сокджин, оглядывая друзей в поисках ответов. Однако в чужих глазах читаются только вопросы. — Ну, пиздец!       — Фанатик просто свихнулся, — качает головой Юнги. — Кто-то вообще в здравом уме может представить себе Тэхёна рядом с Чон Чонгуком? Бред.       Ответом ему становится полумёртвый голос распластанного тела, которое немного колеблется волной, когда слышит знакомое имя:       — Считаете, что я для него недостаточно хорош?       Все, находящиеся за столом, тут же в удивлении смотрят в приоткрытые глаза замученно выглядящего Тэхёна и даже, кажется, не сразу соображают, что тот у них такое спрашивает.       — Тело, ты рехнулось? — осторожно интересуется Намджун, заглядывая в затянутый мутной поволокой печали взгляд. — Кивни, если живой.       Тэхён, тяжело вздохнув, кивает, елозя расплющенной щекой по столу, а затем и вовсе совершает настоящее восстание — поднимает тело, опираясь руками о стол, в вертикальное положение.       Немного заторможенно промаргивается, выстраивая чёткую картинку бытия. Щурится от прожекторов взглядов, направленных на него. Давит усилием воли уголки губ вверх, выводя грустную улыбку.       — Чего вы смотрите, как будто пришествие увидели? — В итоге сдаётся в борьбе с попытками выдать что-то похожее на привычное настроение, морщится и тянется рукой к сокджинову соку.       — Ну, быть может, потому что ты, блять, впервые за день подал голос? — повышает тон Чим, который за привычной резкостью прячет заботу и немного с этим привычно перебарщивает: — И подал не когда-нибудь, а после упоминания ебучего сталактита!       — Не называй его так, — бурчит Тэ, сжимая губы в тонкую линию. — Он… Чонгук, — добавляет грустненько, словно в этом коротком «Чонгук» сконцентрировано лютейшее тоскливое вещество.       — Всё, парни, этот сломан, ищите нового Тэхёна, — всплескивает руками Чимин, пока Юнги прикладывает ко лбу невозмутимого попивающего сок Тэ руку, чтобы удостовериться в отсутствии жара. — Тебя фанатик твой лбом об стену пару раз приложил?       — Да подожди ты наезжать, одичалый! — шипит на Чима Сокджин, отодвигая того подальше от Тэ. — Чё ты злой такой, а? Давно не трахался?       — Пф! Мне не нужен никакой секс — меня и так жизнь ебёт каждый день, будь здоров, — фыркает Чимин, запуская в зефирную голову пятерню. — И я не злой, а эмоционально выведенный ненормальным поведением вот этого существа, которое явно не в себе. У меня без его поста с котиками, быть может, тоже день наперекосяк с самого утра.       — Да, без котиков уже так-то как-то не то, — задумчиво соглашается Сокджин, следом так же осуждающе как и Чим глядя на Тэхёна, которому всё ни по чём.       Устроил им тут жизнь без котиков!       — Заткнитесь, будьте любезны, — закатывает глаза Намджун и поворачивается к Тэхёну. — Чё случилось?       Тэхён тяжело вздыхает, словно собирается поведать горестнейшую историю из всех, что приходилось слышать кому-либо в этом мире, и замогильным голосом сообщает:       — Чонгук. Чон Чонгук случился.       Намджун немного подвисает, а затем устало прикрывает глаза рукой.       — Ладно, я не хотел этого признавать, но Чим, похоже, прав. Тэхён, я уточню на всякий, а то, ну, мало ли… Мы же говорим об одном и том же Чон Чонгуке, да? Не каком-то другом Чонгуке? То есть том самом Чонгуке. Чонгуке, о котором лучше всуе не упоминать? Которого ты вот уже пару лет стороной обходишь, потому что тебя его аура пугает?       — Ага.       — Ага, — Намджуну, как и всем, с таким Тэхёном непросто. С таким — вялым, отстранённым и не идущим на контакт Тэхёном, который непривычно не выливает шквал своих эмоций резким потоком, как будто до этого у него срывает плотину. — И что у тебя с Чонгуком?       — Ничего. — Тэхён едва не плачет, но стремительно бледнеет, когда поднимает глаза и видит, что друзей буквально разрывает от недоумения, а потому он быстренько шмыгает и добавляет, чтоб они успокоились: — То есть мы поцеловались. И пообнимались. И он вроде как спас меня от фанатика. И был моим парнем пару минут. И имя моё знает. И он тёплый и сильный. Но… это всё абсолютно ничего не значит, потому что Чон Чонгук не хочет со мной больше общаться!       Вау. Тэхён выдаёт что-то больше односложного ответа, но, возможно, лучше бы он этого не делал, потому что после его слов все находятся в тотальном ахуе.       — Я бы нажрался, пожалуй, — констатирует Юнги, оглядывая друзей.       — В хлам, — поддерживает его Чимин.       — И сделал бы это прямо сейчас, — добавляет Сокджин.       — Получается, мы сегодня прогуливаем, — резюмирует Намджун, словами расписываясь под планом по воскрешению местного солнца.       Даже если для этого придётся сломать вековую крепость.

***

      Тэхёну нехорошо, и он точно знает, кто виноват — припизднутые друзья, которые с какого-то лешего решили, что смешать весь возможный алкоголь во множество коктейлей и залить в него несколькими шотами — охуенно какая смешная идея.       Он в одиночестве сидит на ступеньках возле университета. Рано утром смылся из однушки Джуна, заваленной похмельными телами, чтобы поразмыслить и разгрузиться.       Друзья, конечно, не совсем конченные, а, вообще-то, самые лучшие — сначала грустного Тэ немного напоили, чтобы разговорить, потом внимательно выслушали историю о том, как Тэхён вляпался по самые уши в знаменитую университетскую глыбу, а после закидали не самыми благопристойными советами, как аккуратно Тэ к Чонгуку подъехать и не отхватить по светящемуся личику.       Пришли к выводу, что никак — отхватить сто пудов придётся. Но кто не берётся, тот не ебётся, как сказал великий Пак Чимин, так что Тэхёну ничего не остаётся, как попробовать завоевать великую неприступную крепость.       Чонгука он зацепляет глазами сразу — тот непоколебимым чёрным айсбергом раздвигает пространство светлой материи и ощутимо отличается от всех других ранних студентов. Тэхён, наверное, только сейчас, когда особенно жадно впивается взглядом в нужную фигуру глазами, понимает насколько.       Сдержанный, собранный, непоколебимый, невъебенно пугающий и настолько же завораживающий. В этих своих обтягивающих тёмных шмотках ещё и до звезд в глазах хотебельный — Тэхён залипает. Очухивается не сразу, только когда пятно двигается в сторону центрального входа, напрочь его игнорируя, что немного обидно. Тэхён пулей поднимается, осматривает ступеньки на наличие лужи от слюней, чтобы не наебнуться прямо на месте, и танком прёт на пока ещё ничего не подозревающего противника всем арсеналом хлипкой уверенности, которая у него есть.       Её мало, он просто заходит с козырей как заправский жулик.       — Чон Чонгук! — Тэхён широко улыбается, представая перед чёрным пятном на ступеньке выше, чтобы добавить себе очков к уверенности. — Я… привет!       Улыбка становится натянутой, когда чёрные глаза его безразлично осматривают, а обладатель глаз отшагивает в сторону и продолжает экспансию светлого пространства своим мрачноватым ходом.       — Ну постой! — Тэхён отчаянно цепляется за тёмную материю на ткани Чонгука. Тот ожидаемо хмурится и вздыхает как дракон, который Тэхёна сейчас сожжёт нахрен холодным пламенем.       — Смертник, — низко рычит Чонгук, а Тэхён от такого знакомого обращения вместо того, чтобы замёрзнуть — начинает полыхать. Да и вообще рядом с Чонгуком ему хочется растечься в аморфное вещество, голос у того уж больно невероятный. — Отцепись от меня.       И руку отдергивает, Тэхёна совсем не жалея.       Только что тому уже терять? Он же Чонгука и так до трясущихся сухожилий боится — всегда боялся. Тем не менее он уже Чонгука поцеловал — и до сих пор жив. Так что получается неразгаданный парадокс, в котором ему следует наладить контакт с человеком, который налаживать контакт не имеет ни малейшего желания, но тем не менее не такой пуленепробиваемый, как всем кажется, потому что Тэхёну всё-таки помог.       — Ты прав. — Тэхён снова поднимается на ступеньку, чтобы Чонгук не придумал от него уйти. — В том смысле, что я цепляюсь. В смысле, что извини, что я тут проход загораживаю. — Очень плохо, Тэхён. Так плохо, что даже Чонгук изгибает свою смольную бровь в удивлённый зигзаг, заставляя Тэхёна за ней внимательно следить — ему вообще как-то жизненно необходимо эмоции Чонгука запечатлеть на сетчатке глаз, чтобы понимать, какие его реакции можно расценивать в свою пользу. — Забудь, ок? — Тэхён машет руками, разволновавшись ещё больше, а потом суетливо тянется к рюкзаку и вытаскивает простую белую коробку и протягивает Чонгуку дрожащими руками. — Телефон тебе. Вместо сломанного.       Но у мрачного Чонгука коллаборация с тотальным игнором — он вообще никак на тэхёновы слова больше не реагирует, снова того обходит, по всей видимости, молчаливо посылая нахуй.       Тэхён сжимает губы и немного себя не узнаёт — он всегда был дружелюбным и общительным и навязывался в этом только тем, кому это было надо. А надо было многим. Только вот тут его поведение ломается, потому что он догоняет амбассадора типичного нонконформизма и делает ещё одну попытку наладить контакт.       — Правда, Чонгук. Мне так жаль, что я причинил тебе неудобства своим поведением. Я не хотел.       Чонгук кидает на него убийственный взгляд и читается тот однозначно: «Щас ты, Тэхён, продолжаешь причинять мне неудобства. Свали, пока я тебя просто игнорирую».       Но Тэхён, вместо того, чтобы смириться, проворачивает неожиданный для двигающегося ровной поступью Чонгука твист и, обгоняя того, поворачивается к нему лицом, продолжая своё движение спиной вперёд, вообще не различая дороги.       Время раннее, студентов в коридорах немного, но шанс быть втемяшенным в кого-то, включая косяк или стену, крайне велик. Но Тэхён гораздо больше боится, что так ничего этим разговором и не добьётся.       — Ты не в себе. — Чон Чонгук идёт как ни в чём не бывало, но на Тэхёна всё же поглядывает, как будто не может поверить, что такие придурки на самом деле существуют в этом мире.       — Чимин мне то же самое говорит каждый день, — зачем-то делится Тэхён и добавляет: — Но кто точно не в себе, так это он сам: покрасить волосы в розовый при его-то характере! Ну правда — он на Харлее гоняет и держит весь район в страхе, какой розовый? Вчера в магазин зашел, а там девчонка, увидела его, расцвела. А он ей «вечер в хату» и пошёл презики покупать и Хеннесси. Ну нет, тут не розовый нужен. Ему бы такой чёрный подошёл как… — он не договаривает «у тебя», потому что Чонгук оповещает его: «Стена, Смертник», и Тэхён в следующую секунду больно, до выбитого из груди разом воздуха впечатывается спиной в твёрдую поверхность.       У него наворачиваются слёзы на глаза, но невыносимее то, что Чонгук в своей манере его поддерживает — грубо вжимает руками, теми самыми, которые навечно скованы чёрными змеями рисунков, острые плечи Тэхёна в стену, удерживая его от того, чтобы скатиться на пол.       И пока у Тэхёна не хватает воздуха, чтобы сказать очередную чушь, да и от близости Чонгука откровенно ведёт — всё оказывается рядом: и запах, и руки, и глаза, и чертовски красивые губы, которые, он точно знает, умеют обжигать не хуже соляной кислоты — Чонгук хрипит где-то возле его лица своим потрясающе-бархатным голосом:       — Отъебись от меня по-хорошему, Смертник. Ты мне абсолютно неинтересен.       И так же быстро Тэхёна отпускает. Уходит тоже быстро, пока Тэхён собирает себя после целых двух ударов.

***

      Не думать о Чонгуке не получается.       Тэхён старается отвлекаться — с головой заваливается в учёбу и кошмарит преподавателей дополнительными вопросами на парах так, что те трещат от гнева как накалённые электрические провода и готовы поставить Тэхёну автоматы заранее, лишь бы он перестал выносить мозг.       Тэхён старается — но у друзей, которые попадают под горячую руку и которые теперь всеми силами пытаются от излишне дружелюбного Тэхёна спрятаться в самых неожиданных местах, от такого Тэхёна случаются нервные тики и панические атаки. Тэхён заполняет с их помощью контентом свою яркую страничку, которая становится настолько сладко-ванильной, что даже самые жизнерадостные фанаты Тэхёна заподозривают неладное и аккуратно интересуются, не стоит ли ему кинуть номер особого специалиста, чтобы поговорить.       — У обычного человека стадии горя — это отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие, а у Тэ это депрессия и заебательство в кубе. Он меня пугает, — шепчет в один из обеденных перерывов Чимин Юнги. Они прячутся от Тэхёна в библиотеке и переписываются с другими сотоварищами по горю смсками, формируя план по спасению горе-влюблённого.       — Боже, ну почему именно Чон Чонгук! — вздыхает Юнги и укладывает голову на раскрытый томик книги, смотря на Чимина снизу вверх. — Более неподходящего для Тэ кандидата даже придумать трудно. Может, попробуем поговорить с ним?       Чимин фыркает.       — Свихнулся? С Чонгуком? Проще договориться со стенами в универе, чтобы они двигались по пространству в нужных нам направлениях.       Юнги согласно кивает и сокрушённо воет в книгу.       А Тэхён, который изводит днём всех своим жизнерадостным настроением, ночами воет в подушку. Он начинает понимать помешанного на нём Умина и в один из дней даже пытается перед тем извиниться, да только тот сверкает пятками, стоит ему Тэ рядом с собой увидеть.       Зато Чонгук никуда не сверкает — он просто продолжает сеять тотальный игнор на всё происходящее в мире за пределами его пространства и убивает этим Тэхёна ещё сильнее. Живёт свою каменную жизнь и даже не подозревает, насколько сильно один Тэхён страдает по нему в этом мире.       В какой-то из дней, спустя пару недель безуспешных попыток справиться с недугом, Тэхён снова не выдерживает — заходя в столовую на обеденный перерыв, замечает в дальнем углу знакомый тёмный силуэт, в одиночестве попивающий кофе и залипающий в телефон.       Всё такой же красивый как цельный кусок чёрного обсидиана, искусно вырезанный мастером в человека, невыносимо притягательный, словно чёрная дыра, и непоколебимый как древнейшие великие горы. У Тэхёна даже руки дрожат — хотя он и не уверен, что это нормально, он ведь всего лишь сильно влюблён, а не болен, но кто сказал, что это не одно и то же — и он, дезориентируясь в пространстве, неаккуратно проливает ягодный напиток на белую футболку проходящего мимо старшекурсника.       — Ебать, ты что наделал?! — ожидаемо вспыхивает тот, в ужасе хватаясь за грязный кусок ткани. — Глаза сломал, долбоящер? Как я должен, по-твоему, в этом ходить теперь, урод, блять?       Тэхён дезориентирован, а потому ещё больше нервничает и лопочет тихие извинения, не понимая, что ему, собственно, делать? Он не маг, время вспять не повернёт. Виноват — и искренне извиняется, хотя с той стороны извинения словно бьются об стену.       — Чё ты там лопочешь, хуйло? Щас пойдёшь эту футболку вылижешь до блеска, понял меня? Ебать ты олень! Я тебя щас научу, как нужно вести себя…       Чему он там Тэхёна может научить, никто из внимательно прислушивающихся к перепалке студентов так никогда и не узнаёт — мимо Тэхёна и крикуна айсбергом проплывает Чонгук, «случайно», судя по всему, задевая того бортом и вызывая «непреднамеренное падение». Крикун валится и стонет, а потом поднимает глаза на толкнувшего его человека, собираясь, видимо, продолжить решать ситуацию угрозами, но натыкается на замогильное выражение на лице Чон Чонгука.       — Извини, — коротко хрипит тот. Звучит жёстко, так, будто это Чонгук ему собирается угрожать.       Парень ожидаемо мнётся и затыкается, гневно разглядывая Чонгука, который так же непоколебимо, так и не взглянув на Тэ, спустя мгновение продолжает свой путь по притихшей столовой к выходу.       Тэхён же отмирает, только когда к нему подлетает взбешённый Чимин, а следом и все остальные друзья, запоздавшие на обед, но узнавшие о перепалке через сплетничий чатик и помчавшиеся спасать непутёвого друга.       Ситуация разрешается спорно — крикун ограничивается гневным взглядом, потому что рядом с Тэ теперь стоит злобный Чимин, репутация у которого, быть может, только немного лучше, чем у Чонгука, но, уходя, поглядывает в сторону Тэхёна, что-то недоброе вещая своим друзьям.       — Во что ты опять вляпался, Тэтэ? — интересуется Сокджин, самолично подвигая к тому свой лимонный мусс.       — Оно само. Я ни при чём.       — Почему твои «ни при чём» всегда заканчиваются пиздецом?       Вопрос-то, конечно, правильный. Только ответа на него у Тэхёна нет. Как и на тот, почему Чонгук ему всё-таки помог?       Он так и зудит у него на губах, да только ответить на него может один человек, который на Тэхёна даже не смотрит. Хорошо, что для ответа на вопросы смотреть на Тэхёна нет нужды.       Тем более, когда на улице льёт, словно у небес прорвало все возможные трубы, а на Тэхёне только лёгкая ветровка, и он не видит ничего, кроме своей намокшей чёлки и чёрного пятна, обтянутого сизым дымом — он находит Чонгука, курящего под козырьком у служебного входа.       Чонгук его, конечно, замечает. Тэхёну даже кажется, что его пальцы сжимают сигарету более раздражённо и что на каменном лице, где нет ни одной эмоции, что-то сдвигается и получается досада.       Но он точно не знает, да и думает больше о том, как Чонгук красиво смотрится с сигаретой, зажатой между губ, как ему идут немного волнистые от сырости волосы и как от одного взгляда можно сгореть заживо, при этом стуча зубами от холода.       — Ну что тебе снова от меня нужно, Смертник? — голос хриплый и низкий, окутанный сигаретным дымом и лёгким оттенком усталости. Чонгуку и самому, наверное, не понять, зачем он вопрос задаёт — просто этот парень всё попадается и попадается на глаза, с тех пор как… да, ворвался в его жизнь как самый настоящий смерч. И теперь всё время Чонгук натыкается на прожигающий взгляд, в котором залегли очень глубокие тени.       — Хотел спросить, — Тэхён прислоняется спиной к стене и из-под капюшона наблюдает за тем, как неистово ниспадает на землю дождь. Солнце Тэхёну больше по нраву, но сейчас с дождём у него особый период любви.       — Смертник, — хмыкает Чонгук, бросая на него быстрый взгляд, но Тэхён отчего-то расценивает тот как разрешение.       — Зачем помог мне тогда?       — Помог? — Чонгук свои пальцы к губам подносит чертовски кинематографично — Тэхён и не замечает, как переметнулся от разглядывания ливня к привычному уже разглядыванию Чон Чонгука.       Только вот так близко выходит всего лишь в третий раз. И теперь они наконец-то замирают в пространстве — Чонгук никуда от Тэхёна не уходит, и Тэхён в полной мере может рассмотреть, что это не только глаза — это весь Чонгук какая-то невероятная галактика, в которой хочется остаться хоть мёртвой звездой, хоть родиться новой планетой.       Не камень, не панцирь, не лёд — просто один губительный для Тэхёна астероид.       — Ага, — всё что умудряется выдать Тэхён, выбивая из Чонгука несдержанный смешок, который он тут же запечатлевает на сетчатке души. Он там его себе скоро целого соберёт — из всех невероятных и редких эмоций, которые он у Чонгука встречает.       — Я просто мимо проходил. Он сам упал, — Чонгук иронизирует, а Тэхён по-дурацки улыбается, потому что Чон Чонгук с ним разговаривает — обволакивает бархатным голосом с алхимическими свойствами, ведёт головой в его сторону, вызывая покачивание смольных локонов, и прокладывает путь галактическими глазами по тэхёнову лицу, оставляя ментальные следы звёздной крошки. Тэхён наверняка теперь сияет под галактическими стробоскопами. — А ты всегда такой неудачник, или это мне так везёт?       Тэхён вообще-то мастак по нелепым ситуациям. Но он их не то что не замечает — просто смирился сживаться. Обычный он совсем, никакой не неудачник. А очень даже удачлив — он из ситуации с Чонгуком вышел живым, а потому можно считать его практически бессмертным.       — Скажем так, я отлично регенерирую от жизненных неудач. Но я ни при чём, они сами ко мне притягиваются… Я-то белый и пушистый.       — Как плесень?       Тэхён и правда не может сдержаться — скатывается поражённо, совсем немного, по стене вниз, очаровываясь тому, что Чонгук рядом с ним умудряется шутить. Не шлёт его нахуй, не уходит прочь, а самым настоящим образом оборачивает слова в форму, которая располагает собеседника к продолжению диалога.       Офигеть. Тэхёну кажется, что он сойдет с ума от мягкости, которая рассыпается по его нутру. А после негромко смеётся, утыкаясь лицом в собственные ладони, чтобы губы не растеклись по пространству от улыбки.       — Ты умирать собрался?       Да. Да. Да.       Потому что голос Чонгука звучит ближе, чем раньше, и Тэхён слегка теряется, когда, открывая глаза, сходу натыкается на погибельную галактическую эссенцию в чужом взгляде. Рядом. На расстоянии удара ножом.       — Неееет. Я люблю жизнь.       — Ммм. Твой блог очень мерзкий. Кажется, что ты любишь жизнь чересчур.       Нет, чересчур — это узнавать, что Чонгук вообще знает что-то о тэхёновой жизни. Он даже на разговор не рассчитывал, а тут такой удар исподтишка.       Чонгук точно Тэхёну желает смерти.       — Лайкаешь посты про котиков, Чон Чонгук? — Тэхён знает, что это звучит очень смело. Очень. Ляпнуть вопрос в такой манере не абы кому, а Чон Чонгуку, соединяя в одном предложении его и котиков и вынуждая, возможно, снова отшутиться, возможно, огрызнуться или послать Тэхёна в знакомые эротические дали, это просто приговор.       Но Тэхён отчаянно замерз и отчаянно плавится под сиянием далёких звёзд.       Тэхён вселенски влип.       — Ага. И репощу рецепты пряников.       — Это уже слишком. Даже я таким не занимаюсь, Чонгук, — Тэхён не может сдержаться, он бы ещё миллион раз повторил это имя, вставляя его после каждого своего слова.       Но, чтобы обжечь губы, достаточно и одного раза.       — Ну конечно. Ты же занят более важными делами, — тон меняется и становится убийственным, как скальпель, вспарывающий Тэхёна от горла до низа живота. — Чего ты пялишься на меня всё время?       Тэхён морщится — он бы выбрал слово «любуешься». Но в контексте вопроса Чонгука оно бы прозвучало ровно так же. Никто Тэхёну поблажек давать не собирается — его прямо сейчас препарируют и оставят мокнуть под холодным дождём.       Потому что ты очень красивый, Чонгук.       Потому что я так в тебя влип.       — Потому что ты согласился стать моим парнем, — отвечает тихо, но Чонгук отлично его слышит, может, даже читает по губам — он слишком внимательно за ними следит.       — Не то чтобы да.       — Не то чтобы. Просто в любой разумной вселенной Чон Чонгук, которого все знают, просто развернулся и ушёл бы, понимаешь? Ну, то есть какое тебе вообще до меня дело? До моих проблем? Просьб? Напротив, я тебя использовал, не спросив, и, по-хорошему, вообще не должен был получать помощи. Но… всё же тот Чон Чонгук, которого все знают, мне почему-то помог. Я серьёзно удивился. Ты меня удивил. Я… всё думаю об этом и не могу понять. Так почему ты тогда подыграл, Чонгук?       — Так вот твой настоящий вопрос?       — Да.       — А должна быть какая-то причина для помощи?       — Нет, если ты не Чон Чонгук, — Тэхёна несёт, он морозит какую-то всеобщую истину, совсем не понимая, как закапывает себя в земле, падая в неё с далёких галактик. У Чонгука улыбка выходит презрительной и вырезает Тэхёну часть сердца. — Нет, нет, нет, прости, правда, я сморозил, не подумав, правда, я правда, не считаю, что ты не способен просто так помогать людям… Чонгук…       Его голос тухнет, а протянутая рука так и остаётся висеть в воздухе — Чонгук уходит вместе с галактическими стробоскопами, звёздной крошкой и останками тэхёнова сердца.       Чонгук уходит, оставляя Тэхёна в одиночестве. Тот наконец позволяет себе полностью скатиться спиной по стене и немного повыть под аккомпанемент расплющивающихся о землю капель.       Солнце, похоже, совсем сломалось.

***

      — Ебать, ну ты-то куда, Чим? — устало вздыхает Юнги, когда находит за обедом распластавшимся медузой по столу не только Тэхёна, но и розовую голову Чимина.       Если к этому привыкнуть, в принципе, можно, как Сокджин спокойно есть свой ванильный тарт, или как Намджун похихикивать со смешных видосов в телефоне, периодически кидая смешливый взгляд на людей-медуз.       — У меня забастовка, — чеканит Чимин и драматично поворачивает на стол другую щёку.       — Типа флешмобная? — уточняет Сокджин, настраивая камеру телефона, чтобы сделать красивый кадр для соцсетей. — Я подпишу, что вы голодаете за вымирающих орангутангов.       — Типа, мой друг променял счастье на камень и держит меня на бескотиковом пайке, — уточняет Чимин и ровным голосом добавляет: — Удали, или я выложу в сеть видео, где ты блюешь на вечеринке на девку, которую пытался склеить, зелёно-жёлтой жижей.       — Ты, сука, клялся мне жизнью Юнги, что избавился от видео! — орёт Сокджин и выливает капли из бумажного стакана, в котором был кофе, прямо на розовую голову.       — Какого хуя? — справедливо уточняет Юнги и устало утыкается лицом в ладони. — Вы на полном серьёзе такие ублюдки? Чимин, блять!       — Ну прости. — У Чимина из-под розовой чёлки взгляд предельно виноват. — Что мне ещё было делать? Никого дороже-то у меня нет. Он бы мне иначе не поверил!       Юнги стремительно краснеет и, вместо того, чтобы обращать внимание на тупые посвистывания, раздавшиеся со стороны Намджуна и Сокджина, выливает на розовую голову ещё и остатки чьего-то чая.       — Этот просто придурок, всё ясно. — Юнги утыкается взглядом в Тэхёна. — А с Тэ-то что опять? Мы же прошли стадию депрессии и заеби в кубе?       — Статус кво, — сжимает губы Намджун и тоскливо ведает: — Тэтэ обидел Чон Чонгука.       — Что, блять?       — О. А у тебя ещё норм реакция — Джин мимо стула сел, — хохочет Намджун и получает болезненный удар по голени под столом. — Он теперь считает себя камнем. Я, короче, так и не понял — это он метафизирует или реально сдвинулся.       — Как можно обидеть чувака без чувств? — вклинивается Чимин и внезапно получает болезненный толчок от лежащего рядом Тэхёна, который на реплику злобно сверкает глазами.       — Вот так и можно. Теперь ты тоже камень, — охрипшим от долгого молчания голосом укоризненно выговаривает Тэхён Чимину и, пока до друзей доходит суть, разжёвывает очевидное: — Понимаете, я не хотел… То есть я хотел узнать, что у него в голове творится, но поставил вопрос таким образом, будто не считаю, что Чонгук способен на безвозмездную помощь.       — А он способен? — интересуется Сокджин и получает ответный удар по ноге от Намджуна, обидчиво при этом морщась. — Ну, а чё за беда тогда? Это же хорошо, Тэ!       — Чувак, камней прибавляется. — Намджун принципиально поднимается и вместе со стулом переезжает к Юнги, не забывая презрительно смотреть на Сокджина. — Ну, от тебя-то я не ожидал.       — Завали, а? Ты даже не дослушал! — Сокджин ответно презрительно фыркает и наклоняется к Тэхёну: — Я не про то, что ты обидел его и это хорошо, Тэ. Я про то, что Чонгук обиделся. Вот это хорошо.       — А, ну теперь я дослушал, и всё стало понятнее.       — Заткнись, Нам. Короче, я веду к тому, что раз Чонгук на тебя обижается, значит, ты что-то для него значишь. — Тэхён и правда на это поднимает голову и более заинтересованно вслушивается в слова друга. — Стал бы он обижаться из-за кого-то незначительного? Я вообще не в курсе, интересуется ли кем-либо Чон, но сколько бы он ни участвовал в перепалках, ему ведь ни до кого дела не было. Понимаешь, к чему я веду?       — Хочешь сказать, что наш Тэ для него что-то значит? — Чимин тоже поднимает голову и резво поворачивается к Тэхёну: — Он так-то прав! Глыба на всех людей аморфно реагирует обычно. Раз обиделся, то ты его задел. Я бы не стал обижаться на слова не интересующего меня парня, ещё и с синдромом фаната.       — Сам ты глыба, — на автомате протестует Тэхён.       Он задумывается. Может ли быть в словах Сокджина истина? Наверное, да. Наверное. Ему вообще не следовало морозить подобную чушь, но теперь приходится уповать на слабую надежду, что раз Чонгук тогда с ним разговаривал — шутил, смеялся, не уходил — то у него есть маленький шанс на прощение.       — Ты всё равно у меня на мушке, парень, — Намджун тыкает двумя пальцами от своих глаз к сокджиновым и, игнорируя ответно закатанные глаза, снова обращается к Тэ: — Собирай яйца и иди извиняйся перед глыбой. Прибегаешь, падаешь на колени и…       — Делаешь отсос! — гогочет Чимин, отхватывая под столом сразу четыре удара. — И что я не так сказал?! Вот если бы я так сделал, ты бы меня простил? — поворачивается он к Юнги, который убито стонет, съезжает по столу вниз и закрывает пылающее лицо руками под дружный ржач. — Что и требовалось доказать, сучки!       — Просто иди уже, — вздыхает Намджун, кивая Тэхёну, который резво подлетает, но тут же его стопорит: — Только магистранты сегодня не учатся. По крайней мере, группа Чона.       — Ну и как мне теперь извиняться?       — На коленях! — У Чимина из глаз текут ручьями слёзы, но он замечает состояние Тэхёна, который готов расплакаться не от смеха, и быстренько сворачивает режим паяца: — Чон, как его там…? Хосок! Чон Хосок, его брат. Спроси у него, где может быть Чонгук. Этот тип наверняка ебашит свои фейерверки в хим. лаборатории в третьем корпусе. Давай, Тэ, глыба не ждёт!       Тэхён убегает и думает о том, что глыба-то и правда его, скорее всего, не ждёт.

***

      Перед тёмной дверью Тэхён волнительно мнётся. Он так-то даже не понимает, что может такого Чонгуку сказать. Шаткое «прости» тому наверняка совсем не нужно — Тэхёну и то нужнее, чтобы очистить свою ноющую совесть.       Но есть проблема посерьёзнее, он ведь на самом деле переходит границы, выбивая чечётку зубами и нервами перед дверью чонгуковой квартиры, в которой ему, скорее всего, не рады.       Не рады — сто процентов.       Что ему сказать на то, почему он упорно Чонгука донимает, вовлекая в неловкие ситуации, из которых каждый раз выходит проигравшей стороной? Тэхён вспоминает шутку про плесень и горько смеется на грани слышимости, стуча дробью ударов по двери — остатки сердца бахают так, словно набирают скорость для побега от Тэхёна в другую вселенную, а сам Тэхён облегчённо и малодушно думает, что Чонгука попросту нет дома, раз он так и не отозвался на тихий, едва слышный стук…       Дверь распахивается, и Тэхёна окатывает такой волной дрожи, что ему приходится до боли стиснуть запястье одной руки другой, чтобы не выглядеть дико.       Ему бы собраться с мыслями и объясниться, но он и тут Чонгуку проигрывает — просто потому что тот существует, и, кажется, Тэхён впервые видит его за пределами университетских стен.       Такого Чонгука Тэхёну переносить совсем уж невозможно. Он выглядит домашним, уютным, таким живым, что Тэхён почти воет внутри от осознания, насколько же он проебался со своими идиотскими мыслями, мариновавшимися в его голове по поводу этого человека.       Как же он не заметил за льдистой корочкой этих мягких щёк, покрытых хаотичной сетью родинок, которые придают Чонгуку невероятной мягкости? Какие же стены он видел, если эти рельефные изгибы напоминают только гибких хищников, статных, манких, таких опасных, таких сексуальных? Что они там трепались о мрачных властелинах и совсем не думали о том, что это будет вызывать не ужас, а возбуждение, если рассматривать Чонгука, облачённого в широкие треники и свободную футболку, и видеть невероятную шею, красивые руки и сурово поджатые губы? Вязь татуировок вообще не кажется теперь пугающей, она превращает Чонгука в уникальный вид человека, которого однажды увидишь — и точно не сможешь и не захочешь забыть.       Его волосы растрёпаны, как и черничный взгляд, который впивается в Тэхёна своими щупальцами, словно бессердечный галактический осьминог.       А голос звучит так же убийственно как разбивающийся о землю ливень:       — Уходи.       Тэхён только и успевает, что прошептать несколько раз: «прости», прежде чем перед его носом закрывается треклятая дверь. Так, наверное, схлопывается вселенная — больно, быстро и практически бесшумно. Он припадает к ней лбом и кладёт на холодную поверхность руку, словно дверь может передать своему хозяину, насколько сильно Тэхён, на самом деле, переживает.       И насколько сильно он, на самом деле, влип.       Настолько, что припёрся к порогу чужой квартиры без тыла, без тактики и стратегии, пустой и оголённый, как провод с током, и настолько же искренний. Без слов, только с жужжащими мыслями в голове, которые Тэхёну кричат извиняться.       Как это глупо. И как отчаянно.       Также, как и шептать неприветливой двери слова прощения, адресованные её владельцу:       — Прости, Чонгук. Я тогда ляпнул, не подумав… Прости. Прости.       Что Тэхён о Чонгуке знает? Ничего. Только слухи и выводы из поверхностного анализа, который буквально кричит о том, что к Чонгуку подходить нельзя, что он как злая собака тут же примется кусать всех неугодных. Почему-то за это уравнение Тэхён априори вынес всё человеческое даже тогда, когда его ему показали.       Такое по-настоящему человеческое, просачивающееся теплом сквозь нешироко распахнутую дверь. Сквозь чёртовы галактики, которые беспрестанно мерцают, рассматривая размазанного Тэхёна с каким-то мудрым унынием. Сквозь увитые чёрными рисунками руки, которые жалостливо втягивают всхлипнувшего Тэхёна в квартиру и заботливо приставляют к стенке, чтобы тот не упал — он серьёзно пытается, особенно в тот момент, когда снова чувствует, насколько всё же живые руки, которые принадлежат самому человечному камню на свете.       — Ну что ты ревёшь, Тэхён?       Тэхёна от того, как его во второй раз осознанно называют по имени, только ещё больше оголяет в чувствах. Он и не знал, что на такое вообще способен. Он и не знал, что такое вообще бывает — что можно ломаться и собираться только от того, как тихо и успокаивающе другой человек произносит твоё имя. Словно дарует Тэхёну волшебный исцеляющий эликсир.       Тэхёну, вообще-то, ужасно стыдно, что он настолько не сдержался, настолько оголился, настолько слаб и глуп, что позорно ревёт в ладони перед человеком, которому пришёл сознаваться в страшных муках совести.       — Да ну быть не может. Из-за такой ерунды…       Чонгук, стена всех стен, адепт ордена вылепленных из камня, панцирь в квадрате, умноженный на сто, крепость пустоши, окружённая кольями, болотами, минами и кровожадными драконами, мягко к Тэхёну прикасается своими крупными руками, чтобы увлечь того в успокаивающие, такие тёплые объятия. Отбирая у стены, приближая к своей неспокойно вздымающейся груди и утыкаясь щекой в макушку.       Не уходит, не бросает, не гонит прочь. Не камень, не панцирь, не лёд, не человек, в таком хорошем смысле слова, что Тэхёну не хватило бы и всех галактик мира, чтобы его описать.       — Я ничего подобного не считаю, Чонгук. Я не считаю, что ты не способен на безвозмездную помощь. Я правда думаю, что ты самый великолепный и горячий айсберг на всём белом свете!       Грудь Чонгука сотрясается от мягкого смеха, а Тэхёна всё трясёт и трясёт от того, что, вообще-то, его подпустили, его успокаивают.       Его слушают.       — Айсберги не бывают горячими. — Тэхён бы с ним поспорил, если бы мог — его опаляет жар от чужого дыхания около виска, и он готов тут же пасть жертвой глобального потепления.       — Прости меня.       — Ой, Смертник, ну что ты так загоняешься, я уже и думать про это всё забыл.       Тэхёну хочется Чонгука хорошенько встряхнуть и вытрясти что-то ещё, кроме этого ровного, словно нарисованного линером голоса.       — Но ты думал?       — Чего?       — Джин сказал, что если ты обижаешься, то неравнодушен ко мне.       — У тебя так много друзей. Чего ко мне припёрся?       Тэхёна оживляет их противостояние. Он немного отстраняется и чувствует, как его щёки заливает жар, потому что он только что позорно разрыдался практически перед незнакомым человеком. Стоит теперь опухший и растерянный посреди чужой прихожей и понятия не имеет, куда деть всё своё неспокойное тело.       Чонгук как будто всё понимает — мягко отстраняется и, отодвигаясь, опирается бёдрами на тумбочку. На Тэхёна смотрит без привычной жёсткости, жалеет.       — Извиниться. Я так зациклился на причинах и следствиях, что не заметил, как веду себя мерзко. Ты весь такой из себя непоколебимый и всегда таким был. Я тебя всё время боялся, Чонгук. И, щас будет очень плохо, я знаю — но, когда увидел тебя тогда в коридоре, был очень разочарован, что это ты. Просто, понимаешь, я был уверен, что ты мне врежешь. А оно… вон как получилось. Я не хочу, чтобы ты считал меня плохим человеком.       Тэхёну кажется, что взгляд у Чонгука снисходительный — тот слегка щурится, жуёт свои мягкие губы и проводит какой-то внутренний анализ. Может быть, ему всё равно, а, может быть, он препарирует слова Тэхёна, чтобы разобраться, что с ним, таким дуралеем делать.       Наверное, он тоже понимает, что Тэхён вселенски влип.       И что Тэхёну почему-то важно услышать от Чонгука ответ.       — Не считаю я тебя плохим, — хрипит снисходительно и притупляет свет звёзд в глазах тенью ресниц, когда лицо Тэхёна начинает пылать ещё сильнее. — Ты себя видел вообще? Светишься вечно, болтаешь, блог свой дурацкий ведёшь…       — Ничего не дурацкий!       —… пришёл разбитый к парню, который тебе может врезать, чтобы извиниться за ерунду…       — Не ерунда вовсе…       — … друзей полно. Типичный бэд бой, ну. Из плохого у тебя только способность влипать в неприятности. Ты как вообще мой адрес добыл, чудо?       Тэхён жуёт зубами свои растягивающиеся губы и трёт вспотевшими ладонями рёбра, потому что только они и сдерживают его грудную клетку от разрыва.       — Мне Хосок дал.       — Брат? Фига, ты реально самоубийца, — Чонгук удивляется и недоумённо спрашивает: — Так просто дал? На счётчик тебя не поставил?       — Сказал, что ты теперь его должник. Я понятия не имею, что это значит. Он какой-то… странный. — Тэхёну Хосок понравился хотя бы потому, что помог. И хотя у братьев Чон одинаково убийственная аура, но Хосок испугал гораздо-гораздо сильнее.       — Странный? Хо — гений, закончил школьную программу в четырнадцать, после чего его забрали в спецпрограмму для одарённых детей, а потом начались олимпиады, конкурсы, эксперименты, и вот он здесь, донимает всех своим высоким айкью. Не воспринимай его всерьёз.       Это правда странно — Тэхён неловко мнётся на входе, внимательно слушая, как Чонгук рассказывает ему о своём брате. Наверное, будь у них другие отношения, Тэхёна бы пригласили на чай, наверное. Тэхён этого безмерно желает, но боится показаться ещё более навязчивым, потому что уже и так чересчур.       А потому просто жадно всматривается в то, как двигаются чужие губы.       Чонгук вообще не помогает — ведёт себя так спокойно, точно только что не он убаюкивал свалившегося ему на голову парня в своих руках и не он успокаивал его разговором. В этом наверняка и есть суперспособность людей с подобной репутацией, которая распространяется на все сферы жизни.       Только вот он всё ещё остаётся Чон Чонгуком, и Тэхён всё ещё безмерно перед ним трепещет, а потому серьёзно удивляется, замечая нечто такое, что с трудом укладывается в его голове.       У Мрачного Аполлона Чон Чонгука кот.       Кот. Большой, пушистый, оттенка медной проволоки, с огромными зелёными глазами, которые взирают на Тэхёна настороженно. Он покачивает длинным хвостом, на котором виднеются тёмные полосы, и всем своим видом выражает неодобрение нежданному визитёру. У кота от уха до уха тянется забавная белая полоса, из-за которой кажется, что он постоянно улыбается.       Тэхён едва не принимается визжать в голос — такой он красивый. У него отваливается челюсть и округляются глаза, и он напрочь забывает о Чонгуке (кто это вообще такой?).       Тэхён всей душой любит всех кошек мира, потому, не особо раздумывая, сваливается на колени и протягивает к высокомерной морде руку.       — Боже, он просто прекрасен! Как его зовут?       — Джокер, — хмыкает Чонгук, предвосхищая возмущённую тэхёнову реакцию.       — Шутишь? Ты назвал кота в честь психопата? — Тэхён вскидывает на Чонгука полыхающие глаза, но тут же возвращает взгляд к коту — тот осторожно принюхивается к тэхёновой ладошке, изучая его запах и раздумывая, стоит ли доверять человеку. — Он просто сумасшедший, совсем не хотел тебя обижать, котик.       — Ага. Это создание мнит себя пупом земли, в нём проскальзывают откровенно рудиментарные дьявольские наклонности, а ещё он стратегически мыслит и вообще трикстер. Даже «грим» натурально выглядит. И в чём я не прав? — Чонгук складывает руки на груди и странным взглядом смотрит за тем, как руки Тэхёна опускаются на мягкую шерсть его кота и гладят того бережно и восторженно.       — Сам ты дьявольская наклонность, — не обращая внимания на слова, ляпает Тэхён, не осознавая, кому и что он говорит.       Когда доходит, то он с виноватым взглядом спешно поворачивается к Чонгуку, чтобы снова пролепетать что-то на извинительном, на что Чонгук только закатывает глаза и кивает подбородком на его позу.       — Мне очень льстит, что ты передо мной на коленях. Но, может, уже пообжимаетесь в более удобном месте?       И уходит, не дожидаясь ответа, возможно, ещё и потому, что Тэхён, ласкающий его кота в его квартире и сидящий перед ним на коленях, вызывает в нём смешанные чувства.       Тэхён идёт следом не сразу — его как-то разом накрывает осознание того, что происходит. Он даже на тумбочку садится, чтобы переварить ситуацию. Он что, серьёзно огрызается, разговаривает, ведёт себя привычно и не ловит вайбы Великого и Ужасного Властелина Тьмы?       Пиздец.       Тэхёна так накрывает, что он закусывает ребро ладони, чтобы не утечь в эфир.        Чонгук что, просто взял и сказал, что ему льстит Тэхён, сидящий перед ним на коленях? Тэхёну бы не помешало остудиться — местный знаменитый ледник оказался жалкой подделкой и греет как кварк-глюонная плазма.       И вообще Чимин, сука, со своими идеями… Всё лицо теперь пылает!       Из крана течёт ледяная вода, но Тэхёну это совсем не помогает.       Потому что взгляд у хозяина квартиры миллион градусов по Цельсию.       И чай у него тоже обжигающий.       И от рокочущих раскатов чужого смеха над тем, как его гость бегает по квартире за рыжим Джо (потому что какой он, нахер, Джокер?), пытаясь сделать несколько милых фото для своего блога, у Тэхёна внутри сбоят все системы.       А в чужих глазах плещутся целые галактики, и Тэхён ловит себя на том, что вообще мало что разбирает из пустой болтовни, которую они ведут на просторной кухне — просто потому, что не может отвести зачарованного взгляда от родинок в созвездии Зачаруй-Тэхёна-Нахуй, от острой линии подбородка, от древних, как сам мир, рисунков на руках, в которых прописаны колдовские ритуалы по завоеванию тэхёнова сердца.       И внутри у Тэхёна шуршит и шуршит измученная душа, которая хочет себе не камень, не панцирь, не лёд, не человека, в таком хорошем смысле слова, что Тэхёну приходится выдирать себя с корнем из чужой квартиры, из чужого бездонного взгляда, из чужих родинок на щеках, в которых он, честное слово, готов на веки вечные поселиться.       Тэхён галактически влип.

***

      Он так и подписывает пост с чонгуковым котом, транслируя всему миру о конкретной повёрнутости на одном коте, самому себе — на одном ходячем чёрном айсберге, который странно реагирует на то, что Тэхён натуральным образом начинает его избегать.       — А это какая стадия? — аккуратно интересуется у друзей Намджун, когда они находят горе-влюблённого в странном положении — тот прижимается к стене в маленькой выемке посреди университетского коридора и боязливо открывает глаза, рассматривая друзей с величайшим облегчением.       — Стадия «свихнулся нахуй»? — делает предположение Чимин и аккуратно пишет в чат по спасению Тэхёна: «Мы всё проебали, расходимся».       — Тэтэ, что ты опять сделал с Чонгуком, что теперь шкеришься целый месяц от него по всем возможным углам и кладовкам? — спрашивает Юнги, потому что его уже порядком беспокоит поведение Тэхёна.       Тэхёна это и самого беспокоит.       Просто в нём что-то сломалось в тот вечер, который они с Чонгуком провели в его доме — то ли в чай ему подмешали неебически вштыривающее вещество, то ли сам Чонгук оказался тотальным ядом для Тэхёна. А может, выплеск чувств спровоцировал серьёзную психическую поломку — но чонгуково гостеприимство сделало для Тэхёна любой последующий контакт с чёрным айсбергом до того ментально болезненным, что переносить это было невозможно.       Тэхёну хотелось до Чонгука дотронуться. У него это желание зудело на кончиках пальцев, а потом по нервным окончаниям передавалось по всему телу и начинало наворачивать гипнотические круги, загоняя того в ловушку собственных желаний. Ему так хотелось Чонгуку сказать — я хочу облизать твои глаза, потому что только так смогу попробовать эту сводящую с ума звёздную крошку, которая наверняка на вкус окажется лучше, чем все самые вкусные блюда Земли. Ему так хотелось чонгуковы родинки собрать своими губами и ни с кем ими не делиться. Хотелось плавно водить руками по чёрным ритуальным вязям и пропадать в их тёмных писаниях больше и больше, до тех пор, пока сам не потеряется в блаженной тьме.       Тэхёну хотелось Чонгука себе.       Но ещё Тэхён, которого утешили, заверили в том, что не держат зла, напоили чаем и позволили сфотать тотемное животное, не мог себе позволить становиться обузой и тем более обижать человека, который так много для него значил.       Тэхён же был уверен, что сдержать себя в случае встречи он не сможет и по-любому вытворит какую-нибудь чепуху, за которую его в лучшем случае оттолкнут, в худшем — навсегда отвернут от Тэхёна две тёмные галактики.       Так что он, на самом деле, стал Чон Чонгука избегать — почти точно также, как делал до злополучного поцелуя, но немного успешнее, потому что теперь не появлялся ни в столовой, ни в путях движения к парам самого Чонгука, ни даже в задней части университета, где мог наткнуться на потрясающую картину того, как Чонгук затягивается сигаретным дымом.       — Я в него чертовски влюбился, — отвечает Тэхён на вопрос и сам понимает, как этих слов мало, чтобы выразить всё то огромное, что зашито под его кожей. — Просто ебать как сильно.       — А хули тогда бегаешь от него, как ненормальный? — интересуется Чимин и агрессивно добавляет: — Ты мужик или как? Пришёл, увидел, признался, забрал себе!       — А если он не захочет забираться? — грустно спрашивает Тэхён, который этого боится даже больше, чем блядского «признался».       — Тогда он будет полным кретином! — заверяет его друг, но определённо, как и все, считает кретином единственного и неповторимого Ким Тэхёна, который так и не находит в себе смелости подойти к Чонгуку.       Тэхёну удаётся ненадолго забыться за учебниками — он зависает до позднего вечера, забившись в углу университетской библиотеки, зарывшись с головой в капюшон и страницы книг. Сидит так долго, что затекает спина, а глаза вообще перестают что-либо различать в мелких строчках.       Но из учебного гипноза его выводит не желание закончить тупо пялиться в давно уже сделанное задание, а крупная татуированная рука, которая ставит на стол перед Тэхёном бумажный стаканчик с горячим кофе и следом кладёт красивый кунжутный бейгл.       Тэхён вздрагивает и очень быстро поднимает пугливый взгляд на возвышающегося над ним чёрной тучей Чон Чонгука — он настолько повсюду, что на этот раз Тэхёну наверняка не сбежать.       — Кажется, ты засиделся. Тут уже всё закрывается.       Тэхён же, неподготовленный и застанный врасплох, раскрывает в собственном взгляде для Чонгука что-то такое сокровенное, что тот хмурится и сурово засовывает руки в карманы толстовки — словно запечатывая свою задумчивость.       Он такой красивый — волосы хаотично распадаются на пряди, нагло залезая в глаза, чёрная толстовка кажется максимально мягкой и уютной, а джоггеры подчёркивают длинные сильные ноги.       Тэхёну не хватает сил ответить. Он отворачивается и глубже прячет всё своё существо в капюшон.       Однако, вопреки его ожиданиям, Чонгук не уходит — Тэхён слышит, как отодвигается соседний стул и как Тёмный Властелин Его Сердца садится максимально рядом. И сто процентов, прожигает его своими галактическими лазерами, потому что Тэхён начинает чувствовать покалывание по всему телу.       Тэхёна кроет. Чужие запах, тепло и аура разом врываются в его мир. Его поглощает тёмная материя.       — Тэхён.       Ну так ведь нельзя, хочется простонать Тэхёну. Нельзя таким убивающим голосом произносить его имя. Нельзя сидеть так близко. Нельзя приносить ему кофе.       Нельзя, потому что Тэхён может воспринять это немного большим, чем просто заботу.       — Тэхён, посмотри на меня.       Тэхён отрицательно качает головой и сам не знает, зачем упрямится — Чонгук и так уже прочитал всё в его глазах.       — Эй, чудо, ну почему ты такой упрямый?       Он совсем Тэхёна не жалеет — просовывает тёплую ритуальную ладонь прямо в недра капюшона и нежно ухватывается пальцами за тэхёнов подбородок, вынуждая того развернуть к себе лицо.       И что, спрашивается, хочет там увидеть? Худшие опасения Тэхёна подтверждаются — взгляд у Чонгука нечитаемый, скупой в выражении чувств, лицо словно высечено из камня — ни капли неравнодушия, которым полыхают тэхёновы щёки. Губы задумчиво сжаты, а холодная аура висит над Тэхёном как дамоклов меч.       — Ну что ты там так долго надумывал в своей голове? Хватило же смелости поцеловать меня без спросу, в квартиру заявиться, в университете доставать. А теперь боишься просто в глаза глянуть? — Чонгук оправдывает свою репутацию и совершенно беспощадно убивает Тэхёна мягкими поглаживаниями подушечек пальцев по его щеке. — Бегаешь, словно демона увидел, а сам из-за углов подглядываешь. Тебе что, двенадцать?       Тэхёну на это нечего сказать — всё по факту. Целовал, доставал, бегал. Влюбился как малолетний в Большую Чёрную Обсидиановую Стену и так же максималистично сразу захотел её целиком себе.       — Да я уже успел состариться, — голос у Тэхёна хриплый после долгого молчания, острожный и немного нервный, как пульс, который вот-вот сорвётся. — Мне до смерти пара дней.       — И поэтому решил провести последние дни в университетской библиотеке, обложившись книгами? А не нашлось поинтереснее дел?       Тэхён бы так и сказал — я бы беспробудно слушал этот твой голос, похожий на прекрасную эпидемию моего слуха.       Да только показательное покашливание за спиной заставляет резко вздрогнуть — оторваться от чужой руки, вырвать себя из плена галактических глаз и повернуться осоловело на суровую библиотекаршу, которая резко выговаривает им, что пора закругляться.       Но Чонгук, он на то и Повелитель Университетских Стен, чтобы на него подобные угрозы не распространялись.       — Я закрою. Вы идите.       Тэхён и раньше знал о магических способностях Чонгука порабощать людей, но реально удивляется, когда видит, как злобная фурия книжного царства слегка мнётся, недоверчиво разглядывая странную парочку, призадумавшись, видимо, о сохранности книг, но натыкается на безапелляционный чонгуков взгляд и неловко ретируется, давая тем самым разрешение делать что угодно.       Уходит, приглушив верхний свет, оставляя Чонгука и Тэхёна в неловкой подсветке маленьких ночников, стоящих на каждом столе.       Глаза Тэхёна натыкаются в запакованном тенями пространстве на что угодно, кроме Чонгука. Он и кофе-то берёт в руки, только чтобы отвлечься, но всё равно не может удержать вопрос, который должен бы его отрезвить:       — Ты зачем пришёл-то?       … Но почему-то только добивает:       — За тобой.       И кофе не падает только потому, что тёплые руки ложатся поверх подрагивающих ладоней, собирая и забирая себе всю дрожь.       — Чего ты так распереживался? Мы всего-то одни в огромной библиотеке, а, может быть, и во всём университете, и у тебя, похоже, нет возможности никому набрать, потому что сел телефон — твой друг Чимин просил передать тебе, что ты конченный болван, но он всё равно переживает, что ты недоступен.       — Ты разговаривал с Чимином? — После такого не смотреть на Чонгука невозможно. Он даже не лезет проверять свой смартфон — разрядился сто процентов, просто Тэхён не обратил на это никакого внимания.       — И с Чимином, и с Юнги, и с Намджуном, и с Сокджином. Они решили, что из тебя мужик вышел так себе и, как там было, «вся надежда только на тебя, Чёрный Апостол Чонгук».       Тэхён в неверии нервно смеётся, вырывает свои ладони из чужого плена, ставит стаканчик на стол и зарывается в них лицом — теперь к нервозности примешивается стыд за друзей и предчувствие тотального пиздеца.       — Боже, вот придурки! Я их убью! — стонет он приглушённо. — Чонгук, они просто кучка взрослых детей, ты только не вздумай верить в то, что они тебе наговорили. Что бы там ни было, это вообще не так!       — А кому мне ещё верить, ты даже посмотреть на меня не хочешь. Боишься? Не нравлюсь? Или…       Тэхён в таком ужасе вскидывает руки, что даже немного пугает Чонгука — но что ещё больше того дезориентирует, так это то, что тэхёнова рука накрывает его рот, не позволяя закончить фразу. Дрожит, касаясь чужой кожи.       Тэхён вообще словно осеннее дерево с пожелтевшей листвой, только дунь — и тут же рассыпется.       — Чонгук.       У него говорить получается плохо, по крайней мере, губы точно не слушаются. Зато глаза с грамофоновым отчаянием транслируют на всю вселенную то, что он боится произнести вслух. Только в чужих глазах галактический шторм, и он совсем не про неприязнь. Столько всего услышано в простом «Чонгук», что можно не выяснять, кто и что собирался утаивать и говорить.       Поэтому Великий и Ужасный Чон Чонгук выпускает своих демонов и выбивает из Тэхёна последние остатки нервной системы — медленно лижет прислонённую к его лицу ладонь своим мокрым языком.       Тэхёна слегка подбрасывает на месте — наверное, на ладони останется вечный ожог. И там, на сетчатке сердца, тоже — у Чёрного Апостола Чонгука горячие ладони и поистине ядерное дыхание. Оно так близко, что Тэхён не выносит, он как самый настоящий смертник смелеет и сам подаётся навстречу, впиваясь голодным зверем в чужие губы.       В этот раз ему отвечают — никакого ступора. Чонгук притягивает Тэхёна ближе, заставляя касаться коленями и впиваться пальцами в твёрдые плечи.       Чужие руки магическими ритуальными лентами скользят по талии вверх, до горящих щёк, до тёмного затылка, чтобы, зарывшись, придвинуть ещё ближе, в самую глубь бездны.       Губы у Темного Стража на вкус как звёзды и сигареты, горько-сладкие. Чонгук целуется так, что Тэхён и с закрытыми глазами видит свет в других вселенных. Чонгук лижет его губы языком, заныривает глубже и начинает совершенно бесстыдно вылизывать тэхёнов рот, касаясь зубов, языка, нёба и сердца чувственной системы Тэхёна — он настолько порабощённо стонет, что можно даже не выпускать в сердце короткую очередь из пуль — и так повержен до последней клетки.       Вырывается он из демонической хватки только на жалкую секунду, чтобы вдохнуть нашпигованный электричеством воздух и снова нырнуть в бездну.       Он и сам не выдерживает — зарывается во вьющиеся пряди руками, тянет ближе, глубже, безнадёжнее. Скулит в чужой рот, когда чувствует крепкий хват шагающих по напряжённым бёдрам пальцев. Пьяно хлопает ресницами, когда Чонгук на миг отстраняется, чтобы на разъёбанного Тэхёна посмотреть, и снова скрывается за шаткой преградой в виде век, когда убийца всего святого мокрыми поцелуями спускается от его губ к шее и нетерпеливо возвращается обратно, словно хочет захватить все территории сразу.       Не камень, не панцирь, не лёд, не человек, а самая настоящая катастрофа вселенского масштаба утягивает Тэхёна в такие крепкие объятия, что он слышит, как хрустят его рёбра. Кусаче целует за ухом и хаотично поглаживает подрагивающую спину. Успокаивает. Обнадёживает. Бережёт.       И только крепче прижимает, когда наконец слышит правдивое:       — Я в тебя вселенски влип, Чёрный Апостол Чон Чонгук.

***

      Насколько силён масштаб Вселенской катастрофы — непонятно даже Тэхёну, который подсаживается на звёздное вещество в чужих глазах как на отборную дурь. Она его вставляет так, что он не замечает, как его уводят из библиотеки, заботливо выключая свет и закрывая дверь, и сажают в огромную чёрную машину, которая похожа на портал в бездну.       Там улетевший в нирвану Тэхён обнаруживает забытые от тотального отключения всех систем в организме бейгл и кофе и всё это поглощает, упиваясь собственным безумным счастьем, которое вот-вот выльется фонтаном из всех возможных отверстий, и тихой гипнотической музыкой, распространяющейся по салону.       Он не может не смотреть на Чонгука, который, оправдывая свою репутацию, после всего случившегося ведёт машину спокойно и размеренно и не поддаётся на пронзительные жадные взгляды.       Но всё равно прокалывается — каждый грёбаный раз, когда останавливается на светофоре и бросает кипящий взгляд на солнечное чудо, улыбающееся с соседнего кресла, и принуждая себя ещё немного потерпеть, прежде чем накидываться на полные губы, которые совершенно неприлично блестят в свете ночных огней. И особенно, когда Тэхён, не умолкая, рассказывает что-то про свой аккаунт, про друзей, про себя и придвигается ближе, словно не может не, и у Чонгука вся тёмная шея покрывается мурашками от беспрестанного горячего дыхания, то ли специально, то ли нет колыхающего пространство совсем близко с чонгуковой кожей.       Поэтому Чонгук немного нервно заезжает в чужой двор и долго молчит, не двигаясь с места, когда они всё же останавливаются.       Тэхёну-то только и нужно, что сказать своё блядское: «Чонгук», и он снова не выдерживает, утягивает чудо в тягучий поцелуй, от которого до самого настоящего падения остаётся только один шаг.       Тэхён смелеет ещё до того, как сам Чонгук понимает степень воздействия своей ядовитой ауры на это чудливое существо — он перебирается к Чонгуку на колени, не отрываясь при этом от его колдовских пьянящих губ ни на одну секунду. Его никто не собирается останавливать или прогонять, и от этого он ещё больше офигевает и ещё сильнее наглеет — вынуждает своими действиями откинуть кресло назад, чтобы удобнее врываться мокрыми от поцелуев губами в мягкую чёрную плоть на чонгуковой шее.       Тэхён уверен, что все вязи рисунков обязан обвести губами.       Все зацелует, изучит, запечатлеет на губах тайные смыслы и оставит на них свою печать. Ему так хорошо от того, что можно, что он несдержанно трётся бёдрами об чужие и громко стонет, когда его притягивают ближе, чтобы показать, насколько сильно Тёмный Страж его хочет.       Сильно до звёзд в глазах и до болезненной тяги, которая заставляет увитую ритуальными символами руку опуститься вниз и чувствительно пройтись по чужому возбуждению, вынуждая Тэхёна выгибаться и закусывать губы. Он и сам подаётся, сам вдавливается в чужую руку, сам помогает расстегнуть ширинку и позволяет трахать себя чертовски томительно и бесконечно сладко одуряющей рукой, которая абсолютно точно создана для того, чтобы свести Тэхёна с ума.       Он и правда сходит. Вслепую отыскивает распухшие губы и принимается мучительно их посасывать, пробираясь по крепкой груди к чужой ширинке — ему так необходимо, чтобы Чонгук под ним тоже выходил за пределы видимой галактики, рассыпаясь и собираясь из мельчайших частиц от секунды к секунде. По венам уже давно гоняется звёздное вещество вместо крови, так что Тэхён как никогда смел и вообще теряет голову от низкого красивого стона, который срывается с чонгуковых губ в тот момент, когда Тэхён его касается.       Они уже даже не целуются, а просто вспарывают губы друг друга болезненными касаниями, перекидываясь дробью томных вздохов и стонов. Тэхён в какой-то момент вообще перестаёт существовать в этом мире — утыкается носом в чёрную материю на шее под ускорившиеся толчки и выстанывает бессвязные просьбы прямо в горячую кожу. А потом долго, мучительно и бесконечно сладко кончает с чужим именем на губах, так и оставаясь рассыпавшимися мириадами частиц, хаотично разбросанных по вселенной, сквозь волны наслаждения упиваясь чужим затяжным стоном от оргазма — это настолько красиво, что продлевает наслаждение Тэхёна ещё на несколько секунд.       Настолько, что Тэхён повержено тыкается губами в созвездия родинок и шепчет: «красивый, красивый, красивый», заставляя Чонгука чувствовать чувства и чувствуя их сам. Возможно, даже плачет от счастья — Чонгук не даёт этому безумству уйти дальше мокрых глаз, к которым мягко прикасаются чужие губы.       И вообще не даёт уйти. Когда видит, как Тэхён, в шоке от проделанного, пытается заползти стыдливой улиткой в свою раковину и вообще по-быстрому смотаться из тачки, безапелляционно оповещает его: «Едешь со мной», а на вопрос: «Куда?», отзывается: «В ад, Смертник», убийственно для Тэхёна улыбаясь зацелованными губами.       В аду, конечно, жарко.       Так жарко, что у Тэхёна нахрен отключается та часть мозга, что отвечает за стыдливость, наверное, просто плавится как микросхема от паяльника.       И врубается режим чимина головного мозга.       — Я щас буду извиняться, Чонгук, — предупреждает охуевающего всё больше и больше парня, толкая того к первой попавшейся стене в квартире, в которую они завалились, даже не удосужившись включить свет. Мокро целует, с особым трепетом засовывая руки под толстовку и футболку, и ощутимо плавает пальцами по каменному прессу вверх и вниз, задевая чувствительные соски — Чонгук на это действие низко рычит, восхищая этим Тэхёна ещё больше.       — Чего ты там будешь? — он и спросить как следует не успевает, потому что Тэхён падает на колени и утыкается тёплыми губами в низ разрисованного чёрными орнаментами живота. — Чудо, блять.       Поднять Тэхёна не получается — тот отмахивается от потянувшихся к нему рук и властно смотрит на парня снизу вверх, так, словно это он держит в бесконечном ужасе целую Вселенную, а не Чон Чонгук. Так смотрит — что можно мгновенно развязывать войну или влюбляться до беспамятства в зашитый на сетчатке глаз Тэхёна код любви.       Так целует — что можно спокойно умирать.       Тэхён Чонгука совсем не щадит — резко стягивает с него штаны и боксеры и тут же принимается восторженно выцеловывать ритуальные вязи на бёдрах, коленях, тазовых косточках и животе. Так целует, что если содрать чёрную кожу, под ней завтра окажется не менее тёмная, отмеченная множеством отпечатков любви материя.       Влюблённо стонет, поражаясь в самое сердце тому, что Чонгук от его действий дрожит. Влюбляется заново, слыша прекрасные низкие стоны. Протягивает руку и надавливает на головку возбуждённого члена, такого же красивого, как и весь Чонгук.       Когда он заменяет руку губами, наверху умирает один Великий Камень и рождается тэхёнов раб.       — Пиздец, — резюмирует Чонгук, когда чудо насаживается так глубоко, что давится, при этом, кажется, до звёзд в глазах наслаждаясь процессом. Тэхён тянется своей рукой к чужой, вынуждая Чонгука им управлять. И низко стонет, когда увитая ритуальными рисунками рука грубо вцепляется в его волосы и принимается трахать его рот. Быстро, резко, мокро, с громкими, некультурными, но ужасно возбуждающими звуками, до скатывающейся по подбородку слюны. Восхитительно.       Тэхён мычит и тянется рукой к собственной ширинке, потому что сейчас точно не выдержит и кончит без рук, без члена и без здравого смысла.       Но кто ж ему позволит?       Чонгук грубо, за те же волосы поднимает Тэхёна наверх, жадно осматривает его мутный взгляд, измазанный в слюне рот и распухшие губы и тут же впивается в них своим ртом, больно припечатывая стонущего парня к стене.       Тот в ответ тянет наверх нахуй ненужную толстовку и футболку и кидает их прямо на пол, позволяя стянуть свои вещи тоже. И от контакта кожи к коже ведёт так, словно их окутывает ядовитое электрическое облако — оба сходят с ума одинаково сильно.       Чонгук подхватывает Тэхёна под бёдра и принимается кусать подбородок, мочки, шею, влюблённую душу и оставляя драгоценное ожерелье из звёздных шрамов на острых ключицах.       — Просто съешь меня нахуй, — как в бреду шепчет Тэхён, трогая чонгуково тело там, где может дотянуться, и предавая веру во всех богов этого мира ради одного чёрного божества, украшенного дьявольской приворотной символикой.       Тэхён обречённо стонет, когда в него, уже до тягучей боли возбуждённого, ещё даже не до конца раздетого, грубо вбиваются серией имитирующих толчков.       Так и кончает во второй раз за вечер — со слезами на глазах, впиваясь ногтями в чёрные ленты на чужой спине и восторгаясь от того, как чужая сперма стекает по его животу, увлажняя грубую ткань брюк.       — Твой кот извращенец, Чонгук, — вяло шутит, утыкаясь в изгиб мокрой от пота шеи — ведёт носом, губами, языком, старательно вбирая в себя чёрную вязь. — Он на нас всё это время пялился.       — Кто тут ещё извращенец, — хмыкает Чонгук, закусывая Тэхёну хрящик уха, на что тот неоднозначно ведёт плечом, которое тут же покрывается мурашками, и под вопросительным взглядом отстраняется от изводящего его разум тела.       — Нет, нет, нет. Не надо меня больше трогать. Не надо целовать. Не смотри. Так дело не пойдёт. Понимаешь ли, я планирую всё же кончить от члена в заднице. — И под охуевшим в который раз взглядом укрывается от Чонгука в ванной как можно скорее — потому что ещё секунда, и он снова заведётся, и они не продвинутся дальше одной серой стены в этой квартире.       Но заводится он, конечно, раньше. В треклятом душе, представляя блядские губы Чонгука, блядские руки Чонгука и блядский Чонгуков член.       Тихо стонет, закрывая глаза и утыкаясь лбом в стенку душевой, и умирает в который раз за вечер, когда не менее заведённый Чонгук, который тоже чёрт знает что представлял, ожидая Тэхёна, залетает в ванную, сам скоропалительно вытирает Тэхёна большим махровым полотенцем (не удерживаясь и слизывая капли, бегущие по тэхёновой шее) и, не переставая глубоко целовать, уносит в комнату, где кидает Тэхёна на кровать, тут же принимаясь выцеловывать от кончиков пальцев на ногах до самой макушки.       У Тэхёна внутри — десятибалльное цунами. Оно накрывает его с головой в тот момент, когда губы Чонгука трепетными мазками проходятся по его ягодицам, а после приникают к нежной коже на самом чувствительном месте.       Тэхёну остаётся только выть в подушку и до побеления сжимать в немеющих пальцах простыню, когда он чувствует язык Чонгука, который мокро его вылизывает. Кажется, что больше умирать уже некуда, но Тэхён всё равно давится от бесконечно разбивающей его на осколки любви, когда в него осторожно заталкивают пальцы, растягивают, затрахивают, залюбливают так, что бездна переходит в другую бездну, и там Тэхён находит сокровенно написанные звёздной крошкой слова:       — Я тебя обожаю.       Слова крадут с его губ очередным беспощадным, как тысяча ножевых, поцелуем, а после забирают Тэхёна себе навечно, присваивают, принимают за своего в Ледяном Царстве.       Чонгук прижимается своей ритуальной кожей так близко к тэхёновой, что не остаётся ни одного шанса на лишнюю материю между ними. Шёлком взгляда сразу утыкается в чужие влюблённые и мерцающие глаза и медленно втрахивает Тэхёна в кровать, теряясь в чужих стонах, вздохах и объятиях.       И раскалывается одновременно с солнечным чудом, которое надтреснутым голосом выстанывает на пике удовольствия своё блядское: «Чонгуууук», а после, обессиленно улыбаясь, валится на кровать, на несколько секунд улетая в другую галактику.       Потом Тэхён, конечно, оживает.       Осуществляет свою мечту и зацеловывает каждый фрагмент магической кожи. Треплется о любви, котах, блоге, великом обмане страшных ледников, которые вообще никого не способны заморозить и, укладываясь успокоенно на чужой груди, пригревая рядом допущенного наконец к ним кота, простодушно спрашивает, вызывая смех у своего Тёмного Аполлона:       — Чон Чонгук, будешь моим парнем не на пару минут?       — Буду, Смертник.       — Дурак.