точка невозврата

      Те письма он поджигал. Где юдексу — моему дорогому месье Нёвиллету — признавались в любви, те письма он поджигал и подкуривал от вспыхнувшего пламени; подкуривал и ухмылялся, швыряя обугленные признания в металлическое блюдце. Его цвет — дальний родственник картонных туч, сбившихся у горизонта.       К вечеру подавали хмарь и оцепенение.       Тлеющую сигарету и пеплом осыпанные чувства; не его, конечно же, хотя приятного мало. Ризли не из ревнивых, не в его стиле скрежетать зубами из-за кокетливого тона или брошенного взгляда на округлый зад, да и он знал: свою корреспонденцию судья игнорирует, документы ему нужно приносить чуть ли не на блюдечке, и если письмо не потеряется или не окажется в папке с очередным делом, то его найдет Ризли. Найдет и прочитает.       Нахмурится и подожжет, — а затяжки сразу становятся слаще.              Невыносимо трогательно было наблюдать за тем, как первобытная стихия пожирала чье-то сердце, но еще невыносимее — смотреть на белую спину по утрам, когда судья сидел на кровати, растерянно причесывая волосы пятерней. Они у него длинные, гладкие и напоминали шелк — тривиально, или же расплавленное серебро, в отражении которого струилось отражение луны — уже лучше. Ризли книг не читал; подростком ему не было дела до трогательных строк, когда голова пухла от мыслей о насущном, а живот — от голода, а сейчас, когда он эмиссар, когда он достопочтенный герцог, сидит-рассиживает в уютном светлом кабинете, где пахнет чаем и сладостным душком с кое-чьих запястий, ему есть чем заняться. Всегда было.       И будет.       Пока юдекс смущенно отводит взгляд, который едва успеешь перехватить, стоя у дальней стены во время заседаний. Да, герцог книг не читал и до них ему не было дела, однако кое-что сочинять он умел — и сочинял, составляя неряшливые письма, только в отличие от других они доходили до нужных рук. Ризли приносил их лично.       Жирный такой конверт с чайными подтеками — изредка. И всегда: с неизменными наклейками, подарок Сиджвин, которая клеила их тут и там. Свои изречения Ризли приносил с новостями и бежевым пакетом Того-Чая-Про-Который-Вы-Спрашивали, и как бы невзначай подкладывал пару конвертов под чужой локоть. Нёвиллет послушно приподнимал его, делая вид, будто бы не заметил.       — Сочту за честь попробовать его с вами, герцог.       И не заметил соскользнувших по запястьям пальцев: грубых и смуглых.       — Нет, это я сочту за честь заварить вам чашечку. Вы свободны сейчас?       Не заметил взгляда из-под смоляных ресниц и упругих эмиссаровых ягодиц, упершихся ему в плечо. Тоже невзначай.       Как бы.       — Через час у меня заседание, поэтому я свободен, — Архонты, его улыбка — подлинное совершенство. — На ближайший час.       — На сорок пять минут, если быть точнее. И я не посмею вас задержать.              Вся их коммуникация плясала на острие ножа. Хватаясь друг за друга, они вальсировали где-то на отмели, в забытье, останавливаясь в полушаге от крутого обрыва, с которого камни сыплются, и, смеясь, приближались друг к другу, продолжая взаимное истязание: словами, жестами.       Прикосновениями.       Ризли нравилось слегка отодвигать ногу, чтобы Нёвиллет мог погладить внутреннюю сторону его бедра. И нравилось кончать ему на лицо за десять минут до начала процесса.              На его точеное очаровательное личико, на волосы и блузку: жемчуг к жемчугу. Как завороженный, Ризли просовывал палец между розовых губ, фаланги тут же тяжелели от вязких слюней, и он растирал их, густые и приторные, по тонкому подбородку.       — Запомните этот вкус, Господин Верховный Судья. — Каждое слово у него с подчеркнуто заглавными буквами и необходимым нажимом: достаточным, чтобы выразить любовь и почтение. — Запомните и выносите свои приговоры с чистой совестью таким же убогим, как я.       — Слышу упрек. — Нёвиллет очарователен там, на судейском насесте, между богами и смертными, но очаровательнее всего на коленях, в удушливом кабинете где-то под толщей воды. — Или мне показалось?       — Вам показалось. — Наблюдая за тем, как юдекс рассеянно застегивал пуговицу на манжете, Ризли грыз губы. — Мне проводить вас?       — Не утруждайтесь.       Черт возьми, они разговаривали как герои какого-нибудь романа, где декорации — небывалая роскошь да залитые солнцем веранды, свежие цветы в вазах, шуршащие по полу подолы платьев и чашечка кофе после очередного утонченного дня. Мир спасибо-пожалуйста, курсирующий по орбите редчайших драгоценностей, светских приемов и колдовства, низвергнутого с первым же падением на колени. Едва Нёвиллет поднимался с них, отирая губы запястьем, воздух скручивался в тугой жгут — и жгут этот тянулся между Ризлиных ребер. На губах у него подсыхала чужая слюна.       Во рту — травяной привкус и засуха.       — Не хотите одеться?       Он так и сидел зачастую, подперев кулаком щеку, с раздвинутыми ногами и полувставшим членом.       — Не мне отчаливать на заседание, поэтому нет, не хочу.       Нёвиллет, стоя полубоком и застегивая пуговицы на рубашке, бросал взгляд из-за плеча:       — Вы не удовлетворены?       — Говоря откровенно, месье… да. — Ризли с ним — сама откровенность. — Пока вы крутите передо мной своим очаровательным задом, мне, знаете ли, маловато побыть лишь в вашей глотке.       — Вот как.       — И не удовлетворены здесь скорее всего вы, ведь у вас даже…       — Я не в настроении. — Когда отмахивался, это раздражало. — Не берите в голову.       И когда отворачивался, сникая. Когда опускал плечи и поспешно запахивался на оставшиеся пуговицы, перекидывал плащ через руку и уходил, не прощаясь. Их первые встречи были странными, несуразными и как будто наспех сшитыми из лоскутов сиюминутного возбуждения и односторонней любви, и Ризли это ранило, его это покалывало, а порой бесило и приводило в ужас, однако он раз за разом приносил новые конверты, а Нёвиллет все податливее приподнимал локти.              Те письма он поджигал. Те, где бумагу украшал изысканный девчачий почерк, а не забористый, бумагомарательский; эти письма он поджигал и подкуривал за полчаса до окончания процесса, сидя в кресле Нёвиллета. Акт вандализма, быть может, устраивать барбекю на громадном, отдраенном до блеска столе, где порядок такой, что глаз режет — и зачем ему такой огромный стол, да еще и пустой, если он не позволяет себя на нем разложить, м? — но Ризли манерам не учили, да и настроение у него — скверна.       Погода ухудшалась.       Тучи, отлитые из свинца, тяжелели от влаги и вот-вот бы порвались. Треснули бы по швам, как изношенный пиджак. Хмурый, отсыревший вечер, развешенный, будто изгаженная тряпка, вваливался в необъятное окно: такое огромное, что через него бы мог вплыть Нарвал, не задев раму. Закурив, Ризли откинулся на высокую спинку, обитую бархатом — темно-синим, как подол судейского плаща, — и прикрыл глаза, воображая тяжесть и присутствие Нёвиллета.        Его кресло, его стол, его кабинет. Во всем, что было его, чувствовалось дыхание чего-то недавно ушедшего, но еще помнившего тепло хозяина, как недопитый чай с блеклой дымкой над чашкой, или как свежие следы на снегу, еще не затоптанные другими. Он не покидал этот мир, но Ризли, утопая в бархате и позолоте, казалось, будто Нёвиллет его уже покинул и трансформировался в нечто вроде легенды, сказки или даже иллюзии, массовой галлюцинации, быть может, которой он так же поддался, и в моменте он даже расстроился, угрюмо наклонив голову. Взъерошенная макушка прошуршала по туго набитой ткани.       А крепкие бедра — по сидению, такому же плотному и мягкому, и Ризли вмиг стало тесно меж двух подлокотников. Он чуть съехал вниз.              Не раскрывая глаз, вытащил сигарету изо рта и этой же рукой повел в воздухе у виска, рассеивая терпкий табачный запах; он его так раздражает, подумалось эмиссару, только никогда в этом не признается. Лишь дрогнет мелкий белый нос, сдвинутся к переносице пепельные брови — и все; Нёвиллет не утруждал себя излишней реакцией, даже если что-то бесило его до дрожи, и Ризли, вернув сигарету в рот, с удивлением осознал, что все это время только и делал, что пытался вывести судью из себя. Как задира со школьной скамьи, а ведь тычки да подначки порой единственный способ выразить свои чувства. Так странно.       Ризли пожал плечами. Он скучал, даже не понимая, что скучает, пока тучи над дворцом расползались по ниткам. Герцог вдохнул дым — и на горизонте что-то громыхнуло, расколовшись надвое: точь-в-точь как его сердце. Криво ухмыльнувшись, Ризли подумал, мол, может стоило бы написать нечто эдакое в следующем письме? Может, нечто слащавое и приторное, как ликер на губах, возымеет действие и снесет ему голову? Нечто неосязаемое, но ощущаемое на подкорке и понятное каждому — и даже Нёвиллету, для кого люди — муляжи со сложным встроенным механизмом, постичь который он пытался день ото дня. Может, может…              — Может быть.              И оно, это нечто, растолкает вдруг заспанную преданность и станет тем пресловутым ключиком, словесным кодом, который шепнешь на ухо — и он разомлеет. Прикроет глаза и растает, как таял обычно из-за одной детали. Из-за одной мелочи.       Всего-то микродвижение, когда Ризли целовал его и тут же вел пальцем от подбородка до горла судьи. Всего-то сдвиг пары фаланг туда-обратно, а Нёвиллет мигом распахивал рот, судорожно выдыхая, и слюней у него становилось больше. И двигался он, его рот, не так лениво, как прежде.       Всего-то кроха прикосновения для одного разнеженного дракона, которого обнимешь — и он мог разрыдаться. А у Ризли сердце в тисках, в таких же тяжелых цепях, которые он носил на жилетке, только те, между ребрами, были ржавыми и тугими; когда скользили по плоти, это было адски больно, да так, что зубы сводило, и, стоило герцогу словить одну соленую каплю с заснеженной скулы, как ледяное пламя прожигало его насквозь, а цепи сковывали от макушки до пят. Так странно.              Хмарь ввалилась в одночасье и заявила о себе весьма наглым способом: разразилась таким ливнем, что в кабинете вмиг потемнело. Лениво продрав веки, Ризли подтолкнул к себе полупрозрачную пепельницу — очень мило, что Нёвиллет ставил ее для эмиссара — и потушил окурок. Должно быть, настроение у судьи хуже некуда, с процессов он всегда возвращался подавленным и отстраненным, его позовешь — едва ли откликнется, и герцог, покосившись на полусожженное письмо, на пепел, коронованный сизым окурком, нервно сглотнул. Изнутри его заколотило.       Его, такого сдержанного и уравновешенного, уверенного в том, что все у него под контролем, затрясло так, как не трясло целую вечность назад накануне суда. Над ним же; над шпаной с окровавленным ножом в руках; в глазах — отмерший испуг и ссадины, расцветшие на лодыжках и животе. В том доме били его нещадно.       А лгал он паршиво. И о ржавом лезвии, проворно влезшим в рыхлое горло одного ублюдка, лгать не собирался. В тот день — как и сегодня — небо штриховали предгрозовые тучи; интуитивно Ризли связал их появление с настроением судьи, на которого смотрел, чуть вздернув подбородок.       Губы месье порозовели от того, до чего нещадно он их грыз. А пальцы, прелестные пальцы в черных перчатках, потряхивало — это Ризли видел; и об этом же написал впервые, только те, тюремные свои письма он не приносил лично.              А эти — пожалуйста.       Сжигал чужие, закуривал на пепелище, и вот: он, несколько лет спустя, теперь уже эмиссар и уважаемый, вообще-то, человек, как будто вернулся в далекое паршивое утро: темное, как ночь, и немного горчичное — от горизонта. Охра свилась у него, обрастая подробностями: тяжесть и контраст, и резкая геометрия черного поперек обворожительного лица напротив, возникшего, будто привидение. Нёвиллет, бесшумно застыв в дверях, скрылся в полутени.       Оттуда же чуть погодя вышел. Неторопливо приблизился и, остановившись напротив, осторожно провел пальцами по костяшкам Ризли.              — Герцог?       — Добрый вечер, месье.              Называть его добрым, будучи подавленным — кощунство похлеще устроенного пепелища прямо на рабочем месте юдекса. В кабинете воняло куревом и раздражением, Ризли чуть съежился в высоком кресле и тут же расслабился, убаюканный прикосновением тонких пальцев.       — Что-то произошло?       Мастер задавать вопросы. Ризли оскалился, бросив взгляд в сторону.       На уцелевшем куске бумаги красовалось: «…по вашему лицу, такому светлому и красивому», и что-то там дальше, что убегало к обугленным краям. Настроение у Ризли — хуже скверного, и он, протянувшись над столом, вытащил судейское перо, вытащил чернила и, неряшливо ткнув в них, зачеркнул и написал: «…и на ваше лицо, такое светлое и красивое, я бы с удовольствием кончил на закате, чтобы сперма отливала розовым, как пунцовый луч».       — Что вы пишете?       Нёвиллет возник рядом. Наклонился и, архонты, его бесконечные снежные пряди заскользили по предплечьям Ризли. Свились на его темной рубашке и жилете.       Смешались с черными волосами.       Эмиссар отозвался, не отрываясь от истерзанного клочка и пера, кружащего над ним:       — Письмо. Вам, господин судья.       И чужое «я сделаю все, чтобы увидеть вас снова» превратилось в «увидеть вас снова и высказать то, что не в состоянии, уж простите мне, голодранцу, отсутствие манер».       — Покажите.       Мягкое дыхание и тяжесть груди на плече распалили Ризлино сердце гремучей смесью отчаяния, обожания и злобы; без причин и смысла. Плюсом — остаточный страх. Безликий, как люди из прошлого, которых уже и не вспомнишь, — но въедливый, словно приставшее к ботинкам дерьмо. Ризли стиснул кулак.       — Дайте мне минутку, прошу вас.       И, не отрываясь от письменного безобразия, продолжил:       — Вы пока присаживайтесь.       Царапая пером по бумаге, где уже не было места и приходилось скашивать, уменьшать буквы, делая их едва читаемыми, он продолжил:       — Заварите чай.       Расписывая привычную для юдекса похабщину, эмиссар стиснул зубы, неожиданно заволновавшись: почему — неизвестно. Чувство выросло в нем, вошло под кожу тупым лезвием и засаднило аккурат подо лбом. Ризли вдруг выбесило, его подкосила одна далекая, блеклая мысль о том, что кто-то может похитить его хрупкое счастье, оформленное в геометрии изящных плеч и тихом-тихом смехе, и то, что он писал — это был его способ выпустить пар.              — И расслабьтесь.              Нёвиллет не сдвинулся с места. Более того: он нагнулся еще, и одна из его прядей соскользнула по скуле герцога; вот насколько он оказался близко. Чертовски.       Близко.       Руки чесались дернуть за тяжелый хвост, содрав гладкий темно-синий бант. Расплести прическу, немного неряшливую в конце дня, и растрепать ее до безобразия: видя эти уложенные пряди, эту челку, изогнутую волной, и все-все-все его волосы, Ризли только и хотелось, что растрепать судью. Поглумиться над колдовской идеальностью.       Над этой недосягаемостью. Ей место вокруг костяшек, сбитых в кровь, а держать юдекса за густой хвост — чистейшее удовольствие.              Об этом бы он написал, но место закончилось. Чуть погодя Ризли неторопливо вернул перо на место и повернул голову, глядя на выглянувший из-под плаща рукав: белый и пышный. Нёвиллет тронул его запястье:       — Устали?       Его дыхание жгло ухо и щеку.       Жгло шею и подбородок.       — Да, злиться.       — Вы злитесь?       Ризли прикусил язык. Пожал плечами.       Зря он это.       — Не берите в голову, — сказал. — Просто устал.       — Устали… — Голос у Нёвиллета прозвучал непривычно хрипло, тон — ниже обычного, и Ризли напрягся за миг до того, как упругий мясистый зад оказался на его коленях, а локти сомкнулись вокруг широкой шеи. — Не расскажете, почему?       Ризли мгновенно протянул ладони вдоль роскошных бедер, несильно сжав их.       — Только после того, как вы объясните, что с вами происходит.       — Что со мной происходит?       Такой тяжелый, с тяжелым дыханием, рухнувшим поперек трахеи. Здесь явно что-то не так; словно осечка, легчайшая перемена настроения или атмосферный сдвиг, это что-то захватило его разум, чистый и светлый разум, и пленило его, подчинив воле древних, сведя логику на нет и выкрутив на максимум первобытное влечение.       Инстинкт, мгновенно подчиняющий тело.       Вспыхнувшая искра где-то на другом конце Тейвата — и яркое пламя, обгладывающее ребра Нёвиллета. Одного взгляда — кроткого и в то же время острого, как бритва — оказалось достаточно, чтобы пробудить потайное желание.              — Со мной все в порядке.              Румяные щеки и сбившийся пульс. Подперший ширинку член и нервное движение бедер туда-сюда по ляжкам Ризли. Нёвиллет ерзал на нем и лгал, смотря прямо в глаза, и тот, кто лгать не мог по определению, бросал вызов судьбе — и эмиссару, — нагло упираясь стояком в чужой живот.       — Да что вы? — Ризли медленно провел кончиками пальцев по шву между горячих ягодиц. — Обычно вы возвращаетесь чуть ли не в слезах, а теперь что? Или вы заболели? Вас лихорадит.       Слабо надавливая, Ризли ощупал через ткань его яйца и ухмыльнулся, снедаемый трепетом и раздражением, волнением, сшитым по меркам вялой озадаченности. Вранье Нёвиллета неожиданно растрогало его, был в нем особый лоск, своя грация, эдакая невинность для того, кто не умел смотреть невинно и не смотрел сейчас, а лишь поскуливал и двигал задом быстрее. И быстрее.       Пытался словить им грубые пальцы.       — Если вам жарко, может, снимете плащ?       Эмиссар вдавил ребро ладони между ягодиц и судья хрипнул, ухватившись за массивные плечи. Остановился. Снова потерся.       — Может, мне все-таки заварить вам чай?       Деля вздохи пополам, а потом еще раз пополам, Нёвиллет прикрыл глаза. Загривок у него был влажный, и эмиссар, опустив туда руку, старался не думать о влаге между обаятельных ног.       — Может, вы простыли?       — Нет…       — Тогда в чем дело?              Ризли вздрогнул. Как мог он старался сохранить рассудок, но попробуйте сами, когда вас седлает обворожительный — и тяжеленный — судья: весь в своем одеянии, с налипшими к шее волосами и похотью, влачившей свое существование где-то глубоко-глубоко. Неясный трепет, щекочущий нервные окончания, напоминал извечное неудовлетворение; он давил на судью, как тесные брюки, как вплотную сидящая рубашка, и под его влиянием Нёвиллет мог стать кем угодно, мог стать всем и ничем, его разум был гибок, как воск, и таким он отдавался Ризли, который мог управлять им, зная все рычаги и тяги. Он доверял герцогу.       Открывал ему свою уязвимую природу, свои дрожь и трясущиеся колени, и разве это могло оставить равнодушным? Разомлев, эмиссар поддался его настроениям, настроился на юдексову волну, как если бы свое возбуждение Нёвиллет передавал по невидимым каналам, минуя всевозможные органы чувств.              — В-все в порядке. Я не болен.              Взглянув снизу вверх, Ризли едва не взвыл от удовольствия. Подгоняемый теплой волной, очарованный волшебством складных плеч и бархатистостью тихого стона, он облизнулся, чмокнув Нёвиллета в уголок губ.       — Вы лжете.       Мило, как юдекс попытался перехватить Ризлин поцелуй, но промахнулся; а эмиссар щедро шлепнул его по заднице.       — Оказывается, Верховный Судья умеет лгать? — И смял его ладонями, растащив в стороны. — Еще как умеет, ведь делает это прямо сейчас.       — Г-герцог, я… — Нёвиллет беспомощно ткнул его носом в висок; его мыски напряглись, а золотистые каблуки стукнули по голенищам Ризли. — Я сам не знаю, что это, но это не болезнь.       — У вас жар, месье, — отозвался эмиссар, поцеловав судью под подбородком: тонкая полоса кожи между челюстью и воротом рубашки. — И стояк. Вы возбуждены.       — Я не…       — Что-то или кто-то вас знатно раззадорил, из-за чего ваше тело требует разрядки. Вам жарко и тесно в своих одеждах, в своем теле, быть может, поэтому у вас сырая шея и туго между ног. Что же с вами произошло, м?       Нёвиллет всхлипнул, нервно дернув пуговицу на плаще. Руки у него тряслись до локтей, мелкие сволочи нагло выскальзывали из пальцев, из гладких черных перчаток. Ризли, плавно отстранив худые запястья, расстегнул его сам.       — Позвольте.       Стащил темно-синюю, посверкивающую в полутьме ткань, налипшую к предплечьям, и швырнул к краю стола. Белая рубашка намертво прикипела к взмокшему торсу, как если бы Нёвиллет попал под дождь.       — Давно это с вами? — Продев ладони под чужими подмышками, Ризли раскрыл рот; его впадинки полыхали, и под ладонями было так горячо, что он бы вот-вот сварился. — Ваше… ваше чувство.       — Как только зашел в кабинет. — Нёвиллет звучал одновременно подавленным и возбужденным, голос его охрип. — Ваш запах, герцог, ваши сигареты, я… не знаю, почему, но…       — Мм?              При упоминании курева эмиссар инстинктивно потянулся к нагрудному карману и тут же осекся; на днях Клоринда швырнула ему на стол пару пачек сигарет, которые он не курил (в благодарность за чай), и на вкус они оказались терпкими, горькими — в меру, — с таким въедливым травянистым душком.       И с чем-то еще, чего он так и не понял, но после каждого сгубленного фильтра горло пересыхало так, что Первозданного моря бы не хватило, чтобы напиться. Эмиссар сглотнул.       — Что с ними не так? Или с ним, с запахом?       Нёвиллета трясло; в промокшей рубашке ему стало холодно, его бросало из крайности в крайность, из жаровни на лед — и обратно, — и он лишь покрутил головой. Не знал.              Ризли все-таки достал пачку. Задумчиво покрутил ее, приоткрыл, понюхал, сунув нос к табачным крохам, и, едва отстранился, как Нёвиллет резко приблизился к нему, укусив за нижнюю губу. Пятно крови расплылось у Ризли под кожей, принимая невнятную форму. Губы Нёвиллета закровили по-настоящему: его привкус эмиссар впечатал в каждый рецептор на языке.       Необъятная, безграничная озадаченность вдруг ужалась в нем до размеров игольного ушка — и оттого кольнула больнее. Внутри как будто протянули провод, трубку, запаянную с двух сторон, и туда-сюда гоняли по ней воздух. Ризли начал задыхаться, его изводили холод в тощих локтях и жар плотных ляжек, нажим сухих губ. Судейское бесстрастие, в которое вмерзаешь навек — это обычно, — и крышесносное, граничащее с животными инстинктами обожание, как обострившаяся хроническая болезнь. Блять.       Дери его Бездна.       Их вдвоем.              Впихнув картонку обратно, Ризли еле удерживал судью, одуревшего от запаха и целующегося так слюняво и сбивчиво, что за ним не поспеть. В наступающей темноте герцог обнял его, как нечто драгоценное, и удивился собственному голосу: до чего он прозвучал сухо и жалко, едва вырвался из гортани и поскользнулся на влажных губах.       — Месье?       Слюни перемешались с кровью. Сморщив нос, Нёвиллет тихо проскулил, вдохнув запах с губ и подбородка, и навалился вновь. Жадно раскрыл рот, сунув язык между зубов — и он тут же стал больше в чужом мареве. Вылизав жаркую полость, Нёвиллет запрокинул голову герцога и толкнулся глубже, а затем еще и еще. По миллиметру. Еще дальше. Еще глубже. Глубже, глубже,       глубже,       пока не преодолел возможности человеческого организма, а Ризли не застыл с распахнутыми глазами. Кончик языка, тонкого и заостренного, он ощутил где-то в глотке, и его щекотки, его вибрации не то, что выбивали землю из под ног — они лишали реальность ее оболочки, такой привычной и правильной, и сдирали с нее кожу, безбожно обнажая под услужливым взором чего-то с изнанки.              Нёвиллет отстранился. Кончик языка, блестящий от обилия слюны, лезвием сверкнул в сгустившихся сумерках — и Ризли заметил, что он у него раздвоенный, как у рептилии, и неестественно длинный, до самого подбородка. Бледно-розовая такая сверкающая плоть. Вобрав в бронхи воздух, эмиссар только и смог, что выдавить измученное вау.       — Что?       Приблизившись, он молча лизнул верхнюю губу Нёвиллета, перехватив его вздох, и коснулся языка, по-прежнему свисающего между губ. Как галстук.       — Ваш язык, господин, он… — И поцеловал судью, вобрав между распухших губ шершавый кончик. На заседаниях Ризли то и дело развлекался тем, что перехватывал взгляд судьи и облизывал губы: с пару мгновений они переглядывались, пока Ризли не упирался языком себе в щеку, а Нёвиллет — тут же вспыхивая — не отворачивался от него. Он игрался с огнем, поднося к нему руки вплотную; вожделение судьи — тайна за семью печатями, и сдирать их одна за другой означало опасное приближение к тому, чего, быть может, не следовало узнавать. Но все-таки.              Ризли мягко помассировал губами его язык. Двинулся дальше — и закатил глаза, ощущая скольжение по верхнему нёбу. У кромки зубов. У корня языка — Ризли подавил рефлекс — и дальше, в расслабленном горле. О, да.       Его как будто привели на эшафот. Как будто ласково кромсали, терзали и филетировали, рассекая на несколько частей. Удерживая тяжеленное вожделение, судью, покачивающегося на мысках, Ризли прослезился, сминая крепкий зад. Он понимал: отныне ему не заснуть, не подумав об этой потусторонней травле, о небывалой любви юдекса, обернувшихся в нечто одновременно приземленное и поднебесное, и бравшие начало от миндалевидного зрачка. От полураскрытых губ.       Казалось, Нёвиллет, спускаясь все глубже и глубже, вот-вот бы достал до основания шеи, но нет. Он замер. Он так близко.       Имя его прахом осело в истерзанной глотке. У Ризли — пустота в голове и в карманах, и обожание к неизведанному во влажных глазах. Его затрясло, и он как будто вознесся над Дворцом Мермония, над Фонтейном, над всеми стоптанными брусчатками и пролезшей между камнями травой; над всеми широкими лестницами и ими же, но завалившимися, ржавыми, на чьем-нибудь заднем дворе; над всеми широкими улицами с фонтанами, отделанные камнем, и кукольными домами, — и заплесневелыми проулками, в которых юдекс никогда не бывал, а эмиссар был, и он, одновременно здесь и нигде, ближе к облакам и под землей, удовлетворенно выдохнул в заостренные зубы. Вязко чмокнул напоследок.       И простонал, ощущая протяжку склизкого языка во рту.              — Вау.              Нёвиллет обмяк. Он облизнулся и нахмурился, ощущая непривычное натяжение в перчатках: на кончиках пальцев ткань убежала вперед и вот-вот бы разошлась.       — Вам помочь?       Кивок. В этом вакууме тяжело дышать и двигаться: высоченный потолок вдруг навис слишком низко, а необъятные стены съежились, став слишком близко; слишком тесно в их объятиях, в их плотном круге, и Ризли слился с его мебелью и книгами, став неразличимым, неважным, судья пройдет — и не заметит, и это кольнуло его, вмиг распалив. Мимолетный взгляд все равно что некая цепная реакция; не ворох искр даже, а нечто другое, на уровне молекул и полураспада.       Трудно поверить, чтобы Нёвиллет мог выглядеть сразу возбужденным и растерянным, но он выглядел именно так. Похотливый и невиновный. Осужденный и неприкосновенный.       Его глаза, потемневшие, как темные пятна ущелья, куда проваливался герцог со своей босяцкой задницей, дрянными сигаретами и желанием ластиться к этим рукам до конца жизни.              — Ваш запах, герцог, — вдруг отозвался судья, — он… он как будто сильнее.       — А?       — Нет, я имею в виду, что он как будто другой.       Призадумавшись, Ризли стащил перчатку с правой руки и ахнул: на месте аккуратно подстриженных розовых ногтей красовались острые когти. Нёвиллет на свою руку не посмотрел; вперив взгляд в окно, в охру, почти потонувшую в чернилах, он обратился к ней:       — И этот, другой ваш запах, он как будто сильнее. Ваши сигареты, герцог, они… те, которые вы курите обычно, они так не пахнут, и…       Он запинался о каждое слово и каждый слог стягивал ему рот. Ризли, тактично умолчав о когтях, бережно сомкнул белую кисть и просунул пальцы через пальцы судьи.       — … и почему-то сегодня вы пахнете иначе. Острее.       — Острее?       Нёвиллет кивнул. Язык он свой или не замечал, или делал вид, что не замечает, равно как и заострившиеся клыки, из-за которых у Ризли гудело все до самых гланд.       — Да, вы пахнете иначе.       Герцог оскорбился; в шутку, конечно, хотя какие тут шутки:       — Если вам интересно, месье, в душ я сходил прежде, чем отправиться к вам.       — Нет, нет, — Нёвиллет вытянул вперед другую руку, в перчатке. — Я не это имею в виду. Я лишь хочу сказать, что вы… или это я… как будто мое обоняние обострилось.       Рукой в печатке он зачем-то повел перед носом.       — И каждый запах я ощущаю с одурительной ясностью: ваша кожа, одежда, ваши цепи, ремни и пряжки; вся ваша фурнитура, металл, кровь, слюни.       — Архонты…       — И сигареты. Другие.       Нёвиллет поерзал, упомянув о них, а Ризли стало интересно, что же за дрянь ему приволокла Клоринда.       — У меня голова от них кругом, от этого терпкого дымчатого… — Судья поджал нос. — Запаха. Такого крепкого.       Ризли огладил бледную скулу, смахнув с нее волнистую прядь.       — И я вроде бы в порядке, я не простыл и прекрасно себя чувствую… но…       Он осекся, замолчал, и в похудевшей комнате стало так тихо, что при желании можно было расслышать тоненький звон.       — … но он, герцог, он меня с ума сводит… и…       — Тише, тише. — Ризли обнял его, такого размякшего и уязвимого, перепуганного и до одури возбужденного. — Раньше с вами такое случалось?       По его плечу прошуршали волосы. Нет, мол.       Не случалось.       — Я могу уйти, если хотите.       — Не хочу.       — Но мой запах, месье, вы…       — Я же не сказал, что он мне не нравится, — Нёвиллет вдруг отпрянул, насупившись. — Я сказал, что он сводит меня с ума.       — Как и вы — меня.              Сорвалось с губ. Случайно.       Ризли завороженно смотрел в великолепные глаза судьи, и его льдистый взгляд разрушал все перспективы; он разламывал стены и размывал их, размывал все до основания. Шторм в его глазах — то самое Предсказание, настоящая природная стихия и гнев древних. Нёвиллет, кажется, чье-то перерождение, в нем сила дракона и любовь к ближнему, и то неестественное, что естественно сочеталось в нем, простиралось на километры вперед во всех направлениях.       И во всех измерениях Ризли был бы ему так же предан — без сомнений.       Тому, кто так обаятельно облизнулся и, успокоившись, стащил с шеи черную ленту с подколотой к ней брошью. Левой рукой. В перчатке.       Правую держал Ризли.                     — Я хочу еще.       — Что?       Нёвиллет отвел глаза и заговорил так тихо, что герцогу пришлось придвинуться.       — В-вашего запаха. — И повернулся, высвободив руку из плена шершавых пальцев. — Вы позволите?       — Позволю, месье, — отозвался герцог, наблюдая за отстранившимся Нёвиллетом, — только смотрите на меня.              Потому что, когда не смотрел, Ризли запечатывало в невыразимой, глухой тюрьме мира: воровство, приемные семьи, уличные бои и взломанные замки́. Когда Нёвиллет не смотрел, Ризли выбрасывало назад, в прошлое, и вертело по кругу: те же крысиные бега и извечная нужда, из которых эмиссар если и выбирался, то лишь в присутствии Нёвиллета.              — Я всегда смотрю на вас, герцог.              Нагонял лоск и чувствовал себя лучше. Да, кому-то Ризли полюбился давно, и все началось с выроненного однажды Глаза Бога, который ему посоветовали спрятать, и продолжилось, оно продолжалось день за днем, год за годом. Ризли не то, чтобы везло, но чаще всего фортуна ему улыбалась — иначе оказался бы он здесь? Он, проходимец и презреннейший осужденный, вовек сплетенный с тем местом, которого шугались, как огня, — а он горделиво вышагивал по громадным сырым коридорам, покручивая наручники на пальце. Вышагивал с видом победителя, на которого никто не ставил.       Эмиссар и герцог, ну надо же. Дослужился.       Отбил свое место под солнцем, — а оно здесь другое, нежели чем в других уголках Тейвата, и пусть Ризли никогда не был за пределами Фонтейна, в этом он не сомневался. Все было другим, неправильным без Нёвиллета.              — Разве? Смотрите на меня всегда-всегда?       — Всегда-всегда.              Нёвиллет неторопливо опустился на колени между раздвинутых ног эмиссара. Дери его Бездна, из всего имущества у Ризли лишь пачка сигарет да подбитый мехом плащ. Ему некуда идти, под глазами у него усталость, а за плечами — вагон пережитого, впереди пустота и никаких грез о ближайшем, а тут, в моменте звенящей тишины, он обладал судьей и судья сидел перед ним на коленях. Ощущалось это иначе, чем Все-Те-Быстрые-Минеты в кабинете под толщей воды.       — Вы неотразимы, господин Верховный Судья.       Нёвиллет ухмыльнулся, глянув исподлобья. Не будь его волосы такими ослепительными, а глаза — сияющими, герцог бы мог потерять его в темноте, обглодавшей последние горчичные косточки, но тут появилось еще кое-что. Еще один ориентир. Его пряди.       Те самые синие пряди, напоминавшие драконьи рожки — они мерцали лазурно-голубым. Его чертовы рога, не обломанные, но утратившие былую мощь, будто накачало сотканным из воздуха волшебством — и Ризли протянул вперед руку. Опустил ее на макушку, бережно коснувшись правой прядки. Нёвиллет простонал.              — Больно?       — Странно.              Сцена надежд и свидетель провала, эта минута. Эмиссар притормозил, как будто разочаровавшись, но тут же снова коснулся его волос — и дотронулся до мерцающего изгиба. Ладонь у него мягко завибрировала, и между линий, по которым предсказывают судьбу, разлилось сказочное тепло.       А от пленительного завитка откололась пара крохотных звезд: взметнув кверху, они растаяли в ночи вместе с хрипом Нёвиллета. Носом он ткнул в герцогов пах. Широко раскрыл рот и сомкнул его вокруг твердого очерка, слюнявя член через ткань. Дурея от тесного прикосновения, от дымчато-терпкого запаха Ризли и его жара, Нёвиллет закатил глаза. Довольно промычав, он всосал плотную серую ткань, перекатив ее на языке, а затем расстегнул ширинку и лизнул упругую головку, совсем чуть-чуть задев ее остриями.       Длинных.       Клыков.              Ризли дернулся:       — П-пожалуйста, месье, осторожнее с зубами.       И поджал пальцы на ногах, протащив подошвы по полу. Нёвиллет покорно замедлился, вобрав широкий ствол, и Ризлин вкус уплотнился на языке, саданув по каждому рецептору. Пришлось ненадолго остановиться.       Почву у него из-под ног не выбивали, но по ощущениям юдекс провалился куда-то под половицы — и он, накрыв рукой сапог герцога, неторопливо задвигал макушкой, беря глубже. И глубже. Языком он ласкал тугую мошонку и касался промежности, проскальзывая раздвоенным кончиком через ткань брюк. Ризли содрогнулся, бережно надавив на затылок, где спутать волосы проще простого. Тяга к разрушению у него в крови, и не вина эмиссара, на минуточку, что снизу его жадно ласкали, пока сверху — в голове — расплескивались ледяные кляксы. Как солнечные блики на заснеженных горных вершинах.       Как подводные течения прямо подо льдом.       Как лед у него в ладонях, извергаемый из механических кулаков. Пока Нёвиллет тащил горячий язык по стволу, пока жар от его длинной проворной плоти, от собственной плоти и ткани белья — вся в смазке — вытаскивали из глотки раздавленные хрипы, Ризли потряхивало, будто бы он замерз, и холод этот мелким зверьком скрутился у самых ног.       Где Нёвиллет: марево мелкого рта и славные пальчики, сбивчиво мнущие герцогу бедра. Удерживая во рту всю длину и сдирая губы об распухший, твердый ствол, он плавно двигался — и его бесконечные пряди, его великолепные белые волосы, свившись у самого пола, то и дело касались эмиссаровой щиколотки. Настолько, мать их, великолепные и настолько они длинные, мягкие и густые, что Ризли бы мог вдавить хвост в пол, прижав его пяткой. Мысль мимолетна, как прошуршавшая в небе птица. Лихой разбег, набор высоты — и Нёвиллет вдруг поднял на него взгляд, а Ризли, свесившись со своих облаков, нырнул обратно на глубину.              Комната накренилась, как корабельная палуба при крушении — и накренилось все, что он любил. Хлынула ледяная вода, все пролитые Нёвиллетом слезы — настоящий потоп, от которого не спастись ни на одном ковчеге, — и Ризли потянуло ко дну: вместе с измученным сердцем судьи и его разодранным горлом.       — Вы в порядке, герцог?       Бушующие потоки хлестали по стенам, утягивая в дьявольский водоворот всю утварь: цветы в высоких вазах, пишущую машинку, свечи в изящных подсвечниках. Ризли тряхнул головой.       — Да, господин.       Все его книги, настольная лампа, кресло и пепельница — все, все — покачивались на вспененных волнах, уныло выглядывая. Ризли зажмурился.       — В полном.       Нёвиллет чмокнул пунцовую головку (эмиссар раскрыл рот) и облизнул ее по кругу, всунув наточенный язычок прямо в уздечку (эмиссар выгнулся). Схватившись за растрепанную макушку, он насадил на себя разработанную глотку, а судья этого и ждал: тут же задвигался, втянув изнутри щеки, и ткнул носом в пах. Слюна стекала у него по подбородку и горлу.              А челюсти сводило до боли. Из мелких расщелин в уголках глаз потекли слезы, смешавшись с черной тушью, и блекло-серые разводы криво промчались по мраморным скулам. Забывшись, Ризли дернул одну из синих прядей — и Нёвиллет содрогнулся, издав низкий звук, похожий на рык и гул одновременно, и, бегло отстранившись, поднялся. Навис над размякшим герцогом и гневно укусил его в щеку.       Ризли затрясся, осторожно накрыв руками его зад.       — Я понял, месье. — Он прищелкнул языком и застонал, ощущая, как под кожу вошли наточенные клыки. — Месье, месье, не злитесь!       Хрипнув, Нёвиллет отстранился, бегло поцеловав раскрытые губы и шею, и, не сказав ни слова, ни обронив даже вздоха, даже его четвертинки, он рывком стащил Ризли с кресла и развернул, вдавив животом в столешницу. Двигался он хаотично.       Пальцы на пряжке ремня, ткань перчатки — на левой ляжке, а когтистые пальцы — на правой. Ризли распределил вес на локтях, покорно прогнувшись, а Нёвиллет снова опустился на колени. Оказаться застигнутым врасплох, да еще и в такой позе — худшее, что могло бы произойти с Ризли, но он почему-то не ощущал себя уязвимым. Или в чем-то неуверенным.       Сомневающимся.              Затерянный среди пламенеющих звезд, затерянный под куском угля, называемый небом, — но для него это труха, горстка сгоревшего дотла солнца, в котором мало смысла, если оно не плясало в его волосах, — Ризли послушно развел ноги. Их ему, до самых колен, выцеловывали мелкий морозец и следом — Нёвиллет. Жесткий, отточенный шарм его пальцев смешивался с легкой неуверенностью, тактичностью и желанием столь крепким и всеобъемлющим, что из-за него не устоять.       Воздух стал разреженным, а легкие у Ризли — свинцовыми.       Нёвиллет бережно раздвинул массивные ягодицы и, сладостно простонав, вжался лицом в теплую щель.              — М… месье, вы… вам…              Протащил язык по промежности, по дернувшемуся члену, по яйцам, едва вместившимся в приоткрытом рту, и развел ягодицы еще, лизнув узкую дырку.       — Господин судья, н-ну…       Навалившись на стол, Ризли приподнял бедра, едва ли не усевшись на тонкое белое лицо. Нёвиллет вдруг ухмыльнулся, вцепившись в каменный зад. Ласково пройдясь по кругу и добившись того, чтобы герцог расслабился, он втолкнул язык внутрь, дурея от того, до чего все в нем самом. Уплотнилось.       Все.       От каждой клеточки мозга до каждого миллиметра в паху, от каждого рецептора на языке до кончиков пальцев и когтей, вонзившихся в смуглую кожу. Рыкнув, Ризли приподнялся на мысках, а судья неторопливо протянул язык, протаскивая его дальше по жарким плотным мышцам. Шумно причмокивая и слюнявя кожу, толкаясь все глубже — так глубоко, как обычно бывал в нем член Ризли, — он изнывал от желания лизать герцога везде и всюду, собирать запах с его чудесной румяной кожи и распробовать его как можно больше и дольше. Внутри герцогов вкус был ярче, был аппетитнее, и то, что вскружило Нёвиллету голову, сняв со всех предохранителей, необузданной волной окатило с головы до пят: язык у него стал тверже, в ширинке — туже, а Ризли, сам того не заметив, обильно кончил себе на живот. На стол.       На пол.       Тихонечко взвыв, выцепив запах спермы — и усилившийся табачный, — Нёвиллет слегка отстранился, проехавшись заостренными зубками по пояснице. Слабо пожевал ее. Пожевал шрамы. Оцарапал дрожащие ноги тут и там.       И снова проник языком. Ризли дрожал так сильно, что, не держи его Нёвиллет, рухнул бы на ковер.       Судья вцепился в него, проехавшись когтями по застарелым рубцам: вдоль и поперек мощных бедер. Вся его задница была необъятной и массивной, Нёвиллет бы задохнулся, опустись он чуть ниже и накрыв ею его лицо — и отчего-то беглая мысль ему понравилась, юдекс задвигался смелее, сминая толстый зад.              Мозги у него отбило; говоря проще. Значения слова трахаться Нёвиллет не знал, но он определенно трахал языком эту задницу, прохаживаясь ногтями по бедрам, ходящим ходуном, — и чем глубже оказывался длинный, очень длинный и очень скользкий от слюны язык, тем свободнее становился герцог. Тем ниже он опускался на подрумяненное лицо.       Тем громче он становился, и звук, извлеченный из дрогнувшей глотки, не был похож на стон или рычание: это нечто усредненное, глубокое и грудное. Тягучее, как семя между массивных сапог, и теплое, как оно же — на подтянутом животе. Нёвиллет опустился еще. Юрким заостренным кончиком он растаскивал герцога во все стороны, и, опустившись еще, поднял руку в перчатке и обхватил ею твердый член.              Ризли взвыл. Вмиг отпрянув, подавшись вперед, он протянулся по столу и лег на него, неспособный произнести ни слова, ни просьбы, ни мольбы, пусть и умолять — не в его конституции. Однако проще всего поступиться принципами, когда перестаешь воспринимать реальность, подогнанную к привычным границам, и оказаться вот так: задом кверху, в кабинете Верховного Судьи.       С больших букв, конечно же.       Тяжело дыша, Ризли поскуливал, помахивая бедрами. Его ласкали спереди и сзади, утюжили изнутри и снаружи — комбинация слюнявого языка и влажной перчатки, — и герцог затрясся, ощущая себя свернутым по краям. Будто обугленная бумага.              — Месье!              Щекой он лежал на столешнице. Нёвиллет отстранился, прошелся клыками по внутренней стороне правого бедра и всадил клыки в плотный покров. Прикусил — и Ризли шлепнул по столу, пожевал — и герцог, мазнув задницей по бледной щеке, содрогнулся, вцепившись в запястье судьи. Убрал его руку и отстранился сам. Развернулся.       Собрался было что-то сказать, но замолчал: снизу на него смотрели сумрачно и отстраненно, в чем-то пытливо, лениво облизывая окровавленные губы. Мелкие алые капли на клычках и тонкие разводы — вниз по подбородку. Ризли наклонил голову.              — Я… — хрипло отозвался Нёвиллет, — я надеюсь, вы меня правильно поймете, но ваш… вкус, герцог. Ваша кровь.       Нахмурившись, эмиссар посмотрел на искусанное бедро.       — Ваше… вы… он великолепен.       — Поднимитесь, прошу вас.       Ризли протянул руку. Ухватившись, судья поднялся и возник в пожелтевшем сумраке неким предзнаменованием. Его затуманенный взгляд, влага на подбородке и приоткрытые, розовые от трения губы.       Его гладкие ладони. Его сбоившее дыхание и восхищение Ризли: им всем, целиком, прочесть это еще проще, чем сдаться, задрав руки над головой. Герцог улыбнулся, пригладив волнистую прядь у подбородка.       — Вы хоть раз читали мои письма, месье? — Его шепота и разомкнутых губ оказалось достаточно, чтобы Нёвиллет разомлел: до дрожи в коленях, стоило ему тихо-тихо позвать судью. — Хотя бы одно.       Голос нежный и вкрадчивый, немного колючий, как кусающий пальцы снег. Ризли игрался с его прядкой, накручивая на палец и отдирая белые волоски от распаленного лица.       — А ведь я так старался.       Тьма, лежащая внутри человека, внутри драконьей сути, внутри самой природы, слякотью брызнула между ребер. Ризли замер, прислушавшись, и его сердце пронзил невидимый ледяной меч. В одном ли мире они жили?       Он и юдекс.              Герцог бережно завел прядь за ухо, розовое и заостренное, и протянул ладонь по виску, пригладив лазурную прядь. Она мерцала и переливалась, и, стоило ее коснуться, как от чувствительной поверхности, чем-то напоминавшей чешую, отлетели крохотные искры.       — Я вкладывал в них всю душу, — эмиссар приблизился к уху, вжав губы прямо в раковину. И каждое слово он вложил в нее. — Господин. Судья.              Выровняв дыхание, Нёвиллет сглотнул и, потеревшись щекой о раскрытую ладонь, мягко улыбнулся, кое-как совладев с пламенным желанием. Из-за него остаточно потряхивало.       — Я читал их, герцог, — сказал он, — ведь вы пишете мне уже столько лет.       — О.       Опустив ладони по узкой судейской груди, Ризли неторопливо расстегнул пару пуговиц: так, чтобы в образовавшийся вырез, от пупа до горла, можно было просунуть руки. Нёвиллет мигом вспыхнул и отвернулся: до того, мать его, невинно, будто бы это не он минутами ранее вылизывал кое-чей зад.       — Вы всегда заботились обо мне, месье Нёвиллет, навещали меня. Тайком. — Приблизившись, Ризли невесомо поцеловал его под челюстью, просунув пальцы в вырез рубашки. — Осудили меня, причем справедливо, но вам было так жаль пропащую душу.       Соскользнул руками ниже, огладив упругие мышцы и зажав соски между пальцев.       — Вы как можете отстраняетесь от проявления всякого рода чувств, ведь они мешают объективной оценке судьи, но ваше сердце полно сожалений. И сострадания. — Он мурлыкал ему на ухо, кружа по твердым соскам. — Позвольте мне выразить свое восхищение.       — Г-герцог…       — Вы можете назвать меня по имени.       Закусив губу, Нёвиллет тяжело выдохнул и склонил голову, наблюдая за движением смуглых ладоней. Шероховатая кожа, перчатки без пальцев и железные кольца. Нёвиллет всхлипнул, медленно потеревшись бедром о твердый Ризлин ствол.       — Назовите меня по имени.       Полупрозрачная жилка секреций протянулась с его уздечки, приклеившись к темным брюкам. А пунцовая головка, едва дернувшись, проскользнула по ширинке Нёвиллета.       — Господин судья?       — Р...Ризли…       — Вот так. — Перестав терзать бескровную грудь, он огладил тонкую талию и сцепил пальцы на пояснице судьи. — Вы умница.              Табачный запах усилился. Он — и крови, спермы. Кожи.       Ткани. Железа. Нёвиллет закатил глаза; в голове у него тяжесть, а под животом — бездонная пропасть. Ему стало жарко и холодно, свободно и тесно, и он, мотнув головой, навалился на грудь Ризли.       — Пожалуйста…       Они это уже проходили: сладостный тон и взгляд из-под тяжелых ресниц. Подтеки туши на эмиссаровой подушке и подсохшие лужицы смазки между красивейших темно-синих сапог.       — Что?       Уже проходили: опущенный на макушку каблук, выделанный золотом, и нетерпеливые поцелуи между каждого переплетения, его украшавшего. Тонкая щиколотка в захвате широкой ладони. Полупрозрачные разводы слюней на тонкой черной коже.       — С-снимите ее с меня.       — Мм?       Уже проходили: воздетые глаза к потолку и поставьте стопу мне на бедро, вот так.       Налипшие повсюду белые пряди и а теперь расслабьте горло.       — Рубашку, — выдохнул судья, — снимите ее. Пожалуйста.       Да, они это проходили: попытки погадать по линиям судьбы — ведь она расписана у нас на руках — и сломанные механизмы, стоило вмиг одуреть от чужого запаха. От восхищения из-за того, что громадные каменные ягодицы не помещались в тонких ладонях.       От осознания, до чего эмиссару все это нравилось, и он довольно вилял задом, насаживаясь на раздвоенный язык. Нёвиллет облизнулся.              Ризли усмехнулся, выцепив стикер — привет от мелюзин — с загривка судьи. И только коснулся его шеи, как ему вмиг захотелось оказаться в теплой заднице ее обладателя. Это они тоже проходили: клейкие кусочки с улыбающимися мордочками, найденные в самых неожиданных местах: на наручниках, цепях, ремнях Ризли — и на поясе брюк, манжетах и каблуках Нёвиллета. Везде и всюду.       Даже в его волосах.       Развернув судью к себе спиной, Ризли прижал его к столу.       — Теперь ваша очередь, господин. — Членом он уперся между его ног, а носом — в лазурный чешуйчатый завиток, прикосновение к которым делало Нёвиллета еще слабее. На пробу он лизнул его, и судья вскрикнул.       — Тише.       Осторожно зажав распахнутый рот, Ризли снова провел языком по тончайшей волне, бравшей начало из затылка, и мягко поцеловал ее, теплую и пульсирующую, и его член проскользнул между плотно сомкнутых бедер.       — Тише, господин.       Нёвиллет взвыл. Сдавленно, в чужую ладонь не покричишь — и он замычал, сжав бедра сильнее. Затухающим островком сознания, невнятным уголком, затерянным где-то в тумане, Ризли осознавал: это счастье ему не по карману и он нагло ворует его у небес, у Селестии, вероятно, или еще у кого — не так-то важно, впрочем, — но факт оставался фактом. И факт этот расстраивал и воодушевлял одновременно. Странно.       Герцогу крышу сносило их несоответствие, их разность, сплетенная где-то в зазеркалье и струящаяся оттуда потусторонним свечением, на которое смотришь и думаешь: вот оно. То, что нужно. То, к чему он стремился.       Чего искал, не понимая, что что-то ищет, и на что надеялся — растеряв всякую надежду. Угрюмые своды крепости Меропид не лучшее место, чтобы помечтать или вознестись к прекрасному, но у Ризли кое-что имелось за пазухой, какая-то дурацкая, отчасти показушная целеустремленность, из-за которой он и оказался однажды позади судьи. С членом, проворно скользящим между подтянутых бедер.       С пальцами, согретыми в мелком клыкастом рту.              Разжав его, герцог проник пальцами между губ, положив их на язык. Стволом он полировал тесные брюки, цепляясь плотью за каждую складку. Они как наждак.       — Вот так, да.       Ризли невесомо поцеловал вторую прядь — или рог — и задержал колдовское нечто во рту. Задвигав тазом, он начал вбиваться между ляжек судьи, пачкая того в предэякуляте, и закатил глаза, ощущая, как вонзились в фаланги мелкие клыки. Как длинный-длинный язык обвил их, словно лоза, и протянулся до самых костяшек.       Как по металлическим кольцам соскочили зубы.       Как эмиссаров член, налитый кровью, едва стал пролезать между ног: до того его стиснул Нёвиллет.       — Все дело в выдержке, месье, — прохрипел Ризли, сунув влажные пальцы за пояс узких штанов. — Кончить с ходу проще простого, а вы попробуйте-ка… потерпеть.       В ответ — сдавленный стон. Бегло расстегнув брюки судьи и стянув их вниз, Ризли всунул пальцы в поджавшийся зад — сразу на пару фаланг.       — Расслабьтесь.       И задвигал ладонью, млея от тяжелых выдохов Нёвиллета. Диафрагму размыло, ребра изогнулись дугой, подперев с изнанки, и вмиг стало нечем дышать; судья задышал отрывистее и чаще, кровь стучала у него в висках и бурлила под кожей, и он, ухватившись за стол, начал насаживаться на пальцы.       — Еще.       Снежные, сияющие промозглыми вершинами волосы налипли тут и там: к губам, щекам, шее. Вдохнув их тонкий, едва уловимый аромат, Ризли вжался носом в макушку и прикрыл глаза. Когти Нёвиллета — на одной руке — скрипнули по столешнице.       Вторая рука, по-прежнему обернутая в тончайшую ткань, бесшумно шуршала по дереву. Резко обернувшись, судья мазнул губами по подбородку Ризли и сбивчиво поцеловал, сев на фаланги до самых костяшек. На щеках у него застыли бледно-серые подтеки.              И да. Они уже это проходили.       Когда холодные розовые пятки соскальзывали по мыскам с железными вставками и когда Нёвиллет прыгал на герцоге, пока тот держал длинные волосы, накрученные на кулак. Когда весь мир сворачивался в тончайшую прослойку толщиной в столько-то микрон и принимал очертания белой спины и всех-всех косточек, и этого обворожительного ансамбля, мельтешащего перед глазами, как нечто невразумительное. Когда Ризли безмолвно клялся ему в любви, жалея, что не может прожить тысячу лет.       И еще одну тысячу.       И в полуобороте его головы, в тончайшем профиле, в путанице волос герцог на миг выловил похожее сожаление: глаза, как отражение в зеркале, перед которыми весь Фонтейн стоял навытяжку, и выглянувшие из-под распухших губ клыки, как два высверка, как прыжок на глубину, ведь все, чего хотелось Ризли — замереть в моменте и остаться такими, какими они были. Вообще.              — Вы очаровательны, месье.              Не дав ему заговорить, герцог нагнул размякшего судью, вжав животом в стол. Раздвинул славные бедра, взмокшие и жаркие, и нетерпеливо проник; хотелось бы сразу на всю длину, но так он кончит. Не пойдет.       Нёвиллет сжался. Замер с приоткрытым ртом — и закатил глаза, стоило Ризли шлепнуть по голой ягодице. Вцепившись в бледно-розовый кратер — слепок пятерни — эмиссар задвигался, отмечая, до чего податливым становился Нёвиллет с каждым толчком. До чего громче, плотояднее становились шлепки и все-эти-чавкающие-звуки.       Вздохи, стоны, мычания.       Шорох соскользнувших по плечу прядей и тоненькое бряцание цепей на жилете эмиссара. Всунув пальцы под плотные черные гетры, Ризли толкнулся сильнее; рожденный в незнании и ничего о себе не помнивший, эмиссар знал наверняка: на этот свет он явился с жаждой, и жажда его раскрывалась лишь за закрытыми дверьми. Лишь с ним.       С обладателем острого ума и языка — во всех смыслах, — и ласковых пальцев, заостренных кончиков ушей и сияющих рожек. Ризли часами мог разговаривать с ним о чем угодно и как угодно проводить время, причем неважно, сидят ли они, толкуя о делах насущных, или проникают друг в друга — под кожу, — из-за чего уже не разобрать, где чье тело и голос. Ризли любил его.              Обожал его. Нежно — на рассвете, сдержанно — при ком-нибудь еще, и в Этот-Самый-Миг, выходя из себя и трахая судью сильно и грубо. Глубоко, стоя на покачивающихся пружинках, которыми стали его ноги. Как оказалось, секс для него — не только выражение преданности, но и способ безмолвно поведать судье о раздражении и выпустить пар, выкрутив чувства на минимум. Эдакое убийство в миниатюре, — а он и был убийцей. Ризли помнил себя убийцей и оставался им; он раз за разом уничтожал Нёвиллета и терзал его, воссоздавал заново и снова терзал, как терзал его Нёвиллет, для которого истина складывалась на кончиках пальцев.       И на губах.       Смахнув тяжелые пряди с загривка судьи, Ризли обхватил его шею и, несильно сжав, вгрызся в белоснежное основание. Ногти он всадил в кожу, член — на всю длину, и если Ризли начинал кусаться, то кусался он до крови и кромсал он тоже до крови. Его же искусанное бедро до сих пор саднило.              Нёвиллет вскрикнул. Будь герцог хоть капельку адекватнее прямо сейчас, извинился бы, остановился, замер, переведя дух, но он продолжал нестись на отказанных тормозах. Нёвиллет тоже: единственный, с кем они прокляты и благословлены под ажурным сводом небес, с кем они оказались на перекрестках времен, не привязанные к конкретному месту, — одновременно везде и негде, в промежутке, где скрещивалось время, и если бы можно было раскатать весь Тейват и сомкнуть его вокруг одной точки, где находился он, то Ризли нашел ее в капле пота под острым кадыком.       — Месье, вы чудесны.       И между собственных пальцев, сдавливающих тонкое горло.       — Месье, вы…       — Ризли, Р… Ризли, — отозвался Нёвиллет, чуть обернувшись. — Помолчите.       Герцог ухмыльнулся, вдавив губы в заостренное ухо.       — Как скажете.              Схожесть если не во всем, то во многом, как никогда сокращала пропасть в моменты животной интимности; когда Нёвиллет вильнул бедрами, а Ризли вдавил его щекой в стол, обширно накрыв висок пятерней. Когда он второй рукой схватился за льдистые запястья, заведя их за спину, и, как околдованный, посмотрел на острые полупрозрачные когти.       Когда судья запрокинул голову, поддавшись ему — ох да, он постоянно ему поддавался, — а Ризли стиснул мягкие волосы на макушке, тихонечко рыкнув. Пронаблюдал за движением лопаток под обескровленной кожей.       Изошел слюной от желания искусать эту спину.              Цепляясь за него, эмиссар ощущал себя целостным и завершенным, чего не испытывал больше нигде и ни с кем. Один лишь взгляд из-под извилистой челки, один лишь взмах ладонью или скат выделанных плеч, когда Нёвиллет пересекал комнату, когда он надвигался в полутьме, снимая, стаскивая, швыряя свой плащ — и все ради того, чтобы поскорее подсесть к Ризли. Все то, что врастало в него, что текло по венам вместе с кровью, что ткало герцогово счастье, когда он вмиг ощущал себя невесомым, ничем никому не обязанным, и сердце его напоминало вакуум, полое, с открытыми клапанами, — все то, что опережало мысли и чувства, он все же умудрялся ненадолго задержать в руках. Опробовать на языке.       Произнести в несколько протяжных слогов, смакуя.       И все его имя, имя, имя. Это нормально: судейская дрожь между фаланг и в щиколотках, когда он обронил голос с влажных губ.       Нормально: вжиматься в него так крепко, как если бы вдвоем их пронзило огромной стрелой, а кровью бы обоюдно спаяло плечи, грудные клетки.              Нормально прогибаться в перегретом воздухе, во влажном хвате и стянутый изнутри и снаружи, хлебая ртом воздух, которого не хватало, и мазаться о его висок, вдыхать его запах и понимать, что заскучаешь, едва Нёвиллет исчезнет из поля зрения. Нормально вздрагивать, ощущая толчки своей же головки в его тесноте и кусать губы, держась за сырые предплечья. Соскальзывать по ним пальцами.       Собирать увесистые капли с чужих подбородка и кончика носа, и примагничиваться к нему, двигаясь еще и еще, прямо по сперме, пока судья соблазнительно распахивает рот и прогибается, и синие пряди его начинают светиться ярче.