Мой пацан

Попросить дядю Толю купить им бутылку советского шампуня было паршивой идеей. Это Марат понял на половине бутылки, которую решил поделить с Андреем. Повод был — вчера у Васильева день рождения был, а красиво отметить не получилось. Уловив момент отсутствия дома родителей Суворова, оба зависали в гостиной. Мамкин салатик, возня у пианино, обсуждение последних новостей Универсама и пара стаканов противного игристого, щедро запитых лимонадом. До прихода матери часа два, батя в ночную, Андрей мандаринку чистит обоим. Лафа. — Держи, — лицо Марата горит от выпитого и от смущения, когда он протягивает Андрею плоский квадрат, обернутый красной бумагой. — Это что? — Андрей улыбается, с интересом разглядывая упаковку. — Подарок? Суворов кивает, улыбаясь. — Ты мне олимпийку уже дарил. И шапку, чтобы не чушпанская, забыл? — напоминает Андрей, задумываясь, стоит ли подарок принимать. Порывается назад вернуть, на что получает суровый суворовский взгляд. Марат мандаринку вырывает, на стол отправляя, а сам всовывает в чужие ладони подарок. Андрей едва успевает протереть ладони о штаны. — Не тупи, бля. Твое. Тебе. И это, ну, ты эт самое, открой, — кивает Марат, сам от нетерпения губу нижнюю прикусывая. Волнуется так, как в первом классе не волновался, когда Машке с первой парты припер шоколадку «Мишка на севере». Тут не Машка, не первый класс, а кончики пальцев от нетерпения аж покалывает. — Открывай щас, — поторапливает, несдержанно откусывая кусочек обветренной кожи с губы. Не замечает, что кровь пошла, слизывает капельку и смотрит на Андрея как завороженный. Васильев и сам не против посмотреть что Марат так аккуратно (по своим возможностям, Андрей видит криво обрезанную прозрачную клейкую ленту) обернул в красную бумагу. Догадывается, что такой формы бывают лишь определенные вещи, но все равно любопытно. Аккуратно, бережно почти бумагу надрывает, вытаскивая подарок наружу. — А? — Маратик сверкает, как начищенный чайник, будто самому подарили свежую музыкальную пластинку. — Красота-то какая! Белая, блестящая, лимитированная, виниловая, «Последний герой». Цой. — Дорогая, наверное? — спрашивает Андрей неуверенно, будто не зная, может ли принять такой подарок. — Андрей, бляха-муха, будь человеком! Это тебе. Нравится? Будешь слушать значит, не все же сказки про Питера Пэна с Юлькой крутить. Андрею, конечно же, нравится. Но внутри гаденько — он ведь Марату таких подгонов не организовывал. Потирает пластинку по корешку, всматривается в цветные буквы, даже повертеть в руках не решается. Красивая. — Спасибо, — взгляд поднимает на лицо Марата, улыбаясь чуть смущенно. Марат, улыбку уловив, ладонью отмахивается, вальяжнее на спинку дивана откидываясь. Внутри от радости распирает, что Васильеву подарок по душе пришелся, что он не прогадал. И ведь не крал даже — честно купил, выменяв пару своих вещей. От этого вдвойне приятно. — Ты ж мой пацан, — Суворов пытается звучать обыденно, но волнение выдает. — Это как? — Андрей пластинку откладывает в сторону, переводя взгляд на Марата. — Ну, мой, — спешно объясняет Марат. — Я тебя в группу привел, башкой поручился и за тебя ответственность несу. Че, теперь-то дошло? И брови вскидывает, мол, ну ты дебил? Андрей улыбается и кивает. Подыгрывает в сволочной манере. У Марата кончик носа горячим становится и тот только сейчас чувствует как кровит надкушенная губа. Слизывает. Они весь март и апрель в эти непонятные кошки-мышки играют, занимаются делами совсем не пацанскими, периодически друг-другу дрочат на эмоциях, но никогда об этом вслух не говорят. Сначала один штаны спускает, потом второй, а там дальше суета, пыхтение и возня. Андрей боится разговор заводить, Марат не хочет. Никто ни о чем не договаривается — будет Суворов еще этой пидорской темой себя запрягать, но чувство собственничества все равно из него лезет. Как и мысли другие, нехорошие. Васильев его пацан. А чей еще, если не его? — Понял я, — отвечает с паузой Андрей, замечая неловкость на чужом лице, замаскированную привычной шутливой улыбкой. — Я еще один подарок хочу. Марат хмурится, переводя вопросительный взгляд на Андрея. — Говори. Суворову ведь не сложно совсем. Даже если Васильев что-то дорогущее попросит, Марат обязательно придумает как ему это подогнать. — Поцелуй. Поцеловаться хочу, — Андрей прямо в глаза смотрит, когда фразу произносит, что по позвоночнику Марата ползет холодок. — В смысле? — сглатывает так, что Васильев слышит. Он ведь и любую кепку-сеточку стащит, и клюшку у чушпана какого отожмет, и приставку если надо спиздит, билеты в Москву достанет прям в купе, любое сокровище ради Андрея организует, но чтобы вот так... — Твой пацан тебя поцеловать хочет. Че, теперь-то дошло? — передразнивает Андрей хрипловато, серьезный, такой, что Маратик ежится и как вкопанный сидит. Васильеву и самому жарко стало — от смелости и от выпитого. — Не, — Марат отрицательно головой качает. — Не, нельзя. Понял? Врет. Врет так, что внутри все сводит от отвращения к самому себе. Он на губы Андрея бессовестно залипает всякий раз и сам поцеловать очень хочет, убедиться, что они действительно мягкие такие, какими кажутся. Даже если разбитые — похуй, Марат уверен, что теплые, нежные. — Понял, — кивок. Понять-то понял, а желание не испарилось. Пусть Суворов его тысячу раз к черту пошлет. Андрей рывком придвигается ближе, предусмотрительно перехватывая запястья Марата, чтобы не дергался, и накрывает его губы своими. Так, что Марат сам ничего понять не успевает. Суворов чертыхается, отпрянуть пытается, только Андрей выше, шире и в целом дури в нем достаточно, чтобы Марат рыпнуться не смог. Плечом отпихнуть пытается, глаза не закрывает, смотрит зло. Момент длится пару секунд, который Суворову вечностью кажется. Андрей не отстраняется. Жмурится, проводит языком по нижней губе. На ней остался кисловатый вкус игристого и металлический привкус крови. Интересно. Марат дергается последний раз и пораженно замирает, поняв, что вырваться ему не дадут. От стыда ответно зажмуривается. Сердце пропускает удар. Скулы горят у обоих. Неловко, слюняво, кисло. Васильев, поняв, что Суворов притих, запястья отпускает и, осмелев, ладонь на шею опускает, не позволяя Марату воспользоваться моментом и отстраниться. Марат же, не зная куда девать ладони, в кулаки пальцы сжимает и неловко в живот чужой упирается. Что делать языком непонятно, ну, Марат с девками же пробовал и всегда инициативу проявлял, а тут все на Андрее. Нужно расслабиться через невозможное, через горящее от стыда лицо, через возбуждение, которое кроет, потому что губы Андрея щекочут так, что волосы на руках дыбом встают. А губы у Васильева правда мягкие. Обветренные, поцарапанные, но мягкие. Незажившие корочки проходятся по открытой ранке на губе Марата и он дергается, но не отстраняется. Хрен пойми, где Васильев сосаться так научился, может советский шампунь ему смелости и сноровки прибавил, Марат даже кайфануть успевает. Расслабляется, губы податливыми становятся. Когда Андрей наглеет настолько, что языком в рот Марата лезет, тот рефлекторно хочет ему под ребра двинуть, но сдерживается и руки при себе держит. А Васильев и своим ладоням место находит — одной шею обхватывает, второй сминает предплечье. Вылизывает рот пошло, звуки мокрые, причмокивающие, от этого у Марата низ живота сводит приятной судорогой и шум в ушах. А еще ответить хочется, подхватить инициативу. Охуенно. Суворов слегка обламывается, когда Андрей внезапно отстраняется. Дышит громко, воздуха обоим не хватает, губы горят. Ладони Марата, сложенные в кулаки, оказываются на чужих бедрах. Стоит у обоих. — Че творишь? — возмущается тихо Марат, распахивая глаза. Облизывает влажные губы — смотрит на Андрея пьяным, блестящим, влюбленным, щенячьим взглядом. Васильев отвечать не собирается. Подхватывает пальцами острый подбородок, заставляя Марата поднять голову и осматривает внимательно покрасневшие губы. — Губы не грызи больше. Целовать тебя тогда будет приятнее, — безапелляционно заявляет Андрей, не сдерживая хитрой улыбки. Прикол у него такой — из Марата эмоции подобные выжимать. — Оборзел? Ты сосаться научись сперва, рыбий ротик, — Марат локтем в бок легко Васильева пихает, свободной ладонью отпихивая пластинку подальше, на край, чтобы не пострадала. — А я-то думал, что я твой пацан, а ты рыбьим ро... — выдыхает Андрей на ухо. Марат шикает, не давая договорить. Все заканчивается возней, смехом и шутливой борьбой на диване. Ну, и дрочкой. Как всегда — друг другу.