Третий нужный (18+)

— Нельзя… Н-не… льзя… Феликсу жарко и томно, и внутри так сладко тянет, и в паху так твёрдо-твёрдо… Но ему никак, совсем никак нельзя поддаваться этому. Он стискивает крепкие плечи, а непослушные пальцы зачем-то оттягивают в сторону уже чуть подранную у ворота рубаху альфы, обнажая невыносимо притягательную кожу, в которую хочется впиться — и пить, пить, пить этот аромат — с ума сводящий, безбожно вкусный… — Чани… Альфа… Нель… зя нам… ник-ка-а-а… — Ты пришёл сам, — слышит он горячий шёпот, и дыхание Чана кипятит ему кровь, — теперь не отпущу… — Пожалуйста!.. — Феликс стонет это, но сам выгибается в ответ на то, что рука Чана начинает бережно гладить его член через ткань, а сам альфа наваливается на него, прижимая бедром его ногу. Его губы снова и снова обжигают Феликса, он пьёт дыхание омеги, лижет и посасывает его приоткрытые в новом жертвенном стоне губы, и Феликс обезволенно откидывает голову в его ладонь. Чан стискивает ему затылок, заставляя замереть, и заглядывает глубоко — в душу. — Почему?.. — Хрипло, страстно, умоляюще. — Почему нет? — З-запа-ах-х… — выстанывает Феликс и вздрагивает от звенящей судороги, которая пронизывает его пах и вдоль спины продирает до затылка, потому что ладонь Чана начинает ласкать его член, забравшись в исподники, она горячая и скользит так легко… так невыносимо, так ужасно приятно! — Ча-а-н-н! — Ты сводишь меня с ума своими цветами, — рычит ему Чан и прикусывает мочку уха, а потом ныряет в раковинку бесстыжим языком. — Ты сам… не отпускаешь… меня… Ладонь его двигается резче, он кусает губы Феликсу и не даёт прийти в себя и оттолкнуть. Феликс стонет громче, срывается на высокое «А-ахх!» — и Чан приникает к его рту, глуша эти бесстыжие крики. Феликс выгибается в спине, ощущая, что сейчас кончит, под зажмуренными веками — звёзды, на губах — сладость вересковых губ, а всё тело словно в огне, но не обжигающем — дарящем истовое наслаждение! Его ласкали, конечно, ласкали и до этого, у него был муж — обожаемый, умелый, страстный — но так… так настырно, почти силой, пробиваясь сквозь его томное «нет!» — никогда. И поэтому он снова, уже про себя и себе твердит: «Нельзя… нельзя… ммм!.. нельзя!» Нельзя бить запахом, нельзя ни тянуть к себе, заставляя взять в рот, чтобы кончить в сладкое тепло, как всегда нравилось, — ни отталкивать, показывая свою власть, покоряя и приказывая! Нельзя, Феликс Ян, нельзя! И он послушно расставляет ноги шире, чтобы Чану было удобнее брать его так, как тот хочет, — рукой, прямо в одежде, разложив на наспех скинутой на пол подстилке с лавки. Он приоткрывает рот навстречу напористому языку Чана — и этот язык трахает его почти так же истово, как ладонь. Он стонет так, что Чан сладострастно рычит в ответ, и чувствует, как напряжен член альфы, упирающийся ему в бедро. Чан хочет его безумно — но не берёт, все силы свои, весь напор, пробуждённый наглым Ян Джемином, отдавая на то, что удовлетворить его, прибежавшего к нему распалённым, встрёпанным и… жаждущим. Кончает Феликс бурно, почти выкрикивая имя альфы ему в рот, прогнувшись в спине и с силой стискивая плечи Чана. И альфа, довольный, урчит ему в шею, а потом, найдя глазами его затуманенный взгляд, начинает вылизывать свои пальцы, покрытые омежьим семенем. — Вкусный, — порыкивая от удовольствия, произносит Чан. — Ты самый вкусный… Ликси… — Ты?.. — тихо выдыхает Феликс. — Я хочу… — Нет, — мотает головой Чан и, быстро отстранившись, поднимается. Смотрит долго и пристально на распростёртого под ним на полу омегу — алого, мокрого от пота и в запятнанной собственной страстью одежде. — Ты так красив сейчас… ты… — Он вдруг отворачивается и говорит глухо: — Уходи, господин… Пожалуйста. Ты соблазняешь меня, будишь во мне всё, что я… так долго сдерживал. — Я хочу тебя, — тихо и слабо отвечает Феликс. Чан оборачивается, на его лице смятение и сомнение, и Феликс, приподнимаясь на локтях, умоляюще смотрит ему в глаза. — Я безумно сейчас хотел бы тебя… всего… Понимаешь? Нельзя, я знаю, но, может, хотя бы… — Нет. — Это звучит решительно, и на лице Чана отчаянная уверенность. — Уходите, господин. Прошу, не искушайте меня. Если я… Вы же знаете, что и так будете пахнуть мной, так что придётся или сейчас же в чан, или утром. Но если я… если вы мне… Отмыться будет уже… Феликс закрывает глаза и прикусывает губу, чтобы не разреветься. Чан прав, он просто дьявольски прав! Любое семя Чана, в истинной страсти попавшее на него, оставит свой след надолго. Именно поэтому питомничьих альф специально готовят, чтобы их семя не было таким едким и пахучим. И вот именно сейчас, с этими сучьими гостями, Феликсу никак нельзя пропахнуть тем, чем он… так хочет пахнуть! Он медленно поднимается. У него тянет в паху странной неудовлетворённостью, хотя он кончил бурно и много, судя по противной влаге в штанах. Но ему… ему нужно было это продолжение. И он клянётся себе, что оно будет. Он подходит к уже отвернувшемуся от него Чану со спины и бережно обнимает его. — Спасибо, — шепчет он и целует напрягшуюся шею альфы. — Спасибо тебе, Чани… За то, что устоял, за то, что, почуяв меня, бесстыжего, не напал, за то, что так… так меня… бережно, понимаешь? Чан молча кивает, не поворачиваясь, но потом кладёт свои большие тёплые ладони поверх обнимающих его рук Феликса. — Я тоже тебя хочу… Ликси, — хрипло шепчет он. — Я не знаю, почему я так… Ты просто мой, понимаешь? Феликс прикрывает глаза и ощущает, как истинное удовольствием — сладкое и захватывающе радостное, наполняет его грудь. — Я знаю, Чани, — шепчет он. — И не только я. — И не только ты, — эхом отвечает Чан, рвано вздыхает и говорит чуть громче, сквозь зубы. — Уходи, прошу. Сейчас просто уходи. Феликс быстро целует его в основание шеи, глубоко вдыхает сладкий вереск и выскальзывает в окно, чтобы жутко скрипучая дверь в сарай его не выдала. Он идёт в купальню. Вода в чане холодная, но он ныряет туда с головой и с наслаждением оглаживает своё тело, ещё ноющее, ещё капризно отзывающееся на его прикосновения лёгкой терпкой неудовлетворённостью. «Я его получу, — улыбается про себя Феликс. — О, ему не уйти. Он будет нашим — и тогда… Ммм, что я с ним сделаю тогда…» ⁕⁕⁕ — За что? — коротко спросил Чонин, и Феликс вскинул на него раздражённый взгляд. — Было за что, — сквозь зубы прошипел он. — Чан? Феликс коротко кивнул. Лицо Чонина ожесточилось: губы сжались плотнее, обострились черты и взгляд стал холодным. — Ясно. Как он? Чан? — Отбился. Вроде в порядке, но… Феликс прикрыл глаза и задержал дыхание, чтобы не задышать чаще и не выпустить выдающий его аромат. Чонин не почуял бы всё равно, но рядом, в гостиной, о чём-то снова ворчал Домин, недовольный тем, что Чонин недостаточно резво кинулся к нему при встрече и улыбался не так чтобы радостно, а сейчас ещё и не пошёл продолжить застольный разговор с ним, а остался с мужем в кухне. А через коридор была спальня, где нежился в их постели капризно стонавший и гонявший Феликса по своим надуманным нуждам весь вчерашний день Джемин. Сегодня с утра он всё же дал себе труда встать навстречу брату, тут же после приветствия заявив ему, что им надо серьёзно кое о чём переговорить. — Говори сейчас, — негромко предложил Чонин, внимательно рассматривая его изукрашенное синяками лицо и разбитые губы. — Не-ет, — сыто ухмыляясь, насколько позволяли раны, ответил Джемин и кинул на зло щурящегося Феликса победный взгляд. — Не думаю, что тебе и самому понравится то, что это… — Он подчеркнул это слово. — …будет сказано здесь. При папе, — добавил он тише, почти на ухо брату. — Хорошо, — спокойно кивнул Чонин и, приобняв Феликса, позвал всех в дом завтракать. За едой Джемин снова и снова намекал на разговор, и смысл всех его намёков можно было свести к следующему: Чонина ему искренне жаль, но ничего не поделаешь: долг брата — сделать всё, чтобы бета Ян Чонин не остался в дураках. Феликс сидел как на иголках — и вовсе не потому, что боялся этого «разговора». Нет, он боялся, что всё поймёт Домин, который каждый раз удивлённо замолкал в своих разглагольствованиях о недостатках сыновнего дома, хозяйства и мужа, смотрел непонимающе и пытался переспрашивать. Джемин закатывал глаза и противно усмехался, уверяя папу, что ему не о чём беспокоиться и вопрос, о котором они будут говорить со старшим братом, решается — тут он делал паузу и выразительно глядел на Феликса — очень просто, по-семейному. В конце концов, муж, видимо, о многом догадался, а о чём не догадался — рассказали ему злые, полные тоски взгляды Феликса, раны на лице брата и то, как фыркал Джемин, когда Домин кидался попрекать молодых Янов альфой, которого они взяли. — Не переживай, — тихо сказал Чонин Феликсу, обнимая его со спины и помогая смирить расходившееся от сдерживаемых слёз дыхание. — Всё будет хорошо. Я отвёл его во флигель и приказал никуда не выходить. — И вчера… я тоже… Едва мог прийти к нему, как твой брат начинал орать, что ему нужна моя помощь… Словом не перекинулись! Феликс быстро вытер глаза рукавом и снова стал ожесточённо тереть казан ветошкой. — Ликси, — мягко промурчал ему в ухо Чонин. — Ликси? — Его руки ласково огладили Феликсу грудь и вдруг сжали её. — Ммм… Сладкий… а ты ничего не хочешь мне рассказать? Феликс почувствовал, как снова заливается краской, он зашипел и мотнул головой, пытаясь отстраниться от пристраивающегося со своими горячими губами к его шее мужа. — Ну, не сейчас же… — прошептал он, с досадой чувствуя, как член у него дёргается, вполне готовый ответить ласке Чонина. — Н-нини… брось, ну… — Ты… Вы с ним… с Чани… Вы — да? — прошептал ему в ухо Чонин, и его ладони снова заскользили по торсу омеги. Феликс замер, хлопая ресницами. Что? Что… Он не… злится? То есть — совсем? Почему?.. Почему так просто? Рука Чонина между тем накрыла его член и сжала его, и только тут Феликс затрепыхался всерьёз, зафыркал разгневанным котом и стал отталкивать Чонина. — Спятил? — шипел он. — Там же… Спятил, что ли? Мы же не… — И вдруг он замер, пронзённый догадкой. Он ловко развернулся в объятиях Нини и заглянул ему в глаза. — А что, вы… вы с Ча… ном… Он ещё не договорил, не произнёс имени — и уже понял. По взгляду, вспыхнувшему пьяным возбуждением, по томной улыбке, по на мгновение раздувшимся ноздрям — понял: да. Его муж и Чан — да. Он заморгал, пытаясь судорожно понять, что чувствует, ветошка выпала у него из рук, и он увидел, как внезапно острым и встревоженным стал взгляд Нини, а потом бета беззвучно выговорил его имя и хотел сказать ещё что-то, но в это время сбоку, со стороны дверного проёма, раздался насмешливый, чуть хрипловатый голос: — Хэй, братишка… Прости, что прерываю обжимания ваши, но поверь: ты хочешь знать, что я хочу тебе сказать. Джемин стоял, облокотившись о косяк плечом и скрестив руки на груди, глаза его горели торжеством, он сверлил ими Феликса, и на губах у него плавала противная насмешка. — Или я опоздал? У вас такие лица… — Он ухмыльнулся. — И всё же. Нини, нам бы обговорить кое-что. Выйдем? Феликс повернулся к нему и сказал, гордо вздёргивая голову: — А ты давай здесь, любезный братец. А то, боюсь, ты кое о чём… — Нет! — резко оборвал его Джемин. — Что бы я ни сделал — всё это ерунда. А вот ты… — Он перевёл злой взгляд на Чонина, который, впрочем, вовсе на него не смотрел, весь сосредоточенный на Феликсе. — Пойдём, брат. Я должен исполнить свой долг. — Хорошо, — медленно выговорил Чонин. — Пойдём. Подожди меня, дорогой, — меняя тон на ласковый и просительный, обратился он к Феликсу. — Я кое-что привёз тебе, хочу подарить, как вернусь. — Ну-ну, — ухмыльнулся Джемин, — это надобно ещё погодить, захочешь ли ты… — Пойдём, — дёрнул его Чонин, проходя мимо, — хватит зря языком молоть. Они вышли, а Феликс медленно сел на лавку. В голове было странно пусто, а в груди — томно… и как-то, что ли… тяжко. Но причину этой тяжести он не смог бы объяснить так вот просто. Очевидно, что Чан переспал с его мужем, переспал ещё до ручья, может, даже накануне. И всё это время был рядом с ним, уже зная, каковы на вкус не только поцелуи Нини, но и его… другие ласки? Феликс дрожащими пальцами стёр проступивший неожиданно на висках пот. Почему так тяжко? Почему так… странно? Что это — обида? Ревность? Страх? Страх… Да наверно. Ему вдруг стало страшно, что для этих двоих теперь он будет обузой. Альфа и бета — чем не идеальное сочетание, там не будет места омеге с его страстями, силами и запахом… Боги, какая дичь… Как только эта мысль оформилась в его голове, он тут же почувствовал, как губы его невольно начали дрожать. Может, поэтому Чан и устоял? И не только перед Джемином — но и перед ним самим? Да, это Феликс твердил, что и нельзя, он знал, что альфа прав, отказывая ему, но… Но с Нини-то не устоял? Несмотря на то, что рядом в доме был Феликс… или они вообще — в доме?.. В гостевой спальне? Здесь, на кухне? Он обвёл смятённым взглядом стол, лавки и шкафы и, вскочив, быстро пошёл в малую гостевую комнату. Закрыл за собой дверь и присел на постель. «Если и в доме — то точно не здесь, здесь постель узкая, — подумал он. — Боги… О чём я думаю? И почему так тяжело в груди? Если бы позавчера Чан уступил, если бы поддался своему желанию, то я был бы на месте Нини сейчас? Как бы он ответил мне, если бы я вот так просто — признался, что…» И тут же память показала ему прикрытые глаза Нини, томную его улыбку и, кажется, вполне довольный взгляд: «Вы с Чаном — да?..» «Ему всё равно, — понял он. — Ему… Он, кажется, даже рад? Потому что теперь может упрекнуть меня в том же и сможет быть с ним? А как же… Боги, боги, о чём я думаю?! — Он встал и решительно подошёл к кувшину, налил воды и залпом выпил, а остатки из кувшина, высунувшись в окно и опрокинув в ладони, вылил себе на лицо. Быстро вытерся тканой салфеткой и снова сел. — Так. Стоп. Надо подумать. Надо над этим хорошенько подумать! Всё это ерунда! Просто я… Я ведь тоже позавчера хотел, чтобы Чан меня взял, чтобы не устоял — чтобы показал, что не может устоять! Это же я признаю? — Феликс прикусил губу и нахмурился. — Глупо отрицать. Я хотел Чана. Я… Я хочу его! И если не делить его с Нини, то что тогда значили эти слова, что так просто ложились на язык: ты наш. Ты принадлежишь нам. Мы — твои? — Он нервно усмехнулся. — Слова… Иногда говоришь — и не понимаешь, что именно имеешь в виду, да, Феликс Ян? Наш… Там, в сарае, он мог на самом деле стать нашим, как выясняется. Но он отступил. Может, потому что на самом деле и не хотел меня никогда по-настоящему. Просто — чтобы я не был против их связи с Нини. Может такое быть? Может». От этой мысли всё внутри поднялось к горлу кислым и занялось болезненными пожаром. Феликс закрыл глаза, взобрался на постель и прислонился спиной к стене. Под веками жгло, в груди ворочался горький ком, который отчего-то давил на сердце и мешал думать. Но он понимал, что не прав, что сдаваться этой боли нельзя. Поэтому он злее сжал кулаки и заставил себя думать дальше. «Не смей реветь, придурок! — Это было необходимо, он почти сказал это вслух. — Есть ведь и другое объяснение! Чан на самом деле понимал, что подставит меня, если возьмёт, забудет обо всём и кончит… — Он почувствовал как кончики ушей снова наливаются зарёй, но лишь упрямо сажал зубы. — Да, да, так это и называется — кончит на меня или — что ещё хуже — в меня! Тогда сегодня не только Джемин надоедал бы своими намёками! Домин учуял бы всё враз ещё вчера, и так он всё носом водил и морщился. А так бы сожрал бы меня с потрохами, не дожидаясь Чонина, ославил бы по соседям, не стал бы церемониться! А что сделал бы с Чаном… Так что — хватит дурить, Феликс Ян! Такие глаза… — Он вспомнил глубокий и нежный взгляд тёмных глаз. — …не лгут. Он люб… Я ему на самом деле нравлюсь. И не меньше Нини, это точно. И если бы не родственнички, чтоб они сдохли, и вчера, и этой ночью — я бы изменил Нини. То есть… Я взял бы от Чана всё. Это-то ведь мне ясно? Да… да. Ясно. И, судя по ответу Нини, это даже и изменой бы не было. Это и было бы то, о чём я сам себе говорил: Чан стал бы именно «нашим». И — разве это не прекрасно? Разве я ревную Чана?" Он замер, прислушиваясь к себе — ничто не откликнулось на эту мысль. "Я… ревную Нини?" Что-то шевельнулось в груди, но не так чтобы ощутимо. Да, что-то такое было, что-то вроде обиды: всё-таки они переспали тайно, и ладно Чан, но ведь Нини всё же его муж… "Как и я — его муж. — Он вздохнул и понурил голову. — По всему выходит, что ничего плохого не произошло, даже, наверно, наоборот, но… Отчего же так… тяжко?»