Третий нужный (18+)

Феликс и сам не понял, что случилось. Просто всё его тело вдруг прошило острой иглой — от затылка до колен — и он выронил из рук противень с запеканкой, который как раз вынимал из печи. Кажется, тот ещё не успел и до пола долететь — а Феликса уже вынесло из кухни, и он, срывая на ходу с себя прихватки, уже летел к входной двери. Сердце стучало бешеным боем, внутри нарастало ощущение дикой боли, которую надо было срочно затушить, прижать чем-нибудь, унять любым способом — иначе она грозила разорвать сердце и растерзать напряжённое в струну тело. Он бежал на запах — вопящий от ужаса и боли запах вереска, сгорающего в пламени тяжёлого аромата горькой до оскомины розы, приправленной совершенно тошнотворной, душной мятой. Настолько мерзкого сочетания Феликс никогда до этого не ощущал, так что невольно замер, охватывая жуткую картину разыгрывавшегося в его саду кошмара одним острым взглядом и пытаясь найти в густом воздухе хотя бы каплю свежести, чтобы снова начать дышать. Он замер, растерянно мечась глазами, пока не ухватил взглядом распластанную на земле фигуру своего альфы: голова и лицо в крови, одна рука неестественно вывернута, ноги подрагивают, явно сведённые судорогой — и без сознания. И только тогда, через это наполненное шумом в ушах и болью через всё тело мгновение, мир вернулся к нему звуками: он услышал рычание Джемина, поднимающегося с земли и не отводящего полного ярости взгляда от Чана, злобные вопли Домина, который орал, что немедленно надо уничтожить напавшего на омегу обезумевшего зверя — и умоляющие, надрывные крики Чонина, который удерживал папу, так и рвущегося к беспомощному альфе. Однако смотрел он только на медленно двигающегося к Чану Джемина: — Не смей! Прекрати, Мин! Не подходи, Мин, сука, не смей к нему подходить! Нет! Да папа же! Я не отпущу! Не смейте, нет! Его никто не слушал: Домин отталкивал его, совсем потеряв себя, а Джемин уже был почти рядом с Чаном. И тогда Чонин отпустил старшего омегу и ринулся на брата. Он обхватил его руками и повалил на землю и придавливая своим телом. Домин злобно взвизгнул и кинулся разнимать их, однако Феликс по-прежнему чувствовал, как удар за ударом бьют по почти уже бездыханному телу Чана хлысты из горечи розы. Мята, правда, став ещё более душной и грубой, перекинулась на Чонина, который её не чувствовал, но альфе лишь немного было от этого легче. — Не смей! Джемин, не смей! — Чонин! Немедленно прекрати! Ах-ти, Минни, Минни! Да хватит! Хва-а-ати-и-ит! — Слезь… Пусти, блядь, пусти, Нин! Всё равно убью… эту… тварь… Всё смешалось в голове у Феликса, но он успел выцепить в этом диком смешении всего одно — главное: умирающий, истаивающий аромат вереска. И он кинулся к Чану, упал перед ним на колени, обнял, прикрыл собой — и все силы своего аромата направил на Джемина, захлёстывая его волной режущей боли. Джемин коротко и яростно вскрикнул — и Феликс почуял, как спала волна розовой горечи, охватывавшая тело Чана. И тогда он развернул над ними веер самого сильного своего аромата — аромата защиты, кислого, лимонного, сбивающего свежестью и силой с ног. Он прикрывал своего альфу и себя от медленно приходящего в себя Джемина и молился, чтобы Чан хотя бы немного пришёл в себя и помог ему, так как чувствовал, что с предтечным, до жути сильным, обезумевшим от ненависти ароматом Джемина долго бороться он не сможет. Обняв Чана крепче, он спрятал его голову у себя на груди, зажмурился и, сжав зубы, стал отбивать яростные атаки запаха со стороны злобно матерящегося и отталкивающего от себя папу и Чонина омеги. — Я всё равно! Убью! Его! — услышал он бешеный крик Джемина. — Всё равно! — Никогда, — сквозь зубы прошипел Феликс, прижимая к себе медленно расслабляющееся тело Чана. — Никогда, слышишь, Чани… Мы не отдадим тебя ему, пожалуйста, альфа… Приди в себя, милый… любимый мой… любимый… Почти не помня себя от боли — Джемин несколько раз всё же доставал его через щит — и страха, он вслушивался, чтобы услышать дыхание Чана — и не мог его уловить. Тогда, зажмурившись и молясь всем богам, он быстро прислонил ладонь к груди альфы. Гулко, медленно, словно сквозь тяжёлую вату — но сердце Чана дало о себе знать. И Феликс выдохнул, быстро стёр ладонью слёзы с лица — и снова лёг на него, обнимая, прикрывая собой и не давая ни одной уже ослабевающей атаке мерзавца Джемина проникнуть под свой щит — щит, прикрывавший одного из двух самых дорогих ему сейчас людей. Людей, без которых он не сможет ни жить, ни дышать.

***

— Я не оставлю это просто так, — сквозь зубы злобно цедил Домин, глядя то на бледного, как смерть, Чонина, который сидел напротив, скрестив руки на столе, то на Джемина, который громко и тяжело дышал, полулёжа на небольшой лавке, укрытой ковром и покрывалом. Под головой у него была подушка, он уже был умыт, выпил успокаивающего и обезболивающего отваров, но всё равно был полон ненависти и кидал на Чонина яростные взгляды. Взгляд же старшего омеги, тяжёлый, полный злобы, иногда адресовался Феликсу, размешивающему в небольшом чугунке новую порцию отвара для Чана. Феликс с Чонином уже отнесли альфу во флигель, обмыли от крови, вправили вывихнутую кисть и перевязали руку, а потом — так и не очнувшегося — бережно уложили на постель. Всё это они делали молча, быстро, слаженно, перекидываясь лишь взглядами и кивками: оба понимали, что всё плохо, что им предстоит тяжёлая ночь, а до этого — ещё более тяжёлый разговор. Так что копили силы. Лишь убедившись, что Чан дышит спокойнее, хотя и всё ещё не пришёл в сознание, они, согласно кивнув друг другу, пошли к выходу. Но на пороге флигеля, не сговариваясь, замерли и Чонин обнял Феликса, притянул его на свою грудь и зарылся носом в его влажные до сих пор волосы на виске. — Прости меня, — сорванным шёпотом произнёс он, — прости, Ликси, любимый. — Ты меня прости, — отозвался едва слышно Феликс, сглатывая слёзы, — прости, что позволил… что не смог укрыться… что не смог его защитить… — Ты спас его сегодня, — перебил его отчаянным шёпотом Чонин и приник к его губам горячим и мокрым от слёз поцелуем. Поцелуй вышел рваным, задыхающимся: они оба старательно сдерживали горькое отчаяние, пытаясь ободрить друг друга. Оторвавшись от губ мужа, Чонин выговорил, тихо, глядя прямо в его мокрые глаза: — Я не подведу тебя больше, клянусь. Что бы ты ни услышал… Особенно от Джемина… Не верь, слышишь? Этот мерзавец, он… — Я только тебе верю, — поспешно перебил его Феликс и быстро вытер скатывающиеся из глаз Чонина слёзы. — Ну же… Прошу, не надо… не надо, Нини. — Верь мне, — умоляюще прошептал Чонин, — только мне верь! Мне — и ему. — Он кивнул на хрипло дышащего на постели Чана. — Мы оба… мы оба тебя любим, веришь? — Верю! — кивнул Феликс, вспомнив свои сомнения и устыдившись их в то же мгновение. — Всегда верил. — Голос его выдал, дрогнув, но он лишь крепче обнял Чонина. — Нас трое, слышишь? Нас теперь всегда — трое. А они… — Он кивнул на виднеющийся за дверью домик. — Они уедут завтра же, — сквозь зубы выцедил Чонин. — Клянусь тебе. Феликс кивнул. Однако и Домин с Джемином были при оружии, как выяснилось. Чонин взял разговор с родственничками на себя, тут же с порога кухни чётко приказав Феликсу заняться отварами для Чана. Так и сказал — для Чана. Домин на это злобно зашипел, а Джемин хрипло хохотнул. И пошло-поехало. Чонин выслушал всё, что накопилось у Ян Домина за те три дня, что он был у сына. Всё — начиная от дурной еды, которой его здесь кормили, заканчивая тем, что сын и его шлюха-муж хотят покрыть преступление против честного омеги со стороны своего… Тут Домин умолк и возмущённо фыркнул. — Альфы, — твёрдо подсказал Чонин тут же ощерившемуся папе. — Альфы, которого мы очень ценим, так как он стал почти членом нашей семьи! Домин коротко кудахтнул и вытаращил глаза. Джемин замер на своей лавке, глядя во все глаза на брата, Феликс тоже немного напрягся, пытаясь разнюхать по ароматам, что происходит. Но по всему выходило, что оба омеги были неприятно изумлены таким откровенным признанием Чонина — не более. Нападать никто не собирался, по крайней мере, физически. Чонин выпрямил спину и вздёрнул голову. — Чан — наш альфа, — сказал он. — Мы взяли его, чтобы завести ребёнка. — Домин сдавленно вскрикнул, но Чонин не обратил на него внимания. — И вы оба знаете, почему мы это сделали, не надо делать вид… — Как ты можешь?! — взвизгнул, не выдержав, Домин. — Тише, папа, — поморщившись, сказал Чонин. — Мы и так развлекли всех соседей, нам ни к чему, чтобы на нас в городскую гвардию пожаловались, не так ли? — И так пожалуются, — подал голос Джемин, он зло оскалился и продолжил: — У тебя во дворе нападение альфы на омегу произошло, и вряд ли кто-то остался не осведомлённым об этом! — А если кто-то что-то такое узнает, — чуть повысив голос и глядя ему прямо в глаза, зло сказал Чонин, — то я объясню ситуацию с самого начала, Ян Джемин. Всё расскажу без утайки. Лицо Джемина побледнело, но он всё равно нагло ухмыльнулся и выгнул бровь. — Неужели? — прошептал он. — Прямо вот — всё? — А смысл тогда мне скрывать? — А что, что ты скажешь? — нетерпеливо воскликнул Домин. — Почему никто мне не может объяснить, из-за чего эта ваша тварь взбесилась? Чонин молчал, меряя Джемина взглядом, а тот блёкло усмехнулся и негромко ответил: — Мы с братцем слегка повздорили. Ну, и начали бороться. А этот дикарь что-то там себе выдумал, ну, и полез защищать своего… — Он умолк и выразительно хмыкнул. — Хозяина, — твёрдо закончил за него Чонин. — Чан… недопонял нас. Вот и кинулся. Думал, что Джемин может мне повредить. — Да как он вообще посмел вылезти из своей будки, сука? — негромко, полным ненависти голосом спросил Джемин. — Или что — он думает, что, раз вы унизились перед ним и взяли как осеменителя, так он может всё, что захочет? Феликс, услышав такое оскорбительное, прежде всего именно для него, наименование Чана, с силой сжал в пальцах деревянную лопатку, которой помешивал отвар, и она сломалась. Все обернулись на него, но он лишь цокнул и не обернулся. — Прошу тебя выбирать выражения, отец, — тихо, но твёрдо сказал Чонин. — Иначе мы прекратим разговор. Если ещё раз ты себе позволишь… — Да ничего такого я не имел в виду, — раздражённо перебил его Джемин. — Подумаешь, обиделся. Папа о вас же, дураках, беспокоится! Как можно такого злобного зверя держать без ошейника? Посмотрите, к чем это привело: тварь вообразила себя равным человеку и… — Заткнись, — не выдержав, сказал Феликс от печки, с которой только что снял отвар и со стуком поставил горшок на стол. — Это не он тварь, а тот, кто в чужом доме… — Хватит, Ликси, это ни к чему не приведёт, — оборвал его Чонин, и Феликс, закусив губу, отвернулся и прикрыл глаза, тяжело дыша и унимая внутри жестокое желание плеснуть кипятком отвара в тут же начавшего ухмыляться Джемина. — Ты ведёшь себя, как последняя неблагодарная тварь, Джемин… — Как ты смеешь так с братом… — начал было Домин, но Чонин перебил. — Я смею на правах хозяина дома, в котором бесстыжий гость повёл себя недостойно! — зло выговорил он. — Я смею так говорить с человеком, который ночью полез… — Хватит! — дрогнувшим голосом прервал его Джемин. — Хватит, иначе я тоже молчать не буду. — И он выразительно посмотрел на Чонина, а потом снова перевёл взгляд на Феликса, у которого губы дрожали от гнева и зло раздувались ноздри. — Пусть ты, Нини, и смирился, повёл себя не как бета, а как грязь под ногтями, но ведь папа-то пока… — И он умолк, меряя Феликса презрительным взглядом. Однако тот лишь пожал плечами и выгнул бровь, обернувшись и отвечая ему нахально прямым и откровенным взглядом, а потом чуть усмехнулся и снова отвернулся, чтобы перелить отвар сквозь марлю в чистую плошку. — Мне надоело это всё слушать, — решительно сказал Домин. — Решение может быть только одно. Завтра же этого альфу надо сдать или владельцу и потребовать возмещение, или ещё лучше — городской службе на усыпление. — Чонин зло хмыкнул, но старший омега продолжил решительно: — Не смей хмыкать в ответ на мои слова, Ян Чонин! Сегодня он кинулся на брата своего хозяина, а завтра придушит, подумав чего-то не того, твоего суч… твоего мужа. Они ведь остаются один на один — не боишься?.. Джемин громко и презрительно фыркнул, а Чонин ответил, чуть помедлив: — Нет, всё будет не так. Никакому владельцу никого мы возвращать не станем. Этот альфа — наш. И мы собираемся его выкупить, чтобы он… — Что?! Что? Только через мой труп! — взвизгнул Домин. — Никогда в моей семье никто не станет покупать себе зверя! Это же… это же на разврат только покупают! Знаю я… — И вдруг он замер, глядя на прямо на него щурящегося ему в ответ Чонина широко открытыми глазами. — Ты… ты что, не шутил? — произнёс он мертвенно тихим голосом. — Ты что — на самом деле хочешь ребёнка от этого зверя? Ты… ты позволишь этому альфе трахнуть твоего мужа, а потом оставишь его себе и будешь с ним жить бок о бок? — Ну, они же замужем, — встрял Джемин, — куда ж ему Ликси деть, конечно, он его оставит се… Чонин изо всех сил ударил ладонью по столу. — Хватит! — рявкнул он. — Как вы смеете приезжать в мой дом и так себя вести?! — Он поднялся и навис над столом, сверля растерянно моргающего Домина глазами. — Разве я когда-то давал повод сомневаться в своих решениях? Разве когда-то спрашивал вашего совета, как жить? Разве живу плохо? Разве не счастлив без вас?! Я выбрал себе омегу — и он лучший для меня! А теперь я выбрал альфу, который станет отцом моему ребёнку — и поверьте: ваше мнение — последнее, что меня интересует! Особенно после всего, что вы здесь устроили! Как вы смеете требовать от меня чего-то, как смеете, даже узнав, что значит для меня этот альфа, говорить о нём, как о… — Он задохнулся от гнева и не закончил. Тогда вскочил уже Домин, его глаза горели гневом, он не слабее, чем до этого Чонин, грохнул по столу кулаком и закричал: — Не смей так со мной разговаривать, щенок! Не смей так смотреть на меня! Я твой родитель — имей уважение и следи за своим поганым языком! Ты что, предпочтёшь своему брату эту тварь?! Да даже собак, нападающих на ни в чём не повинных людей, убивают, чтобы другим было неповадно! — Оставьте, папа, он же всё же ваш сын, — неожиданно даже для себя ляпнул Феликс, которого просто распирало от злобы и желания заорать, как всё то, что говорил свёкор, мерзко. — Хотя и впрямь бросается на хороших людей, как последняя бешеная собака. Они все трое посмотрели на него — Чонин с изумлением, Домин с гневом, а Джемин — с ненавистью, и он, быстро схватив горшочек с отваром и небольшую коробку с целебными мазями, выскользнул из кухни от греха подальше. «Прости, — мысленно обратился он к мужу, — но я, кажется, тебе только мешаю». И он заспешил к флигелю, откуда доносился слабый и тоскливый запах больного, прибитого пылью вереска.