Третий нужный (18+)

Чан тонул. Он тонул в огромных и чистых глазах Феликса, омеги, который сводил его с ума, пленял и заставлял чувствовать себя восторженным щенком, готовым бежать по одному движению его бровей, куда угодно, и делать, что он велит. Феликс смотрел на него то сумрачно, то ласково, то с волшебной улыбкой, делающей его лицо совсем юным и божественно прекрасным, а то — с усмешкой, которая, словно плеть, хлестала всё существо Чана и заставляла судорожно думать о том, как бы скрыть то, что напрягалось и крепло у него в штанах. Омега играл с ним, не давая прямо никаких намёков, но постоянно давая повод бешено желать его и мечтать хотя бы о робком его поцелуе. Феликс ухаживал за ним неделю после отъезда проклятых гостей: приходил с едой утром и в обед, снова и снова расспрашивал о ранах и внимательно выслушивал о том, как Чан спал и не срывал ли во сне повязки. Это ужасно смущало не привыкшего к таким тонкостям в отношении своей персоны Чана, но, глядя на озабоченно нахмуренные бровки омеги, он внутренне визжал восторженной собачонкой и за малым не ловил порхающие по его телу пальцы своими губами. В этом же томном упоении он выслушивал, как выговаривает снова и снова Феликс ему за несдержанность в том «бою» с мерзавцем Джемином, а также за его попытки сбросить уже поскорее повязи и идти на двор помогать Чонину, доделывать сарай, убирать и жечь листву — в общем, вернуться к своей привычной деятельности. И, уж конечно, не мог он не замечать, как, говоря всё это, откровенно ласкает омега тёмным взглядом его обнажённую грудь, плечи и шею. Ставит перед ним миски со вкусной кашей, в которой плавают явно лучшие куски зайчатины или курицы — и, хищно трепеща ноздрями, принюхивается к его аромату — восторженному и благодарному. Как, чуть не лично, из своих рук выпаивая Чану вкусные взвары и настои для новых сил, пристально отслеживает взглядом капли, которые проливает словно нечаянно альфа «дрогнувшей» рукой и которые катятся по его шее, теряясь в вырезе свободной чистой рубахи. Ах, как смотрел на него Феликс! У Чана дыхание перехватывало от его взглядов, он не слышал вопросов, которые ему задавал омега, он едва ворочал языком в попытке ответить на них — и лишь глядел на своего обожаемого Ликси, вполне теперь осознавая, что значит слово «ненаглядный». Омега дразнил его, едва касаясь кончиками пальцев, мягко, словно невзначай, оглаживая горящую от жажды прикосновений кожу — и лишь усмехался, когда Чан посреди своего ответа ему замирал и тяжко сглатывал. О, этот жестокий отлично всё понимал! Понимал — и топил Чана в своих и его собственных чувствах. И Чан тонул. Сладко, неизбежно, неотвратимо — тонул! А потом, вечером, приходил Чонин. Чем-то вечно озабоченный, немного вздёрнутый после дел на мукомольне, которую надо было восстанавливать. Его узкие лисьи глаза то блестели раздражением, то были, словно пылью припорошенные, усталыми, но он упорно шёл к Чану, приносил ему ужин и присаживался на его постель. Как и Феликс, он пристально наблюдал за тем, как с удовольствием уминает альфа вкусную запеканку или рагу с говядиной. Негромко, немного словно рассеянно, не сводя с него ласкающего взгляда, Чонин тоже расспрашивал о здоровье, поправлял повязки, прохладными пальцами касаясь его плеч, а потом, убегая глазами от глаз хищно наблюдающего за ним альфы, ждал, когда Чан, присядет рядом с ним на постель. Это был знак. Так уж повелось в эти дни, что, коротко рассказав Чану о том, что с ним сегодня было, он искал его тепла. И Чан, сдерживая торжествующий рык, бережно обнимал его, стараясь не повредить свои повязки. Чонин неловко обнимал в ответ, клал голову ему на плечо и замирал. Он дышал глубоко, словно пытался расчуять что-то, и Чан точно знал, что бета ничего не сможет почуять, но… Когда Феликс ему приносил воды для умывания, шею он мыл с особым тщанием. Ему хотелось, бешено хотелось, чтобы Чонин почувствовал его, почуял и чтобы ему понравилось, как пахнет Чан. А потом он целовал Чонина. Никогда не мог удержаться. Потому что сильный и мужественный, уверенный в себе и умеющий так гордо и смело смотреть в глаза трудностям Ян Чонин в его руках был таким послушным, таким податливым, что Чана всерьёз накрывало от одного этого ощущения. Он мял тёплые губы своего беты, ласкал его язык своим, мягко и нежно прикусывал ему челюсть и лизал шею. — Хочу тебя, — шептал ему Чан. — Погоди… — задыхался в ответ Чонин. — Скоро… ты получишь всё скоро… Обещаю, Чани, обещаю… Мы будем… вместе все… скоро… — Он вырывался, едва Чан, зверея, начинал лапать его всерьёз или, забывая о своих ранах, пытался завалить под себя на постель, и, наскоро поцеловав альфу в губы, не оборачиваясь, скрывался за дверью. Чан предполагал, что они его не трогают всерьёз, потому что берегут: всё-таки его раны были вполне заслуживающими внимания. Однако ему самому казалось, что, окажись он в их постели, разреши они ему делать с ними всё, что снилось ему тёмными коварными ночами — и он бы легко сбросил все свои повязи и кинулся бы в этот омут, не задумываясь. Но они лишь подманивали его, дразнили — один хитро, другой откровенно — и оставляли со смутным недовольством, раздражением неутолённого вожделения и огнём в груди, который с каждым днём горел всё ярче и грел всё ощутимее. Он хотел их обоих. Не просто хотел — жаждал. Заполучить в свои руки, покорить, смять и вылизать. А потом отыметь. Обоих. На глазах друг у друга — чтобы знали оба, кому принадлежат! Ночами он долго не мог уснуть, так как всё прислушивался к тишине за окном своего флигелька, боясь услышать уже знакомые ему стоны, вздохи и лёгкие дразнящие шлепки, которые бы значили, что они там, без него, любят друг друга на супружеском ложе. А может, он хотел это услышать? И снова, как это уже было, метнуться из флигеля к ним под окна, жадно дышать кисло-сладкой умопомрачительно вкусной мимозой и ласкать себя, догоняясь хриплыми нежными стонами Чонина и его вскриками — более высокими, резкими, словно поражёнными, когда он подходил к пику. О, Чан изучил своих любимых, он мог сказать, что именно делает Чонин — лижет Феликсу или сосёт ему. И ему хотелось — ужасно, преступно, но страстно! — однажды увидеть и то и другое, чтобы они сделали это у него на глазах, специально для него, чтобы возбудить, потешить его этим зрелищем, а потом отдаться ему — покорно, по первому его зову! Он иногда боялся таких вот своих желаний, чувствуя в себе зверя, но… Но в эти ночи тишина оставалась неприкосновенной. Чан был уверен, что его хозяева не трахались, видимо, мирно засыпая в своей уютной постели. Которая стала бы ещё уютнее, если бы он туда пришёл! Он бы согрел их, он бы укрывал их своих теплом, он бы… он бы… Пока ему оставалось лишь перебирать в памяти день, вспоминать хищный прищур Феликсовых глаз и мягкие тихие стоны Чонина в поцелуй — и дрожать от сдерживаемых стонов, отчаянно лаская себя под одеялом.

***

Сегодня утром Чан наконец-то встал с постели, проявив неслыханное своеволие и воспротивившись желанию Феликса и дальше держать его во флигеле и освобождать от работы. Феликс был недоволен, ворчал и дулся, а Чонин лишь усмехался и поддразнивал мужа, говоря, что ему просто нравилось обхаживать Чана. — Ликси, отчего же ты так настаиваешь, — играл бровями бета, щурясь на краснеющего и отворачивающегося мужа, — неужели и впрямь Чан так уж болен? И должен лишь слабо вздыхать, когда ты ему перевязываешь грудь? Они, все втроём, сидели за завтраком в хозяйском доме, куда Чана, чуть сопротивляющегося, притащил тот же Чонин, выяснив, что больше валяться в постели тот не намерен. — Всё это ерунда, — бухтел Феликс, кидая недовольные взгляды на мягко улыбающегося и уплетающего творожный сытник за обе щёки Чана. — Рана на боку едва затянулась, какая ему работа? — А вот возьму-ка я его с собой в пекарню, — задорно подмигивая Чану, сказал вдруг Чонин. Чан замер и недоверчиво посмотрел на него, ища в его глазах шутку, но, кажется, бета был совершенно серьёзен. — Да, да, чего вы удивились? — Чан перевёл взгляд на Феликса и увидел, что тот тоже крайне удивлён мужней идеей. — Почему нет? Посидит у меня на козлах, мне сегодня через город мотаться к заёмщикам, а потом вообще в Ульстрик ехать, смотреть их изюм и курагу. — Вы хотите всё же отказаться от лавки Пёнов? — тут же вскинул глаза Феликс. — А я говорил, что они нас дурят! — Да, ты оказался прав с самого начала. Кстати, если ты хочешь вернуться к делам, я буду не против, твоя помощь мне тоже нужна. — Феликс радостно вскрикнул, закивал, а потом жадно уставился на мужа в ожидании подробностей. Чонин же, неторопливо наливая себе в кружку напиток, продолжил: — Мы три дня назад поймали их на мошенничестве с нашими заказами. — Он прихлебнул взвару. — Мм… Ликси, как же вкусно! Чёрт, надо побольше наварить этого, хочу это и зимой пить! Насуши черноплодки, ладно? — Да, да, — торопливо отмахнулся Феликс, — а скажи, как поймали-то? Видно было, что его очень интересует вопрос о мошенниках, и Чан про себя отметил, что, видимо, омега на самом деле соскучился по своим делам в пекарне, которые забросил из-за их общих страданий. Сейчас глаза Феликса блестели живым интересом, лицо выглядело словно более юным и таким прекрасным, что Чан не мог оторвать от него взгляда, забыв о завтраке. — Новый парень Джисона помог, — между тем неторопливо продолжил Чонин, чуть усмехаясь и поглядывая то на мужа, то на Чана, — его Ли фамилия. Он был у нас тогда как раз: Джисон его притащил едва не силком. Они вместе хотели ехать в торговые ряды, так этот… как же его называл Сонни? А, да, Хо этот его ждал. Ну, и между делом просто глянул в бумаги и увидел подлог. Этот чёртов Пён Соджок подтёр числа и получилось, что мы получили в два фунта меньше, чем заказывали, по той же цене. Да так умело, что даже я не сразу разглядел, хотя мне носом ткнули, представляешь? — Он снова хитро глянул на Чана, а потом откровенно мазнул ему пальцами по губам. — Хоть рот прикрой, а то слюной всё закапаешь! Чан вздрогнул и тут же смущённо прикрыл рот ладонью, наконец-то отрывая взгляд от лица Феликса. А тот удивлённо оглянул их Чонином и снова нетерпеливо затряс головой, требуя продолжения рассказа. Чонин отхлебнул взвару, крякнул от удовольствии и, посмеиваясь, снова заговорил: — А у этого красавчика, беты Джисона, глаз, видно, намётан. Лихо вычислил! Так и то: даром, что на конкурентов работает, честно Джисону всё показал и сказал. Сонни его едва не расцеловал: мы-то ищем, почему потери, уже полгода как! — Чонин усмехнулся и прищурился, словно что-то вспоминая. — Странный он у него. — Кто? — удивился Феликс, который уже заботливо накладывал Чану добавку сытника. — Джисон? — Нет, его парень, Хо. Он старше Сонни совсем не намного, а глаза у него. — Чонин вдруг поёжился. — Тоскливые-тоскливые. Джисон говорит, что у этого беты что-то там в прошлом было, о чём он не хочет рассказывать, но… — Чонин тяжело вздохнул. — А ещё он, кажется, кого-то ищет. Джисон только не знает кого, скрытничает этот бета, Сонни третирует. Ни да, ни нет не говорит. — Чонин снова вздохнул. — А только чем-то он зацепил нашего Хана, крепко так зацепил. Носится он за этим Ли, терпит от него всякое. А тот и улыбки ему не подарит. Красивый, как чёрт, что уж говорить, я таких красивых… — И тут он замер, быстро закрыл рот и опустил глаза, понимая, что явно ляпнул лишнего. — Красивый? — Голос Феликса был странно тонким, так что Чан, который от смущения не поднимал взгляда от тарелки, посмотрел на него с удивлением и увидел, что омега явно выбит из колеи. Он перевёл взгляд на Чонина и нахмурился. Что? — Кто красивый? — тихо спросил он. — Да никто не… — Бета, который помог с мошенниками, — упрямо надувая губы сказал Феликс. Он быстро встал и, раздражённо смахнул с груди крошки, развернулся, чтобы начать мыть посуду. Чан и Чонин посмотрели друг на друга, и Чан сузил глаза. Взгляд у Чонина был виноватым-виноватым, он делал его похожим на очаровательного пришибленного лисёнка, от его обычной насмешливой уверенности ничего не осталось в нём сейчас. И Чан, внутренне умилившись такому виду беты, всё равно поджал губы и укоризненно покачал головой. Сам он и не думал ревновать Чонина, но в сердце всё же подскрёбывало что-то, что помогало ему понять чувства Феликса. Чонин встал и, подойдя к сердито возящемуся у лохани мужу, обнял его со спины. — Ликси, — прошептал он, — Ликси, ну же… Ты-то ведь у меня самый красивый, ты же… — Я вернусь к делам пекарни, — рвано вздохнув, перебил его Феликс. — Я доверяю тебе и ничуть не боюсь. Но… — Прости, — снова прошептал Чонин и обнял его крепче. Они замерли так, тесно прижавшись друг к другу, и у Чана перехватило дыхание от того, как это было трогательно и… возбуждающе. Ему страшно хотелось присоединиться к ним, обнять поверх, чтобы обоих почувствовать у груди, но он не посмел. Это было что-то для них, а для Чана… Пока это было не для него. — Ну, что же, — смущённо покашливая, прервал их объятия Феликс и снова подсел за стол, а вслед за ним присел на своё место и Чонин. — Всё это хорошо, вот только я не понимаю, зачем вам, таким-то красивым, там ещё и Чан. Он ещё так бледен… — Голос омеги наполнился сладкого сочувствия, и он ласково огладил щёку тут же прикрывшего глаза Чана. — Пусть бы дома си… — Я бы поехал, — поспешно сказал Чан и прикусил губу, поняв, что перебил омегу. Тот сварливо поджал губы и чуть нахмурился, но Чонин ласково погладил его по руке и заискивающе заглянул ему в глаза. — Ну, чего ты? Съездит, развлечётся, что он всё сидит и сидит, как сыч, во дворе? — Он не сидит, — пробухтел Феликс, всё ещё дуя губу, — он вообще-то работает и… может, я бы тоже нашёл ему, чем мне помочь? Он кинул взгляд на Чана, и тот тут же заморгал и сказал, виновато косясь на него: — Ну, ладно, ладно, я могу и остаться, я… Мне и впрямь есть, чем тут… Доски там в сарае… — Нет уж! — мгновенно вскинулся Феликс. — Никаких досок! Никаких сараев! Поезжайте. Только… — Он замер, словно не решаясь сказать, но Чонин его понял. — Я сберегу его, — тихо сказал он, ласково поглаживая Феликса по руке и глядя на Чана с нежностью. — Не волнуйся, Ликси. Всего лишь небольшое развлечение для нашего… — Он умолк, и у Чана снова всё внутри встрепенулось горячим и сладким. Он во все глаза глядел на них и невольная глупая улыбка раздвигала ему губы. Они за него волнуются… переживают… Да ещё и похоже, что Феликс его… — Да, да! — вскрикнул Феликс на молчаливый вопрос обоих парней. — Ревную, и что? И они все втроём засмеялись. — Хотя бы всё в подробностях мне расскажешь потом, — ворчливо сказал Феликс, когда позже перематывал Чану плечо, — и чтобы до мелочей! И скажешь, что там ещё за парень у Джисона. Пусть Чонин тебе покажет. Прямо уж такой красавец, что ли? — Феликс гордо вздёрнул носик, и Чан снова едва не зарычал от того, каким милым и нежным выглядел этот омега сейчас. А Феликс между тем продолжал: — Может, он ещё и проходимец какой? В доверие втирается, а сам для своих хозяев работает? А Сонни наш, хотя и не овца наивная, конечно, но может и ошибиться, у него не так много опыта. Чан усмехнулся и, воровато оглянувшись и убедившись, что Чонин вышел на двор, притянул к себе Феликса одной рукой, вторую завёл ему в волосы на виске и чуть откинул ему голову назад. Заглянул в тут же широко открывшиеся глаза и прошептал: — Я всё сделаю, мой сладкий… никто не посмеет подойти к нашему бете, я тоже сохраню его для тебя. — И, будучи больше не в силах сдерживаться, впился в податливо раскрывавшиеся ему навстречу губы жадным поцелуем. Феликс глухо ухнул и томно, коротко простонал, ответил на поцелуй, обнял Чана за пояс и прижался к нему. Несколько долгих и жарких мгновений они целовались, безумно и сладко, забывая обо всём на свете, а потом стукнула входная дверь, и они отпрянули друг от друга, словно и впрямь боялись, что их застанет ревнивый Феликсов муж. Сами поняли, насколько нелепо вели себя, и засмеялись, с нежностью глядя друг другу в глаза. — Я… Я так тебя… — начал было Чан, не умея больше молчать, но в этот момент в комнату зашёл Чонин с сумками, так что Феликс отвёл глаза и залился краской. Хмыкнув, Чан быстро встал навстречу бете, загораживая от него омегу, и, подхватив Чонина под руку, повёл снова на двор запрягать повозку. И всё время, пока они шли и он слушал быструю речь Чонина, который рассказывал о том, что им предстоит сегодня, он облизывал губы, которые теперь имели вкус мимозной свежести и страсти. О, боги, как же он хотел Феликса! Как же они оба были ему нужны! И то, что надо было срочно что-то с этим делать, он теперь вот понимал с особой остротой.